Марина Цветаева и Арсений Тарковский

Марина Цветаева и Арсений Тарковский встретились, когда ей было сорок семь, а ему тридцать два.
 Она вернулась из эмиграции в пустоту: муж и дочь арестованы, сын-подросток, чужие углы, переводы ради хлеба. Он был молод, красив, только что перевёл туркменского поэта Кемине и боготворил её стихи. Это сочетание — её бездны и его восторга — и стало тем, что позже назовут «последней любовью» Цветаевой, хотя слово «любовь» здесь слишком простое, почти пошлое для того, что происходило.

Началось с письма. Она послала ему несколько добрых слов о переводах, он ответил. Потом была встреча у переводчицы Нины Яковлевой. Яковлева вспоминала, как вышла из комнаты, а вернувшись, застала их рядом на диване: «По их взволнованным лицам я поняла: так было у Дункан с Есениным. Встретились. Взметнулись. Метнулись. Поэт к поэту». В этих словах есть и правда, и лёгкая литературность, которой сама Цветаева не вынесла бы. Но что-то действительно взметнулось.

Она писала ему тогда, в конце апреля или начале мая сорокового:
 «Скоро я Вас позову в гости — вечерком — послушать стихи (мои), из будущей книги… Я бы очень просила Вас этого моего письмеца никому не показывать, я — человек уединённый, и я пишу — Вам — зачем Вам другие?»
 И дальше, с той обезоруживающей прямотой, которая была и кокетством, и приговором:
«Всякая рукопись беззащитна. Я вся — рукопись». Это письмо — не дружеская записка, как бы она ни настаивала на дружбе. В нём слышен голос женщины, которая уже давно не выбирала, кому и как открываться, потому что выбирать было не из кого.

Они гуляли по Москве — по её любимым местам, в Трёхпрудный переулок, к музею, созданному её отцом. Читали друг другу стихи взахлёб, на ходу. Он был из тех, кто умел слушать, и это, может быть, было важнее всего.
 Цветаева тогда говорила о себе:
 «Я, когда не люблю, — не я… Я так давно — не я…». Тарковский возвращал ей ощущение того, что она ещё есть.

Но между ними очень скоро встало стихотворение.
Он написал «Стол накрыт на шестерых…» — о воображаемом ужине с дорогими тенями, с отцом, с братом, с той, кого любили двенадцать лет назад. И прочёл его при гостях.
Цветаева услышала в этом не поэтическую фантазию, а счёт: на столе шесть приборов, а её, седьмой, среди них нет. Она ответила стихами, которые стали её последними:

«Всё повторяю первый стих
 И всё переправляю слово:
 — Я стол накрыл на шестерых…
 Ты одного забыл — седьмого».

Это не была ссора из-за невнимательности. Это была ссора о том, кто кому какую комнату оставил в своей жизни. Она требовала всего — «полсердца — пожалуйста, но ведь не все, а ей отдай и лёгкие, и печёнку, и селезёнку», — признавался он позже. Он не мог отдать всего. У него была семья, был свой страх перед её «чернокнижничеством», была, наконец, молодость, которая не умеет жить в чужой трагедии постоянно.

Он вспоминал, как она позвонила ему в четыре утра:
«Вы знаете, я нашла у себя ваш платок!» — и приехала, потому что на платке была метка «А. Т.». «Я тоже — немного (боялся). Ведь она была чуть-чуть чернокнижница», — говорил он. В этом «чуть-чуть» — весь Тарковский: он понимал её природу, но держался на расстоянии, которое она называла изменой.

В августе сорок первого она уехала в Елабугу. Он узнал о её смерти в Москве, в первых числах сентября, перед отправкой на фронт. Позже он написал:
«Для меня это было как голос из гроба» — о её последнем стихотворении, которое дошло до него уже после её гибели.
Он прожил долгую жизнь, стал классиком, но эта вина не ушла.
 «Отошёл от неё в самое неподходящее, в самое чёрное для неё время. Не знаю, простит ли мне Господь, но до конца своих дней не прощу себе…».

Стихи о ней он писал десятилетиями. В шестьдесят третьем — «Марина стирает бельё»:
 «В гордыне шипучую пену
 Рабочие руки её
 Швыряют на голую стену».
 Он вспоминал не икону, не музу, а живую женщину у таза, с упрямо отброшенной со лба прядью, в комнате, где за окном уже гудит самолёт и воет сирена. Он оставил её такой — не памятником, а человеком, который стирает бельё и не знает, что через два месяца всё кончится.

Инна Лиснянская вспоминала, как Тарковский говорил о Цветаевой «чрезвычайно деликатно», и тогда она не знала, что их связывали «не только дружеские чувства». Он всю жизнь говорил о ней с той осторожностью, с какой говорят о боли, которую не имеют права присвоить. Их отношения не были романом в том смысле, в каком любят считать романы. Это была встреча двух поэтов, в которой один был уже на краю, а другой ещё не знал, что край существует. И то, что осталось, — не история любви, а несколько писем, несколько прогулок и стихи, в которых она всё ещё стоит у окна, а он всё ещё не может простить себе, что ушёл.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал