Время дождей. Глава 14. Сумка

К четырём утра «Балтийская надежда» притихла той особенной судовой тишиной, которая бывает только перед ранним портовым началом: машина уже не гнала корпус через открытое море, привычная качка почти исчезла, за иллюминатором мерцали редкие огни берега, а в коридорах слышались лишь отдельные шаги тех, кому по службе всё равно приходилось бодрствовать. Артём лежал на диване с открытыми глазами и уже давно не пытался уснуть, потому что каждый раз, когда веки наконец тяжелели, в голове возникала одна и та же картина — сумка у борта, Саня внизу, несколько коротких минут, на протяжении которых он сам уже ничем не сможет помочь Нае.
Всё, что можно было подготовить заранее, они подготовили ещё вечером. Сумка Андрея стояла у шкафа, записка для Сани лежала под телефоном, а Ная знала, что после передачи должна молчать до тех пор, пока именно Александр не окажется с ней наедине и не выпустит её сам. Артём понимал, что повторять это в десятый раз бессмысленно, однако молчать тоже было трудно: иногда человек начинает снова объяснять уже понятное не потому, что собеседник не понял, а потому, что самому страшно отпустить ситуацию из собственных рук.
Ная, как выяснилось, тоже не спала. Когда Артём поднялся и включил маленькую лампу у стола, она повернулась к нему почти сразу, и по её взгляду стало понятно, что все оставшиеся часы она так же, как и он, просто ждала утра. За последние дни в ней появилось странное спокойствие: не то беззаботное, которое бывает, когда опасность миновала, а другое, взрослое и тяжёлое, когда человек уже знает цену страху и потому не тратит силы на каждую новую тревогу.
— Скоро? — спросила она, показав на часы и на сумку.
Артём кивнул, стараясь не показать, насколько самому тяжело произнести это спокойно:
— Скоро.
Он налил ей немного воды, сам сделал кофе и сел рядом. Некоторое время они просто молчали, потому что обо всём главном уже поговорили накануне. Потом Артём всё-таки взял телефон и написал лишь то, что считал необходимым напомнить: «Когда окажешься у Александра, слушай его. Он может сначала ругаться и ничего не понимать, но он мой друг. Оставайся у него в каюте и жди меня. Вечером я приеду на Лейтенанта Шмидта».
Ная прочитала, потом подняла глаза и тихо, с заметным акцентом, но совершенно понятно сказала по-русски:
— Я жду.
Эти два слова неожиданно успокоили Артёма сильнее, чем любые длинные заверения. Он уже собирался убрать телефон, когда Ная сама попросила переводчик и несколько секунд печатала, подбирая фразу. На экране появилось: «После всего, что уже было, несколько минут в тесноте не самое страшное. Я боюсь только, что нас остановят и всё начнётся снова».
Артём перечитал и почувствовал знакомую тяжесть в груди. Вчера он говорил ей о возможном задержании, о возвращении в Нигерию и о том, что для него самого эта история тоже может закончиться очень серьёзно, вплоть до уголовных последствий. Сейчас не хотелось снова пугать её теми же словами, поэтому он только накрыл её руку ладонью и ответил без переводчика, медленно и отчётливо, чтобы она хотя бы по интонации поняла смысл:
— Поэтому мы сегодня всё закончим. Ты уйдёшь с судна, я спишусь, а вечером приеду за тобой. Дальше будем разбираться уже вместе.
Ная не поняла каждое слово, но последнее — «вместе» — узнала. Она едва заметно улыбнулась и сжала его пальцы.
Когда подошло время, Артём не стал растягивать прощание с каютой и превращать несколько минут в отдельное испытание. Ная сняла тёплую кофту, чтобы внутри было свободнее, аккуратно убрала записку Кунле в карман одежды и сама подошла к сумке. Вчерашняя примерка доказала, что на короткое время она помещается, но сегодня всё ощущалось иначе, потому что теперь это была не репетиция. Артём помог ей устроиться, стараясь не смотреть на происходящее как на что-то унизительное или страшное; это был всего лишь последний тесный коридор между судном и берегом, который им почему-то выпало пройти именно так.
Перед тем как закрыть сумку, он задержался. Ная смотрела на него снизу вверх, и в её лице не было паники, только полное доверие, от которого Артёму всякий раз становилось не легче, а тяжелее. Ему вдруг захотелось ещё раз попросить прощения, ещё раз объяснить, что другого выхода он не нашёл, однако вчера она уже ответила на это, и повторять те же слова означало снова перекладывать на неё собственное чувство вины.
— Вечером, — сказал он и показал на часы, затем на себя. — Я.
Ная кивнула, словно закрепляя договорённость уже не словами, а самим этим движением.
— Артём вечером.
— Да. Обязательно.
Она потянулась и на секунду коснулась его запястья, словно именно этим коротким движением ставила точку в разговоре. Артём медленно закрыл сумку и ещё некоторое время сидел рядом, прислушиваясь к тишине внутри. Никакого движения, никакого звука. Ная уже выполняла то, о чём он просил.
Через несколько минут за бортом послышались знакомые рабочие голоса. Артём подошёл к иллюминатору и увидел внизу огни подходящего судна; почти сразу по внутренней связи прошла информация, что льяльщик подошёл для обслуживания. Вот теперь всё перестало быть планом на бумаге и окончательно превратилось в реальность.
Он надел куртку, ещё раз проверил коридор и взялся за ручки сумки. Вес ощущался непривычно, но не настолько, чтобы со стороны это выглядело невероятно: моряки и не такие баулы таскали на смену, набивая их формой, обувью, подарками и тем непостижимым набором вещей, без которого почему-то невозможно прожить несколько месяцев в рейсе. Гораздо труднее было заставить себя обращаться с сумкой именно как с багажом, не придерживать лишний раз, не замедляться на поворотах и не показывать лицом, что внутри находится человек.
На палубе пахло холодной водой, мокрым металлом и Петербургом. До рассвета оставалось совсем немного, над портом висело низкое серое небо, а внизу у борта уже шло обычное обслуживание, знакомое до мелочей и потому особенно удобное своей будничностью. Никто не смотрел на Артёма больше, чем требовалось; у каждого были свои задачи, свои разговоры и своё утро.
Саня появился внизу почти сразу, поднял голову, заметил Артёма и махнул рукой, после чего, как будто речь шла о самом обычном утре, крикнул:
— Ну что, списанец, нажил добра?
— Мало нажил, поэтому сам тащу, — ответил Артём, стараясь говорить обычным голосом.
— Я же говорил, надо было всю жизнь воровать понемногу, тогда бы к сорока годам человеком стал.
— Поздно учишь.
Такая перепалка неожиданно помогла. Пока Саня шутил привычным тоном, происходящее переставало казаться сценой, вокруг которой весь порт обязан замереть. Артём закрепил сумку для передачи, дождался удобного момента и осторожно смайнал её вниз. В эти несколько секунд сердце стучало так сильно, что он почти не слышал окружающего шума, хотя внешне всё выглядело предельно обыкновенно: с большого судна на находившийся у борта льяльщик передавали личные вещи списывающегося моряка.
Саня принял сумку, поставил её на палубу и, сразу подняв голову, без всякого подозрения усмехнулся:
— Тяжёлая, зараза. Ты чего туда напихал?
— Всё нажитое непосильным трудом.
— Судя по весу, ты всё-таки воровал.
Артём усмехнулся, достал сложенную записку, показал её другу и бросил вниз:
— Сань, лови.
Саня поймал бумагу одной рукой и вопросительно посмотрел наверх, уже почувствовав, что обычной передачей вещей дело не ограничивается.
— Это ещё что?
Артём посмотрел по сторонам и, убедившись, что их разговор никого особенно не интересует, ответил уже без улыбки:
— Прочитай в каюте до того, как откроешь сумку. И ничему не удивляйся.
На лице Сани сначала появилась привычная насмешка, однако уже через мгновение она исчезла, уступив место настороженности.
— Тёма, что ты творишь?
— В каюте прочитай. Пожалуйста.
— Ты мне сейчас совсем не нравишься.
— Знаю. Вечером всё объясню.
Саня несколько секунд смотрел на него снизу, будто пытался по лицу понять то, чего Артём намеренно не говорил вслух. Затем сунул записку в карман, взял сумку и коротко кивнул.
— Ладно. Но вечером ты от меня никуда не денешься.
— Не собираюсь.
Артём проводил его взглядом и впервые за всё утро почувствовал настоящий страх не за себя и даже не за Наю, а за дружбу, которую сейчас использовал почти как инструмент. Саня согласился принять обычный багаж и не давал согласия становиться участником чужой истории. Артём сознательно лишил его возможности сказать «нет», потому что заранее боялся именно этого ответа. Можно было сколько угодно оправдывать себя обстоятельствами, но нечестность от этого не исчезала.
Теперь оставалось надеяться только на то, что Саня сначала поможет, а уже потом справедливо пошлёт его ко всем чертям.
***
До своей каюты Саня дошёл с ощущением, что в происходящем есть какая-то неприятная недосказанность. Артёма он знал слишком давно, чтобы не заметить, когда тот делает вид, будто всё нормально; сегодняшнее выражение лица другу не шло совершенно. Обычные вещи не сопровождают записками со словами «ничему не удивляйся», и если Тёма решил устроить какую-нибудь идиотскую шутку в пять утра, то выбрал для неё удивительно нервную манеру исполнения.
Саня поставил сумку на пол, закрыл дверь каюты и только после этого достал сложенный лист. Первые две строчки заставили его нахмуриться, следующие — перечитать всё сначала.
«Саня, не ори и сначала закрой дверь. В сумке девушка. Её зовут Ная. Она не опасна и почти не говорит по-русски. Просто выпусти её, дай воды и пусть остаётся в твоей каюте до вечера. Никому ничего не говори и, пожалуйста, не звони мне сейчас. Я приеду и всё объясню лично. Поверь мне хотя бы до вечера. Тёма».
Саня дочитал, медленно опустил бумагу и несколько секунд просто смотрел перед собой, словно мозг отказывался принимать столь нелепое сочетание слов. Потом перевёл взгляд на сумку, ещё раз на записку и тихо, с совершенно искренним изумлением произнёс:
— Твою мать... Он чё, дебил, что ли?
Из сумки не донеслось ни звука, и именно это молчание почему-то окончательно убедило его, что записка не шутка. Если бы внутри лежало что-то обычное, ситуация давно разрешилась бы смехом; если там действительно находился человек, то этот человек, судя по всему, очень старался выполнить приказ Артёма и не выдавать себя даже сейчас.
Саня машинально проверил дверь, хотя только что сам её закрыл, затем присел рядом с сумкой и несколько секунд не решался коснуться молнии. В голове одна за другой возникали версии, и каждая следующая казалась хуже предыдущей: нелегалка, полиция, пограничники, какие-то африканские разборки, Тёмка окончательно съехал с катушек после Светки. Единственное, в чём Саня был уверен, — если Артём дошёл до того, что передал ему живого человека вместо объяснений, история должна быть серьёзной.
Наконец Саня медленно потянул молнию и расстегнул сумку. Сначала появились тёмные волосы, затем Ная медленно подняла голову и посмотрела на незнакомого мужчину. Несколько секунд оба молчали, одинаково не понимая, с чего вообще начинают разговор люди, познакомившиеся при подобных обстоятельствах.
Первым тишину нарушил Саня, который всё ещё пытался уложить происходящее в голове:
— Приехали. Вот это подстава... Ну привет. Ты кто и как тебя величать?
Ная уловила только приветственную интонацию и осторожно выбралась наружу. После тесноты она не сразу смогла нормально разогнуться, поэтому Саня машинально протянул руку и помог встать. Девушка оказалась совсем небольшой, гораздо моложе, чем он почему-то успел представить, и смотрела на него настороженно, но без того животного страха, которого он ожидал увидеть.
— Ная? — вспомнил он имя из записки.
Она сразу кивнула и тихо повторила:
— Naya.
Тогда Саня, стараясь хоть как-то вернуть происходящему человеческую нормальность, показал на себя.
— Александр. Саня.
— Alexander.
— Ну, уже хорошо. Хоть знакомство состоялось.
Он заметил, что Ная оглянулась на дверь, и сразу поднял ладонь, показывая, что выходить не нужно. Потом указал на койку, налил воды и поставил стакан перед ней. Ная поняла жесты без перевода, села и выпила почти всё сразу.
Саня снова взял записку, покачал головой и с мрачной убеждённостью произнёс:
— Я его просто убью.
По тому, как Ная насторожилась от одной интонации, он понял, что прозвучало это слишком грозно.
— Не тебя, — тут же сказал он, увидев её лицо. — Тебя я вообще первый раз вижу. Твоего героя убью.
Конечно, она не поняла ни слова, поэтому Саня махнул рукой и достал телефон. Несколько минут ушло на то, чтобы через переводчик объяснить главное: она может оставаться здесь, выходить нельзя, Артём приедет вечером. При имени Артёма выражение её лица сразу изменилось, напряжение немного отпустило, и она спросила только одно — действительно ли он приедет.
— Приедет, — ответил Саня уже по-русски, а потом перевёл. — Куда он денется. Теперь точно приедет.
Ная впервые едва заметно улыбнулась, и эта короткая улыбка почему-то подействовала на Саню сильнее записки. Перед ним сидела не загадочная «девушка из сумки», не проблема и не безымянная нелегалка, а совершенно конкретный уставший человек, который явно пережил что-то настолько тяжёлое, что даже происходящее сейчас принимал почти без вопросов. Злость на Артёма никуда не исчезла, но стала другой: теперь Саня хотел не просто высказать другу всё, что думает, а сначала понять, каким образом тот вообще оказался в этой истории.
— Сиди здесь, — сказал он и для надёжности показал на койку. — Я сейчас вернусь. Никому не открывай.
Последнюю фразу пришлось перевести; Ная прочитала её, серьёзно кивнула и осталась на койке, а Саня, всё ещё с запиской в руке, вышел на палубу.
***
Артём увидел его почти сразу и по выражению лица понял всё ещё до того, как Саня поднял голову. Друг не устроил скандал, не позвал никого из экипажа и не начал махать запиской; он лишь нашёл Артёма взглядом и несколько секунд смотрел так, что весь предстоящий вечерний разговор можно было считать начавшимся уже сейчас.
Когда обстоятельства позволили им оказаться ближе, Саня негромко произнёс, почти не двигая губами:
— Ты вообще больной?
Артём виновато усмехнулся и, понимая, что другого ответа сейчас всё равно не даст, тихо сказал:
— Потом.
— Какое, к чёрту, потом? Ты мне живого человека привёз.
— Сань, пожалуйста. До вечера.
Саня сжал губы, оглянулся на своих, дождался, пока рядом никто не задержится, и ещё тише сказал:
— Она у меня. Всё нормально. Но вечером я жду объяснений от самого начала и до конца, понял?
— Понял.
— И даже не вздумай куда-нибудь пропасть.
— Не пропаду.
Саня покрутил пальцем у виска, после чего добавил уже с той привычной злой иронией, которая означала, что дружба пока всё-таки пережила первые пять минут потрясения:
— Ты попал, родной.
— Знаю.
— Нет, Тёма. Ты пока даже не представляешь насколько.
Несмотря на эти слова, Артём почувствовал такое облегчение, что едва удержался от улыбки. Главное было сказано между строк: «она у меня, всё нормально». Всё остальное действительно могло подождать до вечера.
Обслуживание продолжалось своим чередом. Люди занимались привычными делами, переговаривались, курили, спешили закончить своё до следующей задачи, и никто вокруг не подозревал, что в одной из кают Сани сидит девушка, ещё час назад находившаяся на «Балтийской надежде». Именно эта будничность казалась Артёму почти невероятной: столько дней вся его жизнь вращалась вокруг необходимости скрывать присутствие Наи, а теперь самый важный переход произошёл посреди обычного портового утра, не остановив вокруг ни одного человека.
Он старался не смотреть вниз слишком часто. Любое лишнее внимание к Саниному судну могло показаться странным, хотя разумом Артём понимал, что никому до него нет дела. И всё же привычка к постоянной осторожности за последние недели стала почти физической, поэтому он заставлял себя заниматься обычными обязанностями, отвечать на вопросы и не проверять каждые две минуты, всё ли в порядке.
Внутри постепенно закреплялась одна простая мысль: Ная больше не на «Балтийской надежде».
Она не сидит за панелью его каюты, не ждёт шагов в коридоре, не прячется от каждого чужого голоса. Между ними теперь был другой борт, несколько метров воды и человек, которому Артём доверял настолько, что позволил себе совершить по отношению к нему почти непростительную вещь — поставить перед фактом.
И всё-таки Саня не предал, и Артём уже сейчас понимал, что этого утреннего молчаливого выбора друга не забудет никогда.
***
Вернувшись в каюту, Саня обнаружил Наю там же, где оставил. Она сидела на краю койки, держа стакан двумя руками, и при его появлении сразу вопросительно посмотрела на дверь, словно ждала вместе с ним кого-то ещё.
— Нет, Тёмы пока не будет, — сказал Саня и тут же поправился, понимая бессмысленность русской фразы. — Артём вечером.
Слово «вечером» Ная, кажется, уже знала; она кивнула и тихо повторила, будто проверяя его на слух:
— Вечером.
— Вот и отлично. А до вечера у нас с тобой культурная программа: сидишь здесь, никого не пугаешь, я делаю вид, что моя жизнь по-прежнему нормальная.
Ная ничего не поняла, но по тону догадалась, что угрозы нет. Саня нашёл печенье, чай, потом вспомнил, что девушка, вероятно, давно нормально не ела, и принёс из своих запасов то, что можно было съесть без лишних вопросов. Она благодарила каждый раз так серьёзно, что ему становилось неловко.
Постепенно они научились обходиться почти без языка. Наю интересовало только несколько вещей: можно ли оставаться у иллюминатора, когда приедет Артём и не нужно ли снова куда-то прятаться. Саня через переводчик объяснил, что пока дверь закрыта, она может спокойно сидеть в каюте, но выходить в коридор нельзя. На последний вопрос он ответил не сразу, потому что понятия не имел, что Тёмка придумал дальше, а обещать чужому человеку спокойную жизнь после сегодняшнего утра казалось слишком смело.
— Здесь пока спокойно, — наконец написал он. — Остальное спросишь у Артёма вечером.
Ная прочитала и согласилась без споров, после чего Саня сел напротив и впервые позволил себе рассмотреть её внимательнее. Под глазами лежали тени, движения оставались осторожными, а в том, как она реагировала на случайный шум за дверью, чувствовалась не обычная нервозность, а привычка ожидать опасность. На запястье виднелся старый след, на лице почти не было косметики, одежда сидела чужой и явно принадлежала не ей. Вся эта совокупность мелочей рассказывала о случившемся больше, чем Артёмова записка.
Саня достал телефон и через переводчик задал единственный вопрос, который теперь действительно имел значение: помог ли ей Артём. Ная долго смотрела на экран, будто сам вопрос был слишком маленьким для ответа, который требовался, затем набрала всего три слова: «Он спас меня». Саня перечитал короткую фразу и больше ни о чём не спрашивал.
Теперь становилось понятно хотя бы одно: вечером история будет действительно серьёзной.
***
К тому времени, когда обслуживание подошло к концу, над портом уже полностью рассвело. Холодный утренний свет сделал воду почти стальной, на мокрых палубах блестели редкие капли, а город за портовыми сооружениями постепенно просыпался своей обычной жизнью. Для экипажа «Балтийской надежды» день только начинался; у Артёма впереди оставались передача дел, сменщик, документы и официальное списание, однако всё это теперь воспринималось почти второстепенно.
Он вышел на палубу, когда судно Сани начало готовиться к отходу. Друг показался снаружи, посмотрел наверх и коротко кивнул. Никаких жестов больше не требовалось: Ная внутри, она в безопасности, вечером они встретятся на Лейтенанта Шмидта.
Через несколько минут судно медленно отошло от борта, а Артём стоял у леера и смотрел вслед, стараясь не делать этого слишком демонстративно. Расстояние росло постепенно — несколько метров воды, потом десятки, и впервые с того утра в Лагосе Ная физически находилась так далеко от него, что он уже не мог открыть дверь, проверить, всё ли в порядке, принести воды или просто услышать её голос.
Странно, но именно эта беспомощность приносила облегчение. До сих пор безопасность Наи полностью зависела от его способности держать её рядом и прятать; теперь первый раз нужно было доверить её другому человеку, а самому закончить то, что ещё связывало с судном. Если всё пойдёт по плану, вечером он сойдёт на берег уже окончательно и приедет к Сане не как моряк, тайком прячущий человека на борту, а как обычный человек, которому предстоит понять, что делать с их общей жизнью дальше.
Слово «общей» возникло неожиданно, и Артём сам усмехнулся собственной мысли. Ещё рано, слишком рано называть так то, что происходило между ними: у Наи не было документов, у него самого не существовало плана дальше ближайшего вечера, а впереди наверняка ждали проблемы, о которых он пока даже не подозревал. И всё же после всех дней, проведённых рядом, представить, что вечером он просто заберёт девушку и на этом его участие закончится, уже не получалось; тем временем судно Сани уходило всё дальше среди портовых огней и серой воды, будто унося с собой ту часть жизни Артёма, которая за последние недели незаметно стала для него важнее собственной безопасности.
Артём смотрел вслед до тех пор, пока оно не перестало выделяться среди других небольших судов, после чего медленно вернулся в надстройку. В его каюте впервые за долгое время действительно никого не было: пустая койка, стол, открытый шкаф, место у стены, где ещё ночью лежала Андреева сумка. Даже воздух будто стал другим.
Он подошёл к переборке и машинально коснулся её рукой, вспомнив первый день, когда в панике пытался понять, куда спрятать совершенно чужую девушку, свалившуюся на него вместе со всеми своими бедами. Тогда он мечтал лишь об одном — чтобы эта история каким-нибудь чудом закончилась и жизнь снова стала понятной.
Чудо, похоже, действительно произошло, только понятнее жизнь от этого почему-то не стала.
А на судне, уходившем от «Балтийской надежды», Ная сидела возле маленького иллюминатора и смотрела, как высокий борт постепенно остаётся позади. Она не могла видеть Артёма среди людей наверху и всё равно продолжала искать его взглядом до последнего, пока расстояние не превратило фигуры на палубе в тёмные точки.
Потом достала из кармана записку Кунле, осторожно разгладила её на коленях и несколько секунд смотрела на знакомые строки. Он велел ей спасаться. Тогда, в Лагосе, это слово означало только одно — бежать как можно дальше, не думая о завтра. Теперь впервые появлялось ощущение, что бег когда-нибудь всё-таки может закончиться.
Ная прижала записку к ладони и снова посмотрела в окно. «Балтийская надежда» оставалась позади, впереди были Петербург, чужой город, холод, неизвестность и человек, который обещал приехать вечером; из всего этого Ная была по-настоящему уверена только в последнем, и пока ей этого было достаточно.
Продолжение следует…