Пепел на берёзах

ГЛАВА 1. ПЛАЧ ПО МЁРТВОМУ МАЛЬЧИКУ
Зима не уходила даже летом.
В Тихих Бродах это знали все. Снег лежал на полях до мая, а в июне с крыш всё ещё свисали сосульки, длинные и прозрачные, как пальцы утопленников. Люди говорили: «Морана недоела». И крестились на восток, где за лесом вставало бледное, будто выцветшее солнце.
Я сидела у гроба и смотрела на лицо мёртвого мальчика.
Его звали Митя. Семь лет. Сын кузнеца. Он утонул в проруби на прошлой неделе — поскользнулся, возвращаясь с рыбалки. Лёд был тонкий, весенний, но река ещё не вскрылась. Митя провалился, и течение утащило его под корягу. Нашли только вчера. Тело разбухло, посинело, но лицо осталось детским. Я видела много мёртвых. У них всегда одинаковые лица — спокойные, будто они наконец поняли что-то важное и не собираются делиться.
В избе пахло воском и полынью. Мать Мити, Марфа, сидела в углу и не плакала. У неё уже не было слёз. Она смотрела в стену, и я знала этот взгляд. Так смотрят те, кто уже умер внутри, но ещё не понял этого.
Я поправила платок на голове и начала.
Плач — это не песня. Это разговор. Ты говоришь с мёртвым, как будто он живой. Ты называешь его по имени, вспоминаешь, как он смеялся, как боялся темноты, как держал ложку в кулаке, а не как взрослый. Ты говоришь, что мир без него стал хуже. И ты плачешь. Не за него — за себя. Потому что мёртвому уже всё равно, а живым ещё нет.
Я знала Митю. Он бегал по деревне босиком даже зимой, и мать ругала его, а он смеялся. Он приносил мне одуванчики, когда они ещё цвели, — жёлтые, липкие, с чёрными точками на стеблях. «Ася, — говорил он, — это тебе. Ты красивая». Ему было семь. Он не понимал, что говорит.
Я начала петь.
«Митя, Митенька, куда ты ушёл?
Куда ты ушёл, от кого, зачем?
Мать твоя плачет, отец твой молчит,
А речка твоя всё течёт и течёт...»
Голос шёл из груди, низкий, ровный. Я не думала о словах. Слова приходили сами. Так бывает, когда плачешь по-настоящему — не подбираешь, а просто открываешь рот, и оттуда льётся то, что копилось годами. Я пела, и изба наполнялась чем-то тяжёлым, как вода.
Люди слушали. Кто-то всхлипывал. Кто-то крестился. Марфа не двигалась.
Я закрыла глаза.
И тогда услышала.
Не голос Мити. Не плач матери. Не ветер в трубе.
Женский голос.
Он шёл из-под земли. Не из могилы — из глубины, из-под пола, из-под фундамента, из-под самой деревни. Он был старый. Не по возрасту — по времени. Как будто говорила не женщина, а сама земля, если бы у земли был голос.
«Найди меня, — сказал голос. — Пока не поздно».
Я сбилась.
Слова плача застряли в горле. Я замолчала, и в избе повисла тишина — тяжёлая, как мокрый снег. Люди посмотрели на меня. Кто-то прошептал: «Что случилось?» Марфа наконец повернула голову и посмотрела мне в глаза. В её взгляде не было вопроса. Только усталость.
— Простите, — сказала я. — Устала.
Я закончила обряд быстро, как могла. Слова шли, но голос из-под земли не уходил. Он звучал фоном, как второй слой реальности. Я слышала его, когда говорила. Слышала, когда молчала. Слышала, когда кто-то из женщин начал голосить, подхватывая плач.
После похорон я вышла на улицу.
Было холодно. Солнце висело низко, красное, как раскалённый гвоздь. Берёзы за околицей стояли белые, голые, будто скелеты. Я смотрела на них и чувствовала, что голос не ушёл. Он был здесь. В ветре. В скрипе деревьев. В хрусте снега под ногами.
Я подошла к ближайшей берёзе.
Она была старая. Кора потрескалась, как кожа на руках старухи. Я положила ладонь на ствол — просто так, чтобы почувствовать что-то живое. Дерево было холодным.
И тогда кора треснула.
Прямо под моей рукой. Разошлась, как губы, и на белой поверхности проступило слово. Не вырезанное, не написанное — проступившее. Как будто дерево вспотело буквами.
ЖИВА.
Я отшатнулась.
Слово было чёрным, как смола. Оно не стиралось. Я потёрла его рукавом — оно осталось. Я попробовала содрать кору ногтем — она не поддавалась. Слово было внутри дерева. Оно росло оттуда.
Я стояла и смотрела на него, и в голове было пусто. Я не знала, что это значит. Жива — это имя. Но чьё? Я знала только одно: так звали богиню. Ту, которую убили триста лет назад. Ту, о которой запрещено говорить.
Я посмотрела на свою руку.
На внутренней стороне запястья, там, где кожа тонкая и видны вены, появилась белая полоса. Длинная, узкая, как след от берёзового прута. Она не болела. Она просто была. Как будто кто-то нарисовал её на мне, пока я не смотрела.
Я сжала кулак. Полоса осталась.
Дома я никому ничего не сказала.
У меня была своя изба — маленькая, на краю деревни, у самого леса. Я жила одна. Мать исчезла, когда мне было семь. Отец... отца я не помнила. Не потому что забыла — потому что его никогда не было. По крайней мере, в моей жизни. Мать никогда о нём не говорила. А потом исчезла сама.
Я сидела на печи и смотрела на огонь. Пламя было живым, оно двигалось, дышало. Я думала о голосе. О слове. О полосе на руке.
Я не хотела быть слышащей. Слышащие — это еретики. Их сжигают. Блюстители приходят ночью, забирают их, и больше никто не видит этих людей. В деревне говорили: «Слышащая — это дерево, которое ещё не посадили». Я не хотела быть деревом.
Но голос был. И он был настоящий.
Я закрыла глаза и попробовала вспомнить что-то хорошее. Что-то, что было до этого дня. Мамины руки. Как она заплетала мне косу. Как пела мне колыбельные. Как говорила: «Ты у меня особенная, Ася. Ты слышишь то, что другие не слышат».
Я не помнила её лица.
Я помнила голос. Помнила руки. Помнила запах — полынь и мёд. Но лицо... лицо было белым пятном. Как будто кто-то стёр его.
Я открыла глаза.
На руке было две полосы. Вторая появилась, пока я сидела. Я не заметила, когда.
Я встала. Подошла к окну. За стеклом была ночь. Берёзы стояли в темноте, белые, как кости. Ветер шевелил их ветви, и мне показалось, что они машут мне. Зовут.
Я задернула занавеску.
Легла спать, но не спала. Я лежала и слушала. Голос не уходил. Он стал тише, но не исчез. Он был как далёкий зов — не слова, а ощущение. Найди меня. Найди меня. Найди меня.
Под утро я забылась тяжёлым сном.
Мне приснилась женщина. Она стояла в поле, среди берёз, и смотрела на меня. Лица не было видно — только силуэт. Она протянула руку и сказала:
— Ты уже это делала. Ты просто не помнишь.
Я проснулась от стука в дверь.
На улице кричали. Я вскочила, накинула шубу, подбежала к окну.
На площади, перед домом старосты, стояли трое. В серых плащах. С посохами, обвитыми железом. Я знала, кто это. Все знали.
Блюстители.
Они пришли за мной.
---
ГЛАВА 2. БЛЮСТИТЕЛИ
Я не стала ждать.
Схватила шубу, натянула сапоги, сунула в карман нож — тот, что остался от матери, с костяной рукоятью, — и выскользнула через заднюю дверь. Двор был пуст. Снег лежал нетронутый, ровный, как простыня. Я побежала к лесу, не оглядываясь.
За спиной кричали. Голоса были злые, но не панические. Блюстители не паникуют. Они приходят, как зима: тихо, методично, неизбежно. Я слышала, как кто-то забарабанил в мою дверь. Потом — треск. Они выломали её. У меня было не больше минуты.
Лес принял меня, как принимает вода — сразу, без вопросов. Берёзы сомкнулись за спиной, и крики стали глуше. Я бежала по знакомой тропе, той, что вела к ручью, потом к оврагу, потом к старой охотничьей заимке. Я знала эти места с детства. Мать водила меня сюда, когда я была маленькой. Она говорила: «Запомни, Ася. Лес — это не враг. Лес — это укрытие. Но только если ты умеешь слушать».
Я не умела слушать. Тогда.
Сейчас — умела. Слишком хорошо.
Голос из-под земли не уходил. Он стал тише, но не исчез. Он был как второй слой тишины — под снегом, под корнями, подо мхом. Найди меня. Я бежала, и он бежал со мной.
Я не заметила, как упала.
Просто в какой-то момент нога провалилась в засыпанную снегом яму, и я полетела вниз, в холод, в белое. Ударилась плечом о корягу. Вскрикнула. Попыталась встать — и не смогла. Нога застряла между корнями, крепко, как в капкане.
Я дёргала, тянула, но только сильнее застревала. Снег набился в рукава, в сапоги, за шиворот. Пальцы немели. Я слышала, как Блюстители идут по лесу. Они не кричали. Они просто шли. Ровно, спокойно, как будто знали, что я никуда не денусь.
Я закрыла глаза. В голове было пусто. Только голос: Найди меня.
— Не сейчас, — прошептала я. — Я не могу. Я не знаю как.
— Тогда не двигайся.
Голос был мужской. Не из-под земли. Сзади.
Я обернулась так резко, что плечо прострелило болью. На краю ямы стоял человек. Молодой, лет двадцати семи, в тёмном плаще, с мечом на боку. Лицо худое, усталое. Глаза серые, как снег перед дождём. Он не улыбался. Он вообще не выглядел как человек, который пришёл спасать.
— Кто ты? — спросила я.
— Тот, кто не хочет, чтобы тебя сожгли, — ответил он. — Сиди тихо.
Он спустился в яму — ловко, без лишних движений. Присел рядом, осмотрел мою ногу. Потом достал из-за пояса короткий нож и начал резать корни. Не спеша. Как будто у нас было время.
— Они близко, — сказала я.
— Знаю.
— Они убьют нас.
— Меня — вряд ли. Тебя — возможно.
Он перерезал последний корень. Нога освободилась. Я попыталась встать, но он удержал меня за плечо.
— Не так быстро. Сначала послушай.
Он говорил тихо, но чётко. Как человек, который привык отдавать приказы и не привык, чтобы их не выполняли.
— Блюстители идут по тропе. Их трое. Один — с собакой. Собака возьмёт след, если мы пойдём прямо. Поэтому мы пойдём не прямо. Мы пойдём через ручей. Вода сбивает запах. Потом — через овраг. Там есть нора, старая, медвежья. Мы переждём там до темноты. Поняла?
Я кивнула.
— Кто ты? — повторила я.
Он посмотрел на меня. Долго. Как будто решал, стоит ли говорить.
— Радомир, — сказал он. — Бывший Блюститель.
Я отшатнулась.
— Бывший?
— Бывший. Я сжёг не тех. Теперь ищу тех, кто ещё жив.
Он не улыбнулся. Не попытался меня успокоить. Просто смотрел. И в этом взгляде было что-то, чему я поверила. Не словам. Глазам.
— Идём, — сказал он. — Потом поговорим.
Мы шли через ручей.
Вода была ледяная, по колено. Радомир шёл первым, я — за ним, держась за его пояс. Он не оборачивался. Не проверял, иду ли я. Просто шёл. Уверенно, как будто знал этот лес лучше, чем я. Может, и знал. Блюстители много ходят по лесам.
Собака за спиной залаяла, потом замолчала. След пропал. Радомир не сказал «я же говорил». Он вообще ничего не сказал. Просто ускорил шаг.
Овраг был глубокий, заросший ольхой. Нора — у самого дна, под вывороченным пнём. Радомир отодвинул ветки, и мы влезли внутрь. Там было тесно и темно. Пахло землёй и старым зверем. Я села, прижавшись спиной к стенке. Радомир остался у входа, глядя наружу.
Мы молчали долго.
— Ты слышишь их, — сказал он наконец. Не спросил. Утвердил.
Я не ответила.
— Я знаю, как это выглядит, — продолжил он. — Голоса. Слова на коре. Полосы на руках. Ты думаешь, что сходишь с ума.
Я посмотрела на свои запястья. Три полосы. Три.
— Ты знаешь, что это? — спросила я.
— Знаю.
Он достал из-за пазухи книгу. Толстую, в кожаном переплёте, потрёпанную. Открыл. Страницы были исписаны мелким почерком. Имена. Даты. Места.
— Это Книга Имён, — сказал он. — Я веду её пять лет. Здесь все, кого сожгли Блюстители. Все, кого я не спас.
Он перелистнул несколько страниц. Остановился. Протянул мне.
— Посмотри.
Я взяла книгу. Взяла осторожно, как берут что-то живое. На странице, которую он открыл, было одно имя. Написано аккуратно, чернилами, чуть выцветшими от времени.
Ясна. Тихие Броды. Пропала без вести. Дочь — Ася.
Я смотрела на это имя. Читала. Перечитывала. В голове было тихо. Даже голос из-под земли замолчал. Как будто ждал.
— Это моя мать, — сказала я.
— Да.
— Она была слышащей?
— Да.
— И её...
— Её не сожгли. Она исчезла. За год до того, как ты родилась.
Я закрыла книгу. Положила на колени. Руки дрожали. Не от холода.
— Откуда ты знаешь?
— Я искал её. Долго. Она была одной из лучших. Она умела слушать богов так, как никто. А потом она нашла что-то. Что-то, что напугало даже её.
— Что?
Радомир помолчал. Потом сказал:
— Последнего живого бога.
Нора стала ещё теснее. Или это мне показалось. Воздух стал густым, как перед грозой.
— Это легенда, — сказала я. — Боги умерли. Все.
— Не все.
— Это сказки для детей.
— Тогда почему ты слышишь голос из-под земли? Почему на твоей руке полосы? Почему берёза написала твоё имя?
Я не ответила. Потому что не знала.
— Твоя мать искала его, — сказал Радомир. — Она хотела найти его раньше, чем это сделает Церковь. Она знала, что если бог проснётся неправильно, мир умрёт. Но она не успела.
— Что с ней случилось?
— Не знаю. Она исчезла. Как и многие. Но я знаю одно: она оставила след. И этот след ведёт к тебе.
Я посмотрела на него. В темноте норы его лицо было почти неразличимо. Только глаза. Серые. Усталые. И что-то ещё. Что-то, что я не могла назвать.
— Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой, — сказала я.
— Да.
— Куда?
— К Бабе Власьевне.
Я вздрогнула. Это имя знали все. Ведьма из Белолесья. Та, что живёт в избе на курьих костях. Та, что говорит с мёртвыми. Та, к которой ходят только отчаявшиеся.
— Она сумасшедшая, — сказала я.
— Она — единственная, кто знает правду, — ответил Радомир. — Твоя мать ходила к ней. Перед тем как исчезнуть.
Он замолчал. Снаружи было тихо. Блюстители ушли. Собака больше не лаяла.
— Я не обещаю, что ты выживешь, — сказал он. — Я не обещаю, что мы найдём ответы. Я обещаю только одно: если ты останешься здесь, они придут снова. И тогда никто тебя не спасёт.
Я смотрела на свои руки. Три белые полосы. Как берёзовая кора. Как метки. Как приговор.
— Хорошо, — сказала я. — Идём.
Радомир кивнул. Не улыбнулся. Не сказал «молодец». Просто встал и протянул мне руку.
Я взяла её. Ладонь была холодная. Но не ледяная.
Мы вышли из норы. Небо было серое, низкое. Снег снова начал падать — мелкий, редкий, как пепел.
— Баба Власьевна живёт в Белолесье, — сказал Радомир. — Это три дня пути. Если не будет задержек.
— А если будут?
— Тогда больше.
Он пошёл вперёд. Я — за ним. Лес сомкнулся за нашими спинами. Берёзы стояли белые, молчаливые. Но мне казалось, что они смотрят. И ждут.
Голос из-под земли больше не говорил. Но я знала: он не ушёл. Он просто затаился. Как зверь перед прыжком.
Мы шли на север. Туда, где зима никогда не заканчивается. Туда, где живёт ведьма на курьих ногах. Туда, где моя мать нашла что-то, что её сломало.
Я не знала, что найду там. Я знала только одно: назад дороги нет.
---
ГЛАВА 3. ДОМ НА КУРЬИХ КОСТЯХ
Белолесье началось на третий день.
Сначала это была просто перемена в воздухе. Лес стал тише. Не спокойнее — именно тише. Как будто кто-то убрал звук. Птицы исчезли. Ветер стих. Даже снег перестал скрипеть под ногами. Мы шли по белой земле, и она молчала.
— Дальше, — сказал Радомир.
— Что дальше?
— Мы входим.
Я не поняла, что он имеет в виду. А потом увидела.
Берёзы здесь были другие. Выше. Толще. Кора не белая — серебристая, как рыбья чешуя. И они стояли не как попало, а ровно, кругом, будто кто-то посадил их специально. В центре круга была поляна. На поляне — изба.
Она стояла на костях.
Я видела много странного. Я видела утопленников, вытащенных из проруби. Видела деревья, которые плакали смолой. Видела человека, который сгорел, но продолжал говорить, пока дым не съел его голос. Но такого я не видела никогда.
Кости были огромные. Не человеческие. Каждая — длиной в две меня. Они торчали из земли под углом, как ноги, и на них стояла изба — маленькая, чёрная, с одним окном. Окно светилось. Из трубы шёл дым. Пахло чем-то тёплым. Хлебом? Нет. Полынью. И мёдом.
— Это... — начала я.
— Да, — сказал Радомир.
— Это её дом?
— Да.
— Из чего он?
— Из богов.
Я посмотрела на кости. Ближе. На них были трещины. И в трещинах — что-то тёмное. Кровь? Смола? Я не хотела знать.
— Идём, — сказал Радомир. — Она нас ждёт.
— Откуда ты знаешь?
Он показал на окно. В нём стояла фигура. Маленькая, сгорбленная, в тёмном платке. Она не двигалась. Просто смотрела.
— Она всегда ждёт, — сказал Радомир. — Тех, кто должен прийти.
Мы подошли к двери. Радомир постучал. Три раза. Медленно.
Дверь открылась сама.
Внутри было тесно и тепло. Печь горела. На стенах висели пучки трав, корни, сушёные грибы. На полках стояли банки. В банках — что-то шевелилось. Я старалась не смотреть.
Баба Власьевна сидела за столом.
Она была старая. Не по возрасту — по времени. Как будто её сделали из коры и мха, а потом оставили под дождём на сто лет. Лицо — в морщинах, глубоких, как трещины в земле. Глаза — светлые, почти белые. Она смотрела на меня, и я чувствовала, что она видит не лицо. Она видит глубже.
— Ася, — сказала она. Не спросила. Назвала.
— Откуда вы...
— Садись. Есть будешь?
Я не хотела есть. Но села. Радомир остался стоять у двери. Власьевна налила мне отвар. Он был горький. Пах полынью.
— Пей, — сказала она. — Не отравишься. Пока.
Я выпила. Горло обожгло. Но внутри стало теплее.
Власьевна села напротив. Положила руки на стол. Руки были узловатые, как корни. На одном пальце — кольцо. Костяное. Я не хотела думать, из чего оно.
— Ты пахнешь весной, — сказала она. — Плохо.
— Почему плохо?
— Потому что сейчас зима. А весна — это то, что должно прийти. Не то, что уже здесь.
Она посмотрела на Радомира. Потом снова на меня.
— Он тебе рассказал?
— Про мать. Про то, что она искала.
— Про бога?
— Да.
Власьевна кивнула. Медленно. Как будто вспоминала что-то давнее.
— Твоя мать пришла ко мне, когда ты была в животе, — сказала она. — Она знала, что не успеет. Она просила меня защитить тебя. Я обещала.
— Вы её знали?
— Я её вырастила.
Я замолчала. В печи треснуло полено. Искры полетели вверх, в трубу.
— Она была слышащей, — продолжила Власьевна. — Одной из последних. Она слышала не только мёртвых. Она слышала богов. Всех. Даже тех, кто спал.
— Она сошла с ума?
— Нет. Она стала сильной. Слишком сильной. И тогда она нашла его.
— Последнего бога?
— Да.
— И что случилось?
Власьевна встала. Подошла к печи. Открыла заслонку. Огонь осветил её лицо. Оно стало моложе. И страшнее.
— Ты знаешь, почему боги умерли? — спросила она.
— Они убили друг друга.
— Так говорят. Но это ложь. Боги не убивали друг друга. Их убила одна из них.
— Кто?
Она обернулась. Посмотрела мне в глаза. И сказала:
— Жива.
Имя упало в комнату, как камень в воду. Я почувствовала, как полосы на моей руке вспыхнули. Не больно. Но горячо. Как будто кто-то провёл по коже углём.
— Жива была богиней жизни, — сказала Власьевна. — Она любила мир. Слишком сильно. Боги воевали, и мир умирал. И тогда она решила: лучше убить их, чем позволить им убить всех.
— Она убила своих?
— Она убила всех. Сварога. Ладу. Стрибога. Морану. Она думала, что остановит войну. И остановила. Но мир без богов начал умирать медленнее. Не сразу. За триста лет.
— А сама она?
— Она не смогла жить с этим. Она стёрла себе память. Стала смертной. Забыла, кто она. И умерла. Как все.
— Тогда почему она — последний живой бог?
Власьевна улыбнулась. Нехорошо. Как будто я задала правильный вопрос. И он ей не понравился.
— Потому что она не умерла. Она забыла. Это не одно и то же.
Она вернулась к столу. Села. Взяла мою руку. Её пальцы были холодные. Как кость.
— Ты знаешь, почему я назвала тебя Асей?
— Нет.
— Потому что твоя мать хотела назвать тебя Ясной. В честь себя. Но я сказала: нет. Ясна — это свет. А ты — пепел. Ты — то, что остаётся после огня. Ты — то, что помнит.
Она отпустила мою руку. Откинулась на стуле.
— Ты — Жива, — сказала она. — Ты просто не помнишь.
Я не засмеялась. Не заплакала. Не вскочила. Я просто сидела и смотрела на неё. И голос из-под земли — тот, что молчал три дня, — снова заговорил. Тихо. Прямо в голове.
Да.
— Это бред, — сказала я.
— Это правда, — ответила Власьевна.
— Я не богиня. Я плакальщица. Я шью, готовлю, пою над мёртвыми. Я не убивала богов.
— Ты не помнишь.
— Я помню всё.
— Нет. Ты помнишь эту жизнь. А их было много.
Она встала. Подошла к полке. Взяла что-то. Вернулась. В её руке был амулет. Маленький. Из берёзовой коры. На верёвке.
— Это защита, — сказала она. — Ты будешь терять память. Каждый раз, когда услышишь бога, ты будешь забывать что-то своё. Это уже началось. Полосы — это цена.
Я посмотрела на руку. Три полосы. Три воспоминания. Я не знала, какие.
— Амулет заберёт три воспоминания вместо тебя, — сказала Власьевна. — Три раза. Потом он рассыплется. И ты снова начнёшь платить.
Она надела амулет мне на шею. Кора была тёплая. Как живая.
— Что я должна сделать? — спросила я.
— Найти три слезы, — сказала Власьевна. — Слезу Лады. Слезу Сварога. Слезу Мораны.
— Где они?
— Там, где умерли боги. Лада — в Белолесье. Сварог — в Железных горах. Морана — в Студёной Пустоши.
— И тогда?
— Тогда ты вспомнишь.
— Что?
— Всё.
Она посмотрела на Радомир. Потом на меня. И в её взгляде было что-то, чего я не поняла. Жалость? Страх? Или что-то старше.
— Иди спать, — сказала она. — Утром пойдёшь дальше. Первая слеза — здесь. В Белолесье. Там, где Лада стала берёзой.
Она показала на угол. Там была лавка. Солома. Одеяло.
Я легла. Радомир остался у двери. Он не спал. Он никогда не спал, кажется.
Я закрыла глаза. И провалилась.
Мне приснилась вода.
Я стояла на берегу озера. Вода была чёрная, гладкая, как зеркало. Надо мной было небо. Звёзд не было. Только луна. Красная.
Я посмотрела в воду.
Там было моё отражение. Но оно не повторяло моих движений.
Оно улыбалось.
Я не улыбалась.
— Ты не Ася, — сказало отражение. Моим голосом. Но не моим.
— Я Ася.
— Ты Жива. И ты убила нас всех.
— Я не помню.
— Поэтому ты и жива. Память — это смерть. Забыть — значит простить. Ты не простила. Ты забыла. Это не одно и то же.
Отражение подняло руку. Я не поднимала. Оно показало на мою руку. Там было не три полосы. Там было много. Вся рука. Белая. Как берёза.
— Ты станешь деревом, — сказало оно. — Как Лада. Как все. И тогда ты вспомнишь. Но будет поздно.
— Что мне делать?
— Проснуться.
Я открыла глаза.
Было утро. Серое, тихое. Власьевна стояла у печи. Радомир сидел у двери. Амулет на шее был тёплый.
На руке — четыре полосы. Четвёртая появилась за ночь.
Я не помнила, что забыла.
---
ГЛАВА 4. СЛЕЗА ЛАДЫ
Мы вышли на рассвете.
Баба Власьевна не провожала нас. Она стояла у печи, спиной к двери, и что-то шептала над горшком. Когда я обернулась, чтобы попрощаться, она сказала, не поворачиваясь:
— Не оглядывайся в Белолесье. Что бы ты ни услышала. Что бы ты ни увидела. Иди вперёд.
— Почему?
— Потому что лес помнит всех, кто в него входил. И не всех отпускает.
Дверь закрылась сама.
Белолесье было не таким, как обычный лес. Здесь не было троп. Не было зверей. Не было птиц. Только берёзы — высокие, серебристые, ровные, как колонны в храме. Они стояли так плотно, что казалось, будто мы идём по коридору. Длинному. Бесконечному. Мёртвому.
Снег здесь был не белый. Голубоватый. Как молоко, в которое капнули чернил. Он не скрипел под ногами. Он проглатывал шаги.
Мы шли молча. Радомир — впереди. Я — за ним. Амулет на груди был тёплый. Он согревал. Но не успокаивал.
— Где искать слезу? — спросила я.
— В сердце леса, — ответил Радомир. — Там, где Лада умерла.
— Ты знаешь, где это?
— Нет. Но лес знает.
Он остановился. Посмотрел на берёзы. Они стояли вокруг, одинаковые, безликие. Как стражи.
— Власьевна сказала не оглядываться, — напомнила я.
— Она сказала тебе. Не мне.
Он обернулся.
За нами была стена. Белая. Берёзовая. Мы только что прошли здесь — я помнила. Но теперь здесь была стена. Деревья сомкнулись. Дороги назад не было.
— Мы в ловушке, — сказала я.
— Нет, — ответил Радомир. — Мы в гостях.
Он пошёл дальше. Я — за ним. Сердце билось чаще. Амулет стал горячее.
Через час мы вышли на поляну.
Она была идеально круглая. Как будто кто-то вырезал кусок леса ножом. В центре поляны стояло дерево. Одно. Огромное. Берёза, но не такая, как остальные. Её ствол был в три обхвата. Кора не серебристая — белая, как кость. Ветви опускались до земли, как волосы. И на них не было листьев.
Дерево было мёртвым.
Но под ним что-то росло.
Цветы. Маленькие, жёлтые, с чёрными точками на стеблях. Одуванчики. В декабре. В Белолесье. Где не должно быть ничего живого.
— Это она, — сказал Радомир.
— Лада?
— Да.
Я подошла ближе. Дерево было холодным. Я чувствовала это даже на расстоянии. Холод шёл от него, как от проруби. Но цветы были тёплые. Я это знала. Не спрашивала, откуда. Просто знала.
— Где слеза? — спросила я.
— Внутри.
— Внутри дерева?
— Внутри её смерти.
Он подошёл к стволу. Положил ладонь на кору. Закрыл глаза.
— Что ты делаешь?
— Слушаю.
— Ты не слышащий.
— Я был Блюстителем. Я умею слушать. Просто не так, как ты.
Он стоял долго. Минуту. Две. Потом открыл глаза.
— Она говорит, — сказал он. — Лада. Она говорит, что слеза — не внутри. Она снаружи.
— Где?
— В тебе.
Я замерла.
— Что?
— Слеза Лады — это её боль. Её последняя мысль. Она не спрятана. Она передана. Твоей матери. А твоя мать передала её тебе.
— Я не помню никакой слезы.
— Ты не помнишь многого. Но это не значит, что этого нет.
Он отошёл от дерева. Посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Не жалость. Не страх. Что-то другое.
— Тебе нужно вспомнить, — сказал он. — Не умом. Сердцем. Закрой глаза.
— Зачем?
— Просто закрой.
Я закрыла.
— Дыши, — сказал он. — Медленно. Слушай не голос из-под земли. Слушай себя.
Я дышала. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Снег падал на лицо. Талия амулета была тёплой.
И тогда я почувствовала.
Не голос. Не слово. Чувство. Как будто что-то внутри меня, что спало очень долго, открыло глаза. Что-то старое. Что-то огромное. Что-то, что не было мной.
Я увидела женщину.
Она стояла в поле. Лето. Жара. Пшеница до пояса. Она смеялась. Волосы — золотые, как солнце. Глаза — зелёные, как трава. Она была красивая. Так красивая, что больно смотреть.
Она обернулась. Посмотрела на меня. И её улыбка исчезла.
— Ты, — сказала она. — Ты пришла.
— Я не хотела, — сказала я. Но это был не мой голос. Это был голос Живы. Той, кем я была. Той, кем я не хотела быть.
— Ты убила меня.
— Я должна была.
— Ты могла найти другой путь.
— Не могла.
Женщина — Лада — посмотрела на меня. Долго. Потом заплакала. Одна слеза. Одна-единственная. Она упала в пшеницу. И пшеница засохла. Вся. До колоса.
— Возьми, — сказала Лада. — И помни. Ты не спаситель. Ты — убийца, который пытается искупить вину. Это не одно и то же.
Она исчезла.
Я открыла глаза.
Я стояла на коленях в снегу. Радомир держал меня за плечи. Амулет на груди был ледяной. На руке — пятая полоса.
— Ты плакала, — сказал Радомир.
Я коснулась лица. Мокрое. Слёзы. Но не мои. Чужие. Тёплые. Как лето.
— Я вспомнила, — сказала я. — Я убила её.
— Ты — не она.
— Я — она. Я — Жива. Я помню.
Я посмотрела на дерево. На мёртвую берёзу. На цветы у её корней. Они больше не были жёлтыми. Они стали белыми. Как снег. Как кора. Как моя рука.
— Первая слеза, — сказал Радомир. — У нас есть.
— Я не чувствую её.
— Она внутри. Ты просто не знаешь, как её достать.
Он помог мне встать. Я была слабая. Как будто из меня что-то вынули. Что-то важное. Я не помнила, что именно.
— Идём, — сказал он. — Нам нужно в Железные горы. Вторая слеза — там.
— Подожди.
Я подошла к дереву. Положила ладонь на кору. Оно было холодное. Но теперь я знала, что это не просто холод. Это память. Лада помнила всё. И её память была холодной. Потому что она умерла летом. А лето больше не вернётся.
— Прости, — сказала я.
Дерево не ответило.
Мы пошли дальше. Лес расступился. Берёзы снова стали обычными — серебристыми, высокими. Дорога назад появилась. Но я знала: назад мы не пойдём.
На выходе из Белолесья я обернулась.
Я знала, что нельзя. Власьевна сказала. Но я обернулась.
И увидела.
На поляне, где стояло мёртвое дерево, теперь стояла женщина. Золотоволосая. Зелёноглазая. Она смотрела мне вслед. И улыбалась.
Я отвернулась. Пошла быстрее.
— Что там? — спросил Радомир.
— Ничего, — сказала я. — Просто лес.
Он не поверил. Но не спросил.
Мы шли на восток. К горам. К Сварогу. К следующей смерти.
Амулет на груди был тёплый. Но внутри меня что-то было холодным. Что-то, что я не могла согреть.
Я забыла что-то ещё. Что-то важное. Но не помнила, что именно.
И это было хуже всего.
--
ГЛАВА 5. СЛЕПОЙ КУЗНЕЦ
Дорога до Железных гор заняла пять дней.
Пять дней мы шли через пустоши — серые, вымерзшие, покрытые коркой льда. Здесь не было деревьев. Только камни и ветер. Ветер был злой. Он бил в лицо, сбивал с ног, забивался под шубу. Радомир шёл молча. Я — за ним. Мы почти не разговаривали. Каждый думал о своём.
Я думала о Ладе.
Она приходила ко мне каждую ночь. Не во сне — на грани. Я закрывала глаза, и она появлялась. Золотые волосы. Зелёные глаза. Улыбка, которая не обещала ничего хорошего. Она не говорила. Просто смотрела. И я знала, что она ждёт. Чего-то. Я не знала чего.
На руке было пять полос. Пятая появилась после Белолесья. Я не помнила, что забыла. Просто знала: что-то было. Что-то важное. И его больше нет.
На третий день я спросила Радомира:
— Что ты знаешь о Свароге?
Он не ответил сразу. Шёл, смотрел под ноги. Потом сказал:
— Сварог был кузнецом. Богом огня и металла. Он выковал оружие для всех остальных богов. Мечи, которые не тупятся. Доспехи, которые не пробить. Кольца, которые связывают. Он делал вещи. Хорошие вещи. Но он делал их для войны. И когда войны не стало, он не знал, что делать.
— И что он сделал?
— Он начал делать вещи для себя. Из памяти. Из чужих воспоминаний. Он выковывал их в металл. Так появились Железные горы. Каждая жила — чьё-то воспоминание. Чья-то жизнь.
— Он всё ещё там?
— Его тело — там. Но дух? Дух остался. Говорят, он до сих пор кует. В глубине. Один. Слепой.
— Слепой?
— Он выплакал глаза, когда Жива убила его. Смотрел на неё и плакал. Металл не выдержал. Глаза лопнули. Но он продолжает работать. На ощупь. По памяти.
Я замолчала. Внутри было что-то тяжёлое. Вина. Не моя — её. Живы. Но она была мной. И я не знала, как это разделить.
На пятый день показались горы.
Они были чёрные. Не серые, не коричневые — чёрные. Как уголь. Как запёкшаяся кровь. Они стояли стеной, и в них не было ни снега, ни льда. Только металл. Голый. Холодный. Жилы блестели, как вены под кожей. Я видела их издалека. Они пульсировали. Медленно. Как будто горы дышали.
— Мы пришли, — сказал Радомир.
— Как мы войдём?
— Через вход. Он один.
Мы подошли к подножию. Вход был не заметен, пока мы не встали прямо перед ним. Трещина в скале. Узкая, как лезвие. Внутри — темнота. И звук. Глухой. Ритмичный. Удар. Удар. Удар. Как сердце. Как молот.
— Он работает, — сказал Радомир.
— И что нам делать?
— Войти. И слушать.
Мы вошли.
Внутри горы было жарко. Не как в печи — как в кузнице. Воздух был сухой, горячий, пропитанный металлом. Я чувствовала его на языке. Вкус железа. Вкус крови. Стены светились изнутри. Красным. Тусклым. Как остывающий металл.
Мы шли по туннелю. Долго. Удары становились громче. Ближе. Я чувствовала их в груди. Они отдавались в костях.
Потом туннель кончился.
Мы вышли в зал.
Он был огромный. Как небо. Потолок терялся в темноте. Стены были из жил — переплетённых, светящихся, живых. Они пульсировали. В них двигалось что-то. Тени. Лица. Люди. Воспоминания.
В центре зала стояла наковальня.
Она была из чёрного камня. Огромная. Как алтарь. На ней лежал меч — незаконченный, раскалённый, светящийся белым. А над ней стоял он.
Слепой Кузнец.
Он был высокий. Широкий. Обнажённый по пояс. Кожа — как металл. Тёмная, блестящая. Мышцы перекатывались, как жилы в горах. Глаза были закрыты. На месте глаз — шрамы. Старые. Зажившие. Но всё ещё красные.
Он не обернулся. Продолжал бить молотом. Удар. Удар. Удар.
— Сварог, — сказал Радомир.
Кузнец остановился.
Молот замер в воздухе. Тишина упала на зал. Тяжёлая. Как металл.
— Кто здесь? — спросил он. Голос был низкий. Гулкий. Как из-под земли. Как голос, который я слышала в Тихих Бродах. Но не тот. Этот был старше. Усталее.
— Паломники, — ответил Радомир.
— Паломники не ходят сюда. Сюда ходят только воры и убийцы.
— Мы не воры.
— Все воры. Все убийцы. Все что-то украли. Все кого-то убили. Даже если не знают об этом.
Он повернулся.
Медленно. Как гора. Его лицо было страшным. Не из-за шрамов. Из-за спокойствия. Абсолютного. Как у мёртвого.
— Я чувствую тебя, — сказал он. Не Радомиру. Мне. — Ты пахнешь весной. Как она.
Я не ответила.
— Ты пришла за слезой.
— Да.
— Зачем?
— Чтобы вспомнить.
— Вспомнить что?
— Всё.
Он засмеялся. Сухо. Без радости. Как металл по металлу.
— Всё не вспомнить. Всё можно только забыть. Это единственное, что мы умеем. Забывать.
Он положил молот на наковальню. Подошёл ко мне. Близко. Слишком близко. Я чувствовала жар от его тела. Как от печи.
— Ты знаешь, кто ты? — спросил он.
— Знаю.
— Скажи.
— Жива.
Он кивнул. Медленно.
— Я ждал тебя. Триста лет. Каждый день. Каждый удар молота. Я ждал.
— Зачем?
— Чтобы спросить. Одно.
Он наклонился. Его лицо было рядом с моим. Шрамы. Красные. Глубокие. Я видела в них отражение. Своё. И не своё.
— Почему ты плакала, когда убивала меня?
Я не помнила. Я не помнила ничего. Но слёзы потекли сами. Чужие. Тёплые. Как тогда, у дерева.
— Я не знаю, — сказала я.
— Ты плакала. Я чувствовал. Твои слёзы падали на моё лицо. Прежде чем я ослеп. Ты плакала и убивала. Почему?
— Я не помню.
— Тогда я не отдам тебе слезу.
Он отвернулся. Пошёл к наковальне. Поднял молот.
— Уходи. Ты не готова.
— Подожди.
Я шагнула вперёд. Не думая. Просто шагнула.
— Я не помню. Но я хочу помнить. Не для себя. Для тебя. Для Лады. Для всех, кого я убила. Я хочу помнить их. Я хочу знать, что я сделала. Я хочу нести это. Потому что если я не буду нести, никто не будет.
Кузнец остановился.
— Ты не Жива, — сказал он.
— Я — она.
— Нет. Жива не просила. Жива брала. Ты просишь. Значит, ты другая.
Он повернулся. Подошёл. Взял мою руку. Его пальцы были грубые. Как наждак. Он провёл по полосам. По белым линиям. По моей коже.
— Ты платишь, — сказал он. — Каждый раз. Ты не берёшь. Ты платишь. Это хорошо.
Он отпустил руку. Отошёл к стене. Положил ладонь на одну из жил. Жила вспыхнула. Ярко. Бело. Как молния.
— Слеза Сварога — не вода, — сказал он. — Это металл. Расплавленный. Горячий. Он сожжёт тебя. Но не убьёт. Если ты выдержишь, ты вспомнишь.
— Что?
— Как я умер. И почему.
Он вырвал жилу из стены. Она была горячая. Светилась. Как меч на наковальне. Он протянул её мне.
— Возьми.
Я взяла.
Боль была невыносимой.
Я не закричала. Не могла. Горло сжалось. Рука горела. Кожа шипела. Я чувствовала, как металл входит в меня. Как он течёт по венам. Как он добирается до сердца.
И тогда я увидела.
Жива стояла перед Сварогом. Он был молодой. Сильный. Красивый. Она держала меч. Он — молот. Они смотрели друг на друга. Долго.
— Ты не должна, — сказал он.
— Должна.
— Есть другой путь.
— Нет.
— Тогда убей быстро.
Она подняла меч. Он опустил молот. Они бросились друг на друга. Но она была быстрее. Меч вошёл в грудь. Прямо в сердце. Он упал. На колени. Потом на бок. Кровь текла по его груди. Как металл. Как жила.
Она наклонилась. Поцеловала его в лоб. И заплакала. Слёзы падали на его лицо. Прежде чем он ослеп.
— Прости, — сказала она. — Прости. Прости. Прости.
Он улыбнулся. Умирая. Улыбнулся.
— Ты сделала то, что должна была. Я не виню. Я никогда не винил.
Он закрыл глаза.
Я открыла свои.
Я лежала на полу. Радомир держал меня. Кузнец стоял рядом. Молот был на наковальне. Меч остывал.
— Ты жива, — сказал Кузнец.
— Я помню, — сказала я. — Он не винил. Он никогда не винил.
— Нет.
— Тогда почему я виню?
— Потому что ты — не он. Ты — она. Ты должна винить. Иначе ты не человек.
Я встала. Ноги дрожали. Рука болела. На ладони был ожог. Красный. Как слеза. Как металл.
— Вторая слеза, — сказал Радомир.
— Да.
Кузнец вернулся к наковальне. Поднял молот.
— Иди, — сказал он. — Третья — в Студёной Пустоши. У Мораны. Она не будет такой доброй.
— Она меня ненавидит?
— Она тебя любит. Это хуже.
Он ударил молотом. Удар. И больше не обернулся.
Мы вышли из горы. Снег снова падал. Небо было серое. Я посмотрела на руку. Шесть полос. Шестая появилась, пока я была внутри.
Я не помнила, что забыла.
Но я помнила Сварога. Его лицо. Его улыбку. Его прощение. Это было важнее.
— Куда теперь? — спросил Радомир.
— На север, — сказала я. — В Студёную Пустошь.
— Это опасно.
— Всё опасно.
Он кивнул. Мы пошли.
Я не обернулась. Но чувствовала: Кузнец смотрит вслед. Слепой. Но видящий.
---
ГЛАВА 6. СТУДЁНАЯ ПУСТОШЬ
Север не был похож ни на что.
Белолесье было мёртвым. Железные горы были живыми — слишком живыми, пульсирующими, горячими. Север был никаким. Не мёртвым, не живым. Просто пустым. Белым. Бесконечным.
Снег здесь не падал. Он лежал. Плотный, слежавшийся, как камень. Небо было не серым — белым. Как будто кто-то выпил из него все краски. Солнца не было. Луны не было. Только ровный белый свет, который шёл отовсюду и ниоткуда.
Мы шли уже два дня. Молча. Слова здесь не звучали. Они замерзали в горле.
Амулет на груди стал холодным. Не тёплым — ледяным. Он больше не согревал. Он просто висел. Как камень.
На руке было семь полос. Седьмая появилась ночью. Я не помнила, что забыла. Я вообще перестала помнить, что помню. Осталось только ощущение: что-то было. Что-то важное. И его нет.
— Ты меняешься, — сказал Радомир.
Это были первые слова за два дня.
— Знаю.
— Не в лучшую сторону.
— Знаю.
Он остановился. Повернулся ко мне. Лицо было обмороженное — красное, шелушащееся. Глаза усталые. Но он смотрел. Как всегда.
— Ты помнишь, как меня зовут?
— Радомир.
— А как звали твою мать?
Я замолчала.
— Ясна, — сказала я. Но это было не воспоминание. Это было знание. Как таблица умножения. Я знала, что её звали Ясна. Но я не помнила её лица. Не помнила голоса. Не помнила, как она держала меня на руках.
— Ты помнишь Митю? — спросил он. — Мальчика из твоей деревни. Того, над которым ты пела.
Я замерла.
Митя. Семь лет. Утонул. Одуванчики. «Ася, ты красивая».
Я помнила слова. Помнила факты. Но не помнила чувства. Не помнила, как сжималось горло. Не помнила, как хотелось плакать.
— Я помню, что он был, — сказала я. — Но не помню, что чувствовала.
Радомир кивнул. Медленно.
— Ты теряешь не память. Ты теряешь себя.
— Что мне делать?
— Не знаю. Я не богиня. Я просто человек, который сжёг слишком много людей.
Он пошёл дальше. Я — за ним.
К вечеру мы увидели её.
Студёную Пустошь.
Это было озеро. Огромное. Замёрзшее. Но не такое, как обычные озёра. Лёд был не белым — прозрачным. Как стекло. Под ним что-то двигалось. Тени. Огромные. Медленные. Как киты. Но не киты.
В центре озера стоял трон.
Он был изо льда. Высокий. Острый. Как корона. На троне сидела женщина.
Я знала её. Я никогда её не видела. Но я знала.
Морана.
Она была красивая. Так красивая, что больно. Белые волосы. Белая кожа. Белое платье. Глаза — чёрные. Как прорубь. Как смерть. Она сидела неподвижно. Как статуя. Как труп. Но живой.
— Она ждёт, — сказал Радомир.
— Ты можешь остаться здесь.
— Нет.
— Она убьёт тебя.
— Возможно. Но я не оставлю тебя одну.
Я посмотрела на него. Впервые за долгое время — по-настоящему посмотрела. Он был худой. Уставший. Обмороженный. Но он стоял. Рядом. Как стоял всегда.
— Спасибо, — сказала я.
— Не благодари. Потом.
Мы пошли по льду.
Лёд не трещал. Он принимал нас. Как будто ждал.
Чем ближе мы подходили, тем холоднее становилось. Не снаружи — внутри. Я чувствовала, как холод входит в кости. В кровь. В сердце. Амулет на груди треснул. Я услышала это. Тонкий звук. Как будто что-то сломалось.
Мы остановились перед троном.
Морана открыла глаза.
Они были чёрные. Без зрачков. Без дна. Я смотрела в них и видела себя. Маленькую. Белую. Пустую.
— Жива, — сказала она.
Голос был тихий. Мягкий. Как снег, который ложится на землю. Как колыбельная. Как смерть, которая приходит во сне.
— Я Ася, — сказала я.
— Ты Жива. Ты всегда была Живой. Ты просто забыла.
Она встала. Медленно. Как зима, которая наступает.
— Ты пришла за слезой.
— Да.
— Я не отдам её просто так.
— Я знаю.
Она улыбнулась. Улыбка была красивая. И страшная.
— Ты помнишь меня?
— Нет.
— А должна. Я была последней. Ты убила меня последней. Потому что не могла вынести.
— Почему?
Она сошла с трона. Подошла ко мне. Близко. Так близко, что я чувствовала её дыхание. Оно было холодное. Как ветер с севера.
— Потому что я любила тебя, — сказала она. — А ты любила меня. Мы были... не сёстры. Не любовницы. Что-то большее. Что-то, чему нет имени. Мы были вместе с начала времён. Зима и Весна. Смерть и Жизнь. Мы были одним целым. А потом ты решила, что мир важнее.
— И убила тебя.
— И убила меня. И плакала. Так же, как над Сварогом. Так же, как над Ладой. Ты плакала над всеми. Но убивала. Потому что была сильнее. Потому что могла.
Она протянула руку. Коснулась моего лица. Её пальцы были ледяные. Но нежные.
— Я не ненавижу тебя, — сказала она. — Я никогда не ненавидела. Я ждала. Триста лет. Каждую зиму. Каждый снег. Я ждала, когда ты вернёшься.
— Зачем?
— Чтобы спросить. Одно.
— Что?
— Ты жалеешь?
Я смотрела в её глаза. Чёрные. Бездонные. И я не знала, что ответить.
— Я не помню, — сказала я. — Я не помню, жалела ли. Я не помню, любила ли. Я не помню ничего.
— Тогда я не отдам слезу.
— Подожди.
Я шагнула вперёд. Взяла её руку. Ледяную. Мёртвую. И сжала.
— Я не помню. Но я хочу помнить. Не для себя. Для тебя. Для всех. Я хочу знать, что я сделала. Я хочу нести это. Даже если это убьёт меня.
Морана смотрела на меня. Долго. Потом улыбнулась. Грустно.
— Ты не Жива, — сказала она.
— Я — она.
— Нет. Жива не просила. Жива брала. Ты просишь. Ты платишь. Ты страдаешь. Ты — другая.
Она отпустила мою руку. Отошла к трону. Села. Положила руки на подлокотники.
— Слеза Мораны — не вода. Не металл. Это лёд. Он войдёт в тебя. И ты умрёшь. На мгновение. А потом вернёшься. Если сможешь.
— Я смогу.
— Не знаю. Но попробуй.
Она подняла руку. На её ладони появилась слеза. Маленькая. Прозрачная. Как капля. Как льдинка. Как зима.
— Возьми.
Я взяла.
Холод был невыносимым.
Я не закричала. Не могла. Тело окаменело. Сердце остановилось. Я чувствовала, как лёд входит в меня. Как он течёт по венам. Как он добирается до сердца. Как он убивает.
И тогда я увидела.
Жива стояла перед Мораной. Они были в поле. Лето. Жара. Но Морана была в белом. И вокруг неё был снег.
— Не надо, — сказала Морана.
— Надо.
— Есть другой путь.
— Нет.
— Тогда убей быстро.
Жива подняла руку. В ней был меч. Ледяной. Прозрачный. Как слеза. Морана не сопротивлялась. Она просто стояла. И смотрела. И улыбалась.
— Я буду ждать, — сказала она.
Меч вошёл в её грудь. Она упала. На колени. Потом на бок. Кровь текла по её груди. Красная. На белом. Как мак на снегу.
Жива наклонилась. Поцеловала её в лоб. И заплакала. Слёзы падали на её лицо. Прежде чем она закрыла глаза.
— Прости, — сказала Жива. — Прости. Прости. Прости.
Морана улыбнулась. Умирая. Улыбнулась.
— Ты сделала то, что должна была. Я не виню. Я никогда не винила.
Она закрыла глаза.
Я открыла свои.
Я лежала на льду. Радомир держал меня. Морана стояла рядом. Трон был пуст. Озеро было тихим.
— Ты жива, — сказала Морана.
— Я помню, — сказала я. — Она не винила. Она никогда не винила.
— Нет.
— Тогда почему я виню?
— Потому что ты — не она. Ты — Жива. Ты должна винить. Иначе ты не человек.
Я встала. Ноги дрожали. Сердце болело. На ладони был лёд. Прозрачный. Как слеза. Как смерть.
— Третья слеза, — сказал Радомир.
— Да.
Морана вернулась на трон. Села. Положила руки на подлокотники.
— Иди, — сказала она. — Теперь ты знаешь. Всё. Пора вспомнить.
— Что?
— Кто ты. Зачем ты. Почему.
Она закрыла глаза. И стала статуей. Ледяной. Мёртвой. Но живой.
Мы пошли назад. По льду. К берегу. Я не обернулась. Но чувствовала: Морана смотрит вслед. Мёртвыми глазами. Живыми.
На руке было восемь полос. Восьмая появилась, пока я была внутри. Я не помнила, что забыла.
Но я помнила всё остальное.
Я помнила Сварога. Ладу. Морану. Я помнила их смерть. Свою вину. Свою боль.
И я знала, что делать.
— Теперь куда? — спросил Радомир.
— В Стольный Град, — сказала я. — К князю Бориславу.
— Зачем?
— Чтобы остановить его. Он хочет воскресить богов. Но он не понимает. Боги не должны вернуться. Мир не выдержит.
— А что должно?
Я посмотрела на свои руки. Белые. Как берёза. Как кость. Как зима.
— Я, — сказала я. — Я должна вернуться. Не как Жива. Как Ася. Как человек. Чтобы держать равновесие.
— Ты сможешь?
— Не знаю. Но попробую.
Он взял меня за руку. Его ладонь была тёплая. Живая. Как лето. Как жизнь.
— Тогда идём, — сказал он. — Вместе.
Мы пошли на юг. К городу. К финалу. К тому, что должно было случиться.
Я не знала, выживу ли. Я знала только одно: я больше не одна.
---
ГЛАВА 7. СТОЛЬНЫЙ ГРАД
Стольный Град был живым.
После севера — белого, пустого, мёртвого — это было как удар. Яркий. Громкий. Болезненный. Люди. Сотни. Тысячи. Они шли, говорили, торговали, смеялись. Дома были высокие, каменные, с окнами, за которыми горел свет. Снег здесь был убран с улиц. Река не замёрзла. Воздух пах дымом, хлебом, лошадьми и чем-то ещё — чем-то, чего я не могла назвать. Жизнью.
Я стояла на холме и смотрела на город. Радомир стоял рядом. Молчал.
— Я никогда здесь не была, — сказала я.
— Я был, — ответил он. — Давно. Когда ещё носил серый плащ.
— Что ты делал?
— То, что делают Блюстители. Искал слышащих. Сжигал их.
Я не сказала ничего. Что тут скажешь? Он не просил прощения. Он просто говорил правду.
Мы спустились с холма и вошли в город через южные ворота. Стражи не обратили на нас внимания. Мало ли кто ходит по дорогам? Паломники, торговцы, крестьяне. Мы были никем. Это было хорошо. Пока.
— Где искать Борислава? — спросила я.
— В Кремле. Он не прячется. Он правит.
— Как мы попадём внутрь?
— Ты — плакальщица. Я — бывший Блюститель. Мы скажем, что пришли по делу. О пропавших. О мёртвых. О чём угодно.
— Он не поверит.
— Поверит. Он умный. Но он любопытный. А любопытство — это слабость.
Мы шли по улицам. Я смотрела на людей. Они не знали. Они не знали, что зима идёт с севера. Что боги мертвы. Что мир держится на волоске. Они жили. Просто жили. Покупали рыбу. Ругались с соседями. Целовались в переулках. Я завидовала им. Тихо. Глубоко. Как завидовала всему живому, что не помнило.
На руке было восемь полос. Я спрятала её под рукавом. Никто не должен видеть.
Кремль стоял в центре города. Белые стены. Красные башни. Золотые купола. Красиво. Слишком красиво. Как декорация. Как маска.
Стража у ворот остановила нас.
— Кто такие?
— Плакальщица, — сказала я. — Иду по делу. К князю.
— По какому делу?
— О мёртвых. О пропавших. О том, что не должны слышать чужие уши.
Стражник посмотрел на меня. Долго. Потом на Радомира. Потом махнул рукой.
— Ждите.
Мы ждали. Час. Два. Потом пришёл человек. Худой. В чёрном. С глазами, которые всё видели и ничего не говорили.
— Князь ждёт, — сказал он. — Идите за мной.
Мы пошли.
Внутри Кремль был ещё красивее. Ковры. Свечи. Золото. Люди в дорогих одеждах. Они смотрели на нас. Кто с презрением. Кто с любопытством. Я не смотрела в ответ. Я смотрела вперёд.
Князь Борислав сидел в тронном зале.
Он был красив. Тёмные волосы. Серые глаза. Улыбка, которая ничего не обещала. Он был молод — лет тридцать пять. Но глаза были старые. Уставшие. Как у человека, который слишком долго играет в игры, которые ему надоели.
— Плакальщица, — сказал он. — Издалека?
— Из Тихих Бродов.
— Далеко. Что привело?
— Мёртвые.
Он поднял бровь.
— Мёртвые?
— Они говорят. Я слышу. Они сказали, что в городе что-то не так.
— Что именно?
— Что князь ищет то, что не должен найти.
Он замолчал. Посмотрел на меня. Долго. Потом улыбнулся. Нехорошо.
— Ты смелая. Или глупая. Обычно это одно и то же.
Он встал. Сошёл с трона. Подошёл ко мне. Близко. Так близко, что я чувствовала запах его одеколона. Дорогой. Сладкий. Противный.
— Ты знаешь, кто я?
— Князь.
— Больше.
— Правитель.
— Ещё.
— Человек, который хочет воскресить богов.
Он не изменился в лице. Но что-то в нём стало другим. Напряглось. Как струна.
— Кто тебе сказал?
— Мёртвые.
— Мёртвые не говорят.
— Говорят. Просто не все слышат.
Он смотрел на меня. Я — на него. Между нами была пустота. И в этой пустоте что-то происходило. Что-то, чего я не понимала.
— Ты слышащая, — сказал он. Не спросил.
— Да.
— И ты пришла ко мне. Сама.
— Да.
— Зачем?
— Чтобы остановить.
Он засмеялся. Громко. Искренне. Как будто я сказала что-то невероятно смешное.
— Остановить? Меня?
— Да.
— Ты? Одна? С бывшим Блюстителем, который сжигал твоих сестёр?
Он посмотрел на Радомира. Радомир не дрогнул.
— Я знаю, кто он, — сказал Борислав. — Радомир. Бывший капитан. Сжёг двадцать три слышащих. Потом сбежал. Теперь ищет искупления. Как трогательно.
— Он изменился, — сказала я.
— Люди не меняются. Они только притворяются.
— Вы тоже?
Он посмотрел на меня. В его глазах что-то мелькнуло. Что-то тёмное. Опасное.
— Я не притворяюсь, — сказал он. — Я спасаю мир.
— Убивая?
— Иногда.
— Богов?
— Их тоже.
Он отошёл. Вернулся на трон. Сел. Положил руки на подлокотники. Посмотрел на меня сверху вниз.
— Ты знаешь, что я хочу сделать?
— Воскресить богов.
— Не всех. Только одного. Сварога. Бога войны. Бога силы. Он наведёт порядок. Он остановит зиму. Он спасёт людей.
— Он убьёт их.
— Он защитит их.
— Он уничтожит всё, что вы любите.
— Я ничего не люблю.
Он сказал это спокойно. Без эмоций. Как факт. И я поняла: он не врёт. Он действительно ничего не любил. Ни людей. Ни город. Ни себя. Он был пуст. Как север. Как зима. Как Морана.
— Вы ошибаетесь, — сказала я.
— Возможно. Но у меня нет выбора.
— Есть.
— Какой?
— Отпустить. Остановиться. Позволить миру умереть медленно, а не быстро.
— Это не выбор. Это поражение.
— Это мудрость.
Он засмеялся. Снова. Но на этот раз смех был холоднее.
— Ты наивна. Как все плакальщицы. Вы думаете, что смерть — это конец. Но смерть — это начало. Я хочу начать заново. С новыми богами. С новым порядком.
— Вы не создадите порядок. Вы создадите хаос.
— Посмотрим.
Он встал. Подошёл ко мне. Взял мою руку. Ту, на которой были полосы. Поднял рукав. Увидел. Его глаза расширились. На мгновение. Потом снова стали спокойными.
— Восемь, — сказал он. — Ты далеко зашла.
— Я иду до конца.
— До какого?
— До того, где я нужна.
Он отпустил руку. Отвернулся.
— Ты свободна. Пока. Иди. Но знай: я слежу за тобой. И если ты попробуешь остановить меня, я уничтожу всё, что тебе дорого.
— У меня ничего нет.
— Есть. Ты просто не знаешь.
Он махнул рукой. Стража открыла двери.
Мы вышли.
На улице шёл снег. Мокрый. Тяжёлый. Я остановилась. Прислонилась к стене. Закрыла глаза.
— Он опасен, — сказал Радомир.
— Знаю.
— Он что-то задумал.
— Знаю.
— Что будем делать?
Я открыла глаза. Посмотрела на Кремль. На окна. В одном из них горел свет. Борислав смотрел вниз. На нас. Я чувствовала его взгляд. Как холод.
— Мы найдём способ, — сказала я. — Но не силой. Он сильнее.
— Тогда как?
— Правдой. Он хочет воскресить Сварога. Но он не знает, что Сварог не вернётся. Он мёртв. По-настоящему. Я убила его. Навсегда.
— Тогда что он хочет?
— Он хочет силу. Но получит пустоту.
Я пошла вперёд. Радомир — за мной. Снег падал. Город жил. Люди не знали. Но я знала.
Я знала, что финал близко.
---
ГЛАВА 8. ЦЕНА РАВНОВЕСИЯ
Мы нашли убежище в старой бане на окраине города.
Она не топилась много лет. Стены почернели, пол прогнил, но крыша держала. Здесь было тихо. Никто не ходил. Никто не спрашивал. Идеальное место для тех, кто хочет исчезнуть.
Радомир развёл огонь в печи. Я сидела на лавке, смотрела на пламя. Амулет на груди треснул — я чувствовала это. Скоро он рассыплется. Скоро я начну платить снова.
— Расскажи мне о нём, — сказала я.
— О Бориславе?
— Да.
Радомир подбросил дров. Огонь вспыхнул ярче. Его лицо стало резче. Тени легли глубже.
— Он не всегда был таким, — сказал он. — Я знал его, когда он был молодым князем. Лет десять назад. Он хотел изменить мир. Справедливость. Равенство. Он говорил, что боги умерли, но люди всё ещё молятся. Что нужно создать новый порядок. Без богов. Без страха. Без зимы.
— Что случилось?
— Он понял, что люди не хотят порядка. Они хотят чуда. Они хотят, чтобы кто-то пришёл и спас их. Он пытался дать им закон. Они хотели бога.
— И тогда он решил стать богом?
— Нет. Он решил найти бога. Воскресить его. Отдать людям то, что они просят. А потом управлять этим богом. Как куклой.
— Он безумен.
— Он отчаян. Это хуже.
Я замолчала. Пламя трещало. За стенами бани шёл снег. Город жил. Люди не знали.
— Он найдёт способ, — сказала я. — Воскресить Сварога.
— Найдёт. У него есть армия. Есть жрецы. Есть деньги. И есть что-то ещё. Что-то, о чём он не говорит.
— Что?
— Я не знаю. Но я чувствую. Что-то не так. Что-то... старое.
Он посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Страх. Не за себя. За меня.
— Ты знаешь, что будет, если он воскресит Сварога?
— Мир сломается.
— Хуже. Сварог — бог войны. Он не принесёт порядок. Он принесёт бойню. Он не остановит зиму. Он сделает её вечной. Потому что зима — это смерть. А смерть — это его сестра. Он не будет с ней бороться. Он будет с ней заодно.
— Тогда я должна остановить его.
— Как?
Я встала. Подошла к окну. Снег падал. Медленно. Тихо. Как пепел.
— Я — Жива, — сказала я. — Я — богиня жизни. Я убила богов, чтобы остановить войну. Я стёрла себе память, чтобы не сойти с ума. Я стала человеком, чтобы не быть чудовищем. Но я всё ещё богиня. И я могу сделать то, что не может он.
— Что?
— Забрать силу. Не воскресить Сварога. А забрать то, что от него осталось. Впитать. Стать сильнее. И использовать это, чтобы остановить зиму.
— Ты станешь богиней.
— Да.
— По-настоящему.
— Да.
— И потеряешь себя.
— Возможно.
Он встал. Подошёл ко мне. Взял за плечи. Повернул к себе. Его лицо было близко. Глаза — серые, усталые, живые.
— Ты не можешь, — сказал он. — Ты не должна.
— Почему?
— Потому что я не хочу потерять тебя.
Я замолчала. Внутри что-то дрогнуло. Что-то, что я давно не чувствовала. Тепло. Живое. Как лето.
— Ты меня не знаешь, — сказала я.
— Знаю.
— Я — не Ася. Я — Жива. Я — убийца. Я — чудовище.
— Ты — Ася. Ты — та, кто плачет над мёртвыми. Та, кто идёт вперёд, даже когда страшно. Та, кто просит, а не берёт. Я знаю тебя. Лучше, чем ты думаешь.
Он наклонился. Коснулся лбом моего лба. Горячий. Живой.
— Я не отпущу тебя, — сказал он. — Что бы ты ни решила. Я буду рядом. Всегда.
Я закрыла глаза. На мгновение. На один вдох. Я позволила себе почувствовать. Тепло. Близость. Жизнь.
Потом отстранилась.
— Нам нужно найти его, — сказала я. — Борислава. Узнать, что он задумал. До того, как он это сделает.
— Как?
— У тебя есть связи. В городе. Бывшие Блюстители. Они знают всё.
— Они не помогут.
— Помогут. Если ты попросишь.
Он помолчал. Потом кивнул.
— Есть один человек. Старый. Бывший наставник. Он живёт на окраине. Если кто-то и знает, что делает Борислав, то это он.
— Идём.
— Сейчас? Ночь.
— Сейчас.
Мы вышли. Город спал. Только редкие огни в окнах. Снег падал. Мы шли по пустым улицам. Молча. Я держала Радомира за руку. Не потому что боялась. Потому что хотела. Он не отпускал.
Дом стоял на самом краю города. Маленький. Серый. Слепой. Окна забиты. Дверь покосилась.
Радомир постучал. Три раза. Как у Власьевны. Медленно.
Дверь открылась.
Старик был худой. Сгорбленный. С длинной седой бородой. Глаза — мутные, но острые. Он посмотрел на Радомира. Долго. Потом на меня. Ещё дольше.
— Ты, — сказал он. — Я думал, ты умер.
— Нет, — ответил Радомир. — Я жив.
— Зачем пришёл?
— Нужна помощь.
Старик посмотрел на меня. Снова. Прищурился.
— Она, — сказал он. — Она — та, кого он ищет.
— Ты знаешь?
— Все знают. Борислав не прячется. Он объявил охоту. На слышащую. На ту, что с полосами. На ту, что пахнет весной.
Он открыл дверь шире.
— Заходите. Пока вас не увидели.
Мы вошли. Внутри было тесно. Пахло травами и старой бумагой. На стенах — карты. На столе — свечи. Старик сел в кресло. Мы остались стоять.
— Что он задумал? — спросила я.
Старик посмотрел на меня. Долго.
— Он нашёл кости, — сказал он. — Сварога. В Железных горах. Те, что остались. Он хочет использовать их. Воскресить.
— Это невозможно.
— Возможно. Если есть кровь. Кровь бога.
— У него нет.
— Есть. У тебя.
Я замерла.
— Он знает, кто я?
— Он догадывается. Но не уверен. Пока. Он ищет тебя. Он хочет взять твою кровь. Смешать с костями. И воскресить Сварога.
— И тогда?
— Тогда Сварог вернётся. Но не как бог. Как раб. Борислав будет управлять им. Через кровь. Через связь. Он станет хозяином бога. А бог станет его оружием.
— Он уничтожит мир.
— Не сразу. Сначала он уничтожит зиму. Потом — всех, кто против него. Потом — всех, кто не нужен. Потом — всех. Потому что Сварог — это война. А война не останавливается. Никогда.
Я села. Ноги не держали. Радомир подошёл. Положил руку на плечо. Тёплую.
— Что нам делать? — спросил он.
Старик посмотрел на меня. В его глазах было что-то. Что-то старое. Мудрое. Печальное.
— Ты должна решить, — сказал он. — Ты — Жива. Ты — равновесие. Ты — жизнь. Если ты позволишь ему воскресить Сварога, мир умрёт. Если ты остановишь его, ты должна стать тем, кем была. Богиней. И тогда ты потеряешь всё.
— Что всё?
— Себя. Свою человечность. Свою любовь. Всё, что делает тебя Асей. Ты станешь Живой. Настоящей. И тогда ты не сможешь плакать. Не сможешь любить. Не сможешь быть с ним.
Она посмотрела на Радомира. Он смотрел на меня. Молча.
— Есть третий путь? — спросила я.
— Всегда есть третий путь, — сказал старик. — Но он самый трудный. Ты должна умереть. Не как богиня. Как человек. И воскреснуть. Не как Жива. Как Ася. С силой богини. С сердцем человека. Это возможно. Но это убьёт тебя. На время. А потом ты вернёшься. Если сможешь.
— Если смогу.
— Да.
Я посмотрела на свои руки. Восемь полос. Белые. Как берёза. Как кость. Как зима.
— Я сделаю это, — сказала я.
— Ася, — сказал Радомир.
— Я сделаю.
Я встала. Посмотрела на него. В его глаза. Серые. Усталые. Любящие.
— Я вернусь, — сказала я. — Обещаю.
Он не ответил. Просто обнял. Крепко. Как будто хотел удержать. Как будто боялся, что я исчезну.
Я позволила себе закрыть глаза. На мгновение. На один вдох. Я запомнила это. Тепло. Запах. Жизнь.
Потом отстранилась.
— Идём, — сказала я. — Пора.
---
ГЛАВА 9. ПЕПЕЛ И ВЕСНА
Ритуал проходил в подземелье Кремля.
Мы узнали об этом от старика. Он дал нам карту — старую, выцветшую, с пометками. Под Кремлём была сеть туннелей. Древних. Забытых. Там когда-то жили жрецы. Там они проводили обряды. Там Борислав нашёл то, что искал.
Мы шли по туннелям в темноте. Факел Радомира освещал только стены — сырые, покрытые мхом, с вырезанными символами. Символы были старые. Старше города. Старше людей. Я узнавала их. Не помнила откуда. Но узнавала.
Амулет на груди трещал. Ещё немного — и он рассыплется.
— Ты готова? — спросил Радомир.
— Нет.
— Хорошо. Значит, ты ещё человек.
Я посмотрела на него. В свете факела его лицо было резким. Красивым. Живым.
— Если я не вернусь...
— Вернёшься.
— Если нет...
— Я найду тебя. В любой жизни. В любой смерти. Я найду.
Я улыбнулась. Впервые за долгое время. По-настоящему.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Мы пошли дальше.
Зал был огромный. Круглый. Как арена. В центре — алтарь. Из чёрного камня. На алтаре — кости. Огромные. Светящиеся. Кости Сварога. Вокруг — жрецы. В серых рясах. С посохами. Они пели. Тихо. Гулко. Как земля.
Борислав стоял у алтаря. В чёрном. С мечом. Он смотрел на кости. Как смотрят на чудо. Как смотрят на смерть.
— Ты пришла, — сказал он. Не обернулся. Знал.
— Пришла.
— Я знал. Ты не могла иначе. Ты — Жива. Ты не можешь позволить кому-то другому играть в богов.
Он повернулся. Улыбнулся. Красиво. Страшно.
— Ты принесла мне свою кровь?
— Принесла.
— Добровольно?
— Да.
Он посмотрел на меня. Долго. Что-то в его глазах дрогнуло. Что-то человеческое. Но только на мгновение.
— Почему?
— Потому что я хочу остановить тебя. Не убить. Остановить. Ты не понимаешь, что делаешь. Сварог не будет твоим рабом. Он будет твоей смертью.
— Я знаю.
— И всё равно делаешь?
— Я устал бояться. Я устал ждать. Я хочу, чтобы что-то произошло. Что угодно. Даже конец.
Я поняла его. Впервые. Он был не злодеем. Он был сломанным. Как все мы. Как я. Как Радомир. Как Власьевна. Как весь мир.
— Тогда давай закончим это, — сказала я.
Я подошла к алтарю. Жрецы расступились. Борислав протянул руку. Я дала свою. Он взял нож. Острый. Холодный.
— Больно не будет, — сказал он.
— Будет, — ответила я. — Но это неважно.
Он порезал. Кровь потекла. Красная. Горячая. На чёрный камень. На белые кости. Кости вспыхнули. Ярко. Бело. Как солнце.
И тогда я умерла.
Не телом. Душой. Я почувствовала, как Жива просыпается во мне. Как она поднимается. Как она забирает меня. Как я исчезаю.
Я увидела свою жизнь. Всю. Не одну. Многие. Я была Живой. Всегда. Я убивала. Я плакала. Я забывала. Я возвращалась. Снова и снова. Тысячи лет. Тысячи смертей. Тысячи жизней.
Я увидела Ладу. Сварога. Морану. Всех, кого убила. Всех, кого любила.
Я увидела мать. Ясну. Она стояла в поле. Смотрела на меня. Улыбалась.
— Ты справишься, — сказала она. — Ты всегда справлялась.
— Я не хочу, — сказала я. — Я устала.
— Знаю. Но ты нужна.
— Кому?
— Им. Ему. Себе.
Она исчезла.
Я открыла глаза.
Я стояла в зале. Но это была не я. Это была Жива. Настоящая. Древняя. Сильная. Я чувствовала её силу. Она текла по венам. Как река. Как кровь. Как жизнь.
Борислав смотрел на меня. В его глазах был страх. Наконец-то. Страх.
— Ты... — начал он.
— Я, — сказала я. Моим голосом. Но не моим.
Кости Сварога вспыхнули. Свет стал невыносимым. Я чувствовала, как они тянутся ко мне. Как они хотят вернуться. Как они просят.
— Нет, — сказала я. — Ты не вернёшься. Никто не вернётся.
Я протянула руку. И забрала.
Силу. Боль. Память. Всё. Я впитала их. Как земля впитывает дождь. Как пепел впитывает огонь. Кости рассыпались. Прах. Пепел. Ничто.
Борислав упал. На колени. На пол. Он смотрел на меня. Сломленный. Пустой.
— Что ты сделала? — прошептал он.
— То, что должна была. Я забрала его. Навсегда.
— Ты... ты богиня.
— Да.
— Тогда убей меня.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты — не зло. Ты — ошибка. А ошибки нужно исправлять. Не убивать.
Я протянула руку. Коснулась его лба. Он вздрогнул. Потом замер. Потом заплакал. Первый раз. Наверное. За много лет.
— Я не знаю, что делать, — сказал он.
— Жить, — ответила я. — Просто жить.
Я отвернулась. Жрецы исчезли. Растворились. Как дым. Я пошла к выходу. Радомир ждал. Он смотрел на меня. Смотрел на Живу. И не отводил глаз.
— Ася? — спросил он.
Я остановилась.
— Она здесь, — сказала я. — Я не потеряла её.
— Ты... ты всё ещё ты?
— Да. И нет. Я — Жива. Но я — Ася. Я — обе.
Он подошёл. Взял за руку. Мою руку. Белую. С полосами. С кровью.
— Ты вернулась.
— Вернулась.
Он обнял меня. Крепко. Как будто боялся, что я исчезну. Я обняла в ответ. Тепло. Живое. Настоящее.
— Что теперь? — спросил он.
— Теперь? — я посмотрела наверх. На потолок. За ним — город. За городом — мир. За миром — небо. — Теперь я остановлю зиму.
Я закрыла глаза. Почувствовала. Всё. Мир. Людей. Боль. Надежду. Страх. Любовь.
Я потянулась. Не руками. Собой. Я — Жива. Я — жизнь. Я — весна.
И зима отступила.
Не сразу. Не мгновенно. Но я почувствовала, как снег тает. Как реки вскрываются. Как земля дышит. Как птицы возвращаются. Как мир оживает.
Я открыла глаза.
Радомир смотрел на меня. Улыбался. По-настоящему. Впервые. За всё время.
— Ты сделала это, — сказал он.
— Мы сделали, — ответила я.
Мы вышли из подземелья. На улице был день. Солнце. Настоящее. Тёплое. Люди стояли. Смотрели. На небо. На солнце. На весну. Они не понимали. Но чувствовали. Что-то изменилось. Что-то хорошее.
Я стояла на площади. Смотрела. Радомир держал меня за руку. Я чувствовала его тепло. Его жизнь. Его любовь.
— Ты всё ещё богиня? — спросил он.
— Да.
— Ты уйдёшь?
— Нет.
— Почему?
Я посмотрела на него. На его серые глаза. Усталые. Любящие.
— Потому что я нужна здесь. Не на небе. Не в храме. Здесь. С людьми. С тобой.
Он улыбнулся. Поцеловал меня. Долго. Тепло. Живо.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я знаю, — ответила я. — Я тоже.
Мы стояли. Солнце светило. Весна приходила. Мир просыпался.
Я больше не была Асей. И не была Живой. Я была чем-то новым. Чем-то, чему нет имени. Я была жизнью, которая помнит. Смертью, которая любит. Пепел, из которого растёт весна.
Я посмотрела на свои руки. Восемь полос исчезли. Кожа была чистой. Гладкой. Живой.
Я улыбнулась.
— Идём? — спросил Радомир.
— Идём, — ответила я.
Мы пошли. Куда? Не знаю. Вперёд. Всегда вперёд. Потому что жизнь — это движение. А движение — это жизнь.
За нами оставался пепел. Из него росла трава. Из неё — цветы. Из них — весна.
Эпилог
Через год мы вернулись в Тихие Броды.
Деревня изменилась. Снег сошёл. Поля зазеленели. Люди улыбались. Дети бегали босиком. Как Митя. Как все дети, которые должны бегать босиком.
Я стояла на холме. Смотрела. Радомир был рядом. Держал за руку.
— Ты скучаешь по ней? — спросил он.
— По кому?
— По Живе. По тому, кем ты была.
— Нет, — сказала я. — Она всегда со мной. Но я — не она. Я — Ася. Плакальщица. Женщина. Человек.
— А богиня?
— Богиня — это то, что я делаю. Не то, кто я. Я храню равновесие. Я держу зиму. Я не даю миру умереть. Но я делаю это как человек. С сердцем. С болью. С любовью.
Он кивнул. Мы пошли вниз. К деревне. К людям. К жизни.
Я больше не слышала голосов из-под земли. Не видела слов на коре. Не теряла память. Я помнила всё. Каждую смерть. Каждую жизнь. Каждую слезу.
И это было хорошо. Потому что память — это любовь. А любовь — это жизнь.
Мы вошли в деревню. Нас встретили. Мать Мити, Марфа, обняла меня. Она не помнила, кто я. Но чувствовала. Что-то. Тепло. Жизнь.
— Спасибо, — сказала она.
— За что? — спросила я.
— За весну.
Я улыбнулась. Посмотрела на небо. На солнце. На мир.
— Это не я, — сказала я. — Это мы.
Она не поняла. Но улыбнулась в ответ.
Мы остались в деревне. Построили дом. На краю. У леса. У берёз. Они больше не были белыми. Они были зелёными. Летом. Как должны были быть.
Иногда я ходила к той берёзе. Той, что написала моё имя. Она стояла. Живая. С зелёными листьями.
Я касалась её коры. И чувствовала. Ладу. Сварога. Морану. Всех. Они были здесь. Не как боги. Как память. Как пепел. Как любовь.
— Я помню вас, — говорила я. — Всегда.
Ветер шевелил листья. И мне казалось, что они отвечают.
Мы знаем.
Мы всегда знаем.
Мы — пепел.
Ты — весна.
Я улыбалась. Шла домой. Радомир ждал. Ужин. Тепло. Жизнь.
Зима не вернулась. Никогда.
Потому что весна — это не время года. Это выбор.
И я выбрала.
КОНЕЦ