Когда Карандашик был лесом

«Давно... В тайге...» — не шли у меня из головы слова, и как-то вечером я спросила:

—  Что ты помнишь о лесе?

— О лесе? — удивился он.

— Ну да. О том, в котором ты родился и вырос.

— Забавно, — усмехнулся он. — Ведь лес для меня — родина. И графитовый карьер — тоже. И даже карандашная фабрика. То есть у меня несколько мест, в которых я родился.

— Тоже верно. Но сегодня мне хочется услышать историю о лесе.

— Ну хорошо. Только она будет длинной. Приготовься.

И я превратилась в слух.

— Несколько сотен лет назад я был чуть заметным слабеньким ростком кедра в таёжном лесу. Не удивляйся — кедры становятся расходным материалом не раньше, чем им исполнится двести пятьдесят лет. На это есть множество причин. Первая — мы очень долго растём.

Так вот, старое дерево, у мшистого подножья которого я проклюнулся, проскрипело мне, что я появился из зимних запасов птички кедровки. Другим моим собратьям из кладки повезло меньше — не хватило сил бороться за жизнь, и я остался один. Солнце редко меня баловало тёплыми лучиками, ведь я рос в низинке, а кедрач был сырым и тёмным. Кроны моих сородичей забирали львиную долю тепла и света. Они были высоченными — так казалось мне, когда я смотрел на них со своей зелёной мягкой подушки. Самые большие вырастали до сорока пяти метров, а стволы даже самых стройных из них ты бы и обхватить не смогла.
 
В общем, солнышка мне не хватало — оно доставалось старикам. Да и слабым осинкам и чахлым берёзкам, которые росли рядом, оно тоже было нужно. Сначала я обижался на них, а потом понял, что и им несладко живётся: жарким летом кроны великанов жгло солнце, осенние ветры трепали их зелёные космы и ломали сучья, январские морозы жгли не хуже дневного светила и заставляли жизнь замирать в ветках.
Зато мне внизу было куда как легче. Если в лесу было очень жарко, болотный туман окутывал меня своим покрывалом, если зимой стоял трескучий мороз — я с головой тонул в тёплом снежном одеяле, которое согревало меня много месяцев подряд.
Думаешь, мне было одиноко и безрадостно?

А вот и нет! Я любил рассматривать хвойные  узоры на своей мшистой подушке. А ещё наблюдать, как ловко белки лазают по стволам и прыгают с ветки на ветку, как охотятся соболя. Я  видел, как тянутся по болоту кустики морошки, как окаймляет его вечнозелёный багульник, слушал, как токуют по весне тетерева. 

Да, слушать я любил. Заунывные песни дождя или раскаты грома, треск сучьев под ногами идущего по зарослям лося, весенний рёв медведя…

И рассказы старых кедров в тишине леса. Громадины часто ворчали по-стариковски на недуги и непогоду и делились друг с другом воспоминаниями из своей долгой жизни. Слушать их было интересно, да и чем ещё было заниматься, когда не можешь двинуться с места? Мне нравилось, когда они дружно пели величественные песни о том, как природа наделила их чудодейственными свойствами и невероятным долголетием.

А ещё я боялся страшных историй о нашествиях насекомых или грибов, которые могут уничтожать огромные леса, оставляя на их месте только пустоши. Или о молниях, которые несли с собой гибель и разрушение не только гигантам, но и лосям, белкам, соболям, тетеревам, глухарям, бурундукам, медведям — всем тем, кто мирно жил под их сенью.

Но страшнее всего были рассказы о людях, которые приходили в тайгу в конце лета, чтобы собрать орешки, которые росли высоко-высоко на ветвях деревьев. Шишки опадали поздней осенью, но люди были нетерпеливы и жестоки. Они лазали по стволам, как белки, но к их ногам были привязаны огромные железные когти, которые глубоко ранили таёжных долгожителей. Они стонали от боли, но ничего не могли поделать. Ещё хуже было, когда люди приходили с огромным молотом и с остервенением били им по стволу, чтобы собрать мешок-другой кедровых шишек. Кора разлеталась в разные стороны, и после этого на стволах оставались раны, которые уже нельзя было залечить. Кедр — дерево мощное, но тягаться с человеком не могло. Самое меньшее, что ждало потом моих сородичей, — это невозможность давать потомство. А если шишки и появлялись, то они были слабыми и скудными.

Сложно было и лесным братьям соревноваться  с человеком, ведь они брали ровно столько, чтобы наесться и сделать запасы на зиму, а человеку нужно было больше, намного больше, чем зверям и птицам. В общем, встречаться с людьми мне совсем не хотелось. Да и появляться они должны были не так часто, ведь шишки на кедрах зреют по человеческим меркам долго — больше двух лет!
 
Расти в лесу было интересно. Так незаметно проходил год за годом, и мне исполнилось, кажется, сорок лет. Я почти догнал по высоте старое дерево, что росло рядом. Но знаешь, что ещё это значило для меня? То, что на мне теперь могли созревать шишки! И мне для этого не нужно было искать пару или ждать трудолюбивых насекомых — достаточно было, чтобы в моей кроне шумел ветер!

Людей я не встречал много лет, зато так радостно было делиться орешками с кедровками — верный признак того, что по весне хоть какой-то из них да проклюнется, чтобы продолжить славный кедровый род! И ещё было увлекательно смотреть на возню грызунов у ствола, когда созревшая шишка падала на землю. Бурундуки, белки и мыши с нетерпением ждали осеннего урожая, который ещё надо было добыть из-под разбухших от сырости чешуек! Зато сколько радости приносила им пора заготовок! С превеликим удовольствием лакомились кедровыми орешками пугливые зайцы, огромные лоси и беспокойные кабаны.

А ты знала, что мишки в лесу тоже любят шишки, которые помогают им пережить суровую зиму? И у них даже есть свой способ заготовки! Правда, он не лучше, чем у человека, но зато изобретательности косолапых можно позавидовать. Пару раз мне пришлось наблюдать, как Топтыгин влезал на соседнее дерево и… перегрызал ствол, а потом спускался на землю и съедал добычу.
 
Благо миновали меня медведи. Вот так и прожил свои два с половиной века в тайге. Хотя мог бы и больше — для нас это не предел. Шишки, правда, тогда на мне уже не росли. Пережил и нашествие шелкопряда, и засуху. Многое повидал. А потом пришли какие-то люди, начертили на мне краской белую полосу — она и стала отправной точкой в ваш мир.

Карандашик тяжело вздохнул. Да и мне невесело было представить хвойного гиганта, с шумом рухнувшего на землю под оглушительный рёв бензопилы. Захотелось как-то его утешить.

— Послушай, Карандашик! Какая насыщенная жизнь у тебя была в таёжной глуши. А представь: рос бы ты и рос ещё не одну сотню лет, видел бы ещё много чудес, но мы бы так с тобой и не познакомились. А теперь ты мне стал ещё ближе, ещё дороже.

— Правда? — просиял Карандашик. — Значит, моя лесная жизнь прожита не зря!