Время дождей. Глава 15. Берег

Лёню Белого Лысый вызвал к себе около полудня.
Тот приехал без лишних вопросов, хотя прекрасно понимал: если звонят среди дня и предлагают не обсуждать подробности по телефону, речь вряд ли пойдёт о чём-то совсем обычном. Они знали друг друга ещё с последней отсидки, и за прошедшие годы отношения давно переросли в ту форму, когда один не спрашивает другого, откуда появилась работа и почему за неё готовы платить больше, чем она на первый взгляд стоит. Лёня занимался тем, что умел лучше всего: появлялся там, где его не ждали, разговаривал с нужными людьми и запоминал больше, чем окружающие считали возможным.
Лысый сидел в своём обычном кабинете, листая что-то в телефоне, а перед ним на столе лежала распечатанная фотография молодой темнокожей девушки.
— Что за принцесса? — спросил Лёня, усаживаясь напротив.
— Нигерия.
— Это я и без тебя вижу.
— Умный стал.
Лысый подвинул фотографию ближе.
— Девчонка, возможно, пришла на одном пароходе из Лагоса. За неё хорошо платят.
Лёня взял снимок и несколько секунд рассматривал лицо.
— Чего натворила?
— А вот это нас не ****.
— Уже нравится.
— И правильно. Судно стоит в порту. «Балтийская надежда». На борту после Африки искали какого-то зайца, но официально никого не нашли.
Лёня поднял взгляд.
— Так она там или не там?
— Если бы я знал, ты бы здесь сейчас не сидел.
Лысый объяснил немногое: нигерийцы уверены, что девушка могла уйти на этом судне, полиция им не нужна, шум тоже не нужен. Требуется понять, действительно ли она добралась до Петербурга, и если да — куда делась дальше.
— На борт залезть надо?
— Не на саму «Надежду». Рядом работа идёт, сюрвейеры, технари, всякое начальство. У тебя морда пока ещё достаточно интеллигентная, если рот особо не открывать.
Лёня усмехнулся.
— Спасибо.
— Есть одна знакомая девочка в управлении. Разовый пропуск организует. По бумагам будешь по соседнему судну числиться. Остальное сам.
Лёня ещё раз посмотрел на фотографию.
— А если реально найдём?
Лысый откинулся на спинку кресла.
— Сначала мне позвонишь. Никого хватать не надо. Я не знаю, что там за история у этих африканцев, и пока знать не хочу.
Это Лёне понравилось. Чем меньше ненужного героизма, тем дольше обычно живут люди в их профессии.
— Кто на судне может языком чесать?
Лысый протянул лист с несколькими фамилиями и должностями.
— Сам посмотри. Моряки вообще народ разговорчивый, если правильно подойти. Особенно когда им кажется, что перед ними такой же работяга.
Лёня поднялся.
— Тогда поеду посмотрю на моряков.
— И, Лёня...
Тот обернулся.
— Без самодеятельности.
— Когда это я?
Лысый выразительно посмотрел.
— Всё, понял. Старое не вспоминаем.
Через несколько часов Лёня уже находился на территории порта.
Он не любил порты. Здесь слишком много людей в касках, жилетах, с рациями и привычкой смотреть, что написано у тебя на пропуске. Зато была одна особенность, которая ему всегда нравилась в подобных местах: большинство людей заняты собственным делом и совершенно не интересуются тобой до тех пор, пока ты выглядишь так, будто тоже знаешь, куда идёшь.
Лёня выглядел именно так.
Тёмная рабочая куртка, папка с бумагами, каска, временный пропуск — ничего запоминающегося. Он не пошёл к трапу «Балтийской надежды», не пытался заглядывать на борт и вообще первое время почти не смотрел в ту сторону. Прошёл к соседнему причалу, постоял возле группы людей, обсудил с кем-то совершенно неважный вопрос, а потом оказался там, где периодически пересекались моряки и береговые работники.
Калабаху он заметил не сразу.
Зато услышав, уже не мог не заметить.
Адам Николаевич разговаривал громко, смеялся ещё громче и обладал удивительным свойством за несколько минут сообщить незнакомому человеку больше, чем другой не рассказал бы за неделю. Лёне оставалось только правильно начать.
Повод нашёлся сам.
Калабаха закуривал возле отведённого места и громко материл петербургскую погоду.
— В Африке лучше было? — спросил Лёня, прикуривая рядом.
— Да там хоть яйца не отмерзают! — охотно ответил Адам Николаевич. — Зато в Лагосе другая жопа. Жара, грязь и сто человек на трапе, каждый второй начальник.
Лёня усмехнулся.
— Из Лагоса пришли?
— Ага.
— Весело там.
— Весело? Ты там постой — узнаешь.
Разговор завязался настолько легко, что Лёне даже не пришлось ничего выдумывать. Они обсудили африканские порты, погоду, начальство, моряков, которые «раньше были мужиками, а теперь документы заполнять умеют лучше, чем гайки крутить», и лишь минут через десять Лёня между прочим спросил:
— Слышал, у вас вроде зайца искали.
Калабаха фыркнул.
— Да херня какая-то.
— Не нашли?
— Да кого там искать? В Лагосе кто-то вякнул, что баба какая-то могла залезть. Потом весь пароход вверх дном. В море искали, здесь погранцы посмотрели. Нету никого.
Лёня изобразил обычное любопытство.
— Африканка?
— А кто ещё? Не норвежка же из Лагоса сбежала.
— Может, где-нибудь в машине спряталась?
Калабаха расхохотался.
— Какой машине? Это тебе не рынок. Здесь мышь через проходную просто так не просочится, не то что баба без документов.
Лёня кивнул.
Именно такого ответа и ожидал.
— А экипаж весь на месте?
— Почти. Второй помощник сегодня списывается, ещё там кто-то потом.
Лёня внутренне насторожился, но внешне только затянулся.
— Домой захотел?
— Да кто его знает. Любовь, наверное. Они все сначала в море от баб бегут, а потом от моря к бабам.
Калабаха снова засмеялся собственному выводу.
Лёня запомнил.
— Молодой?
— Тёмка-то? Да нормальный мужик. Не салага уже. Просто последнее время какой-то пришибленный ходил, потом вдруг ожил. Домой, видать, припёрло.
Несколько минут спустя разговор естественным образом закончился. Лёня выбросил окурок, пожелал Адаму Николаевичу не замёрзнуть и ушёл, не задав ни одного вопроса, который мог бы показаться прямым.
Только оказавшись достаточно далеко от причала, достал телефон.
— Ну? — ответил Лысый.
— На борту никого не нашли. Проверяли и в море, и здесь. Моряки уверены, что вся история — утка.
— Уверены или знают?
— Для них одно и то же. Есть ещё момент: сегодня списывается второй помощник.
— Имя?
Лёня назвал.
— Что-нибудь странное?
— Пока нет. Калабаха говорит, в начале рейса тот был сам не свой, потом вроде пришёл в себя и неожиданно попросился домой.
Лёня немного помолчал, а затем спросил:
— Второго помощника тоже проверить? Посмотреть, куда поедет после списания?
Лысый не ответил сразу.
— Пока не надо. Одного списания мало, чтобы делать из человека подозреваемого. Сначала выясни, не видел ли кто-нибудь посторонних при сходе с судна и не было ли чего-то необычного у причала. Если ничего не всплывёт, нигерийцу скажем, что его «груз», скорее всего, до Петербурга не доехал.
Слово Лёне не понравилось.
«Груз».
Он ещё раз вспомнил лицо девушки на фотографии, но задавать лишних вопросов не стал.
— Понял.
Позже Лысый действительно связался с человеком Алатунде и сообщил коротко: девушку на судне не обнаружили, российская проверка ничего не дала, экипаж утверждает, что история с безбилетником оказалась пустой. Пока оснований считать, что Ная добралась до Петербурга, нет.
За тысячи километров от России Алатунде выслушал эту новость молча.
- Продолжайте искать, — сказал он.
На этом разговор закончился.
Ни Лысый, ни Лёня пока не знали, что к моменту их разговора девушка с фотографии уже несколько часов смотрела на Петербург из маленького иллюминатора совсем другого судна.
***
Артём тем временем передавал дела сменщику.
Странное ощущение сопровождало его весь день. Обычно списание после долгого контракта воспринималось почти праздником: чемодан собран, бумаги подписаны, последняя вахта позади, и даже самые раздражающие звуки судна вдруг становятся немного родными, потому что понимаешь — вечером их уже не услышишь. Сейчас всё происходило иначе. Артём заполнял документы, объяснял сменщику особенности оборудования, передавал журналы, уточнял незакрытые вопросы и при этом чувствовал, что мысленно давно находится не здесь.
Ная уже была на береговой стороне его жизни.
Именно так он думал о ней, хотя формально до настоящего берега ей оставалось ещё несколько часов.
Несколько раз Артём ловил себя на желании посмотреть на телефон, но Саня не звонил, и это было хорошо. По их договорённости отсутствие звонка означало именно то, что всё в порядке. Любой входящий сейчас, наоборот, заставил бы сердце остановиться.
Сменщик оказался человеком знакомым по прошлым контрактам, поэтому передача шла быстро. К обеду основная часть была закончена, оставались подписи и несколько формальностей. Андрей зашёл ближе к вечеру, опёрся плечом о косяк и некоторое время наблюдал, как Артём складывает последние бумаги.
— Ну что, беглец, счастлив?
— Не знаю ещё.
— Нормальный ответ человека, который сам просился домой.
Артём усмехнулся.
— Сам потом попробуй.
— Я-то знаю, что дома через неделю начну думать, зачем списывался.
Андрей заметил свой новый чемодан, стоящий возле шкафа, и хмыкнул.
— Кстати, неплохо мы махнулись. Может, так и оставим?
— Обойдёшься. Сумку вернёшь.
— Вот жадина.
Несколько секунд они молчали.
Потом Андрей спросил уже без улыбки:
— Тём, у тебя всё нормально?
Вопрос прозвучал просто, по-дружески, но Артём почувствовал, насколько легко сейчас сказать лишнее. Перед глазами возник Саня, сидящий в каюте напротив Наи, спортивная сумка, записка, Лагос и всё, что произошло после.
— Нормально.
Андрей посмотрел внимательнее.
— Ты хотя бы сам в это веришь?
— Сегодня вечером, может, поверю.
— Светка?
Артём рассмеялся.
— Да что вы все к Светке прицепились?
— Потому что до рейса ты из-за неё чуть себя не угробил.
Ответить было нечего.
Андрей помолчал, потом пожал плечами.
— Ладно. Не хочешь — не говори. Только если опять начнёшь чудить, сначала позвони мне, потом уже покупай виски.
Артём протянул руку.
— Договорились.
Андрей пожал её, но сразу притянул друга к себе и хлопнул по спине.
— Давай, брат. Береги себя.
— И ты.
— И сумку мою.
Артём рассмеялся.
— Особенно сумку.
Он попрощался с капитаном, ещё несколькими ребятами, услышал привычное «давай, до связи», пообещал обязательно написать и в какой-то момент вдруг понял, что действительно уходит. Не на пару часов в город, не за снабжением, не по судовым делам, а совсем — оставляя за спиной каюту, в которой произошло столько всего, что теперь она никогда уже не будет для него просто каютой второго помощника: стол, за которым Ная впервые нормально поела, короткий диван, на котором он спал почти весь остаток рейса, и иллюминатор, возле которого она сидела и смотрела на море.
У трапа Артём задержался всего на секунду. «Балтийская надежда» была обычным судном — металл, краска, ржавчина в труднодоступных местах, запах палубы, грузовые помещения, люди, которых через несколько месяцев сменят другие люди, — но именно здесь его жизнь странным образом повернула туда, куда он никогда не собирался идти.
Артём спустился, показал документы, прошёл через проходную и впервые за много недель оказался по другую сторону порта без необходимости возвращаться на борт к вечеру. Свобода ощущалась неожиданно буднично: холодный воздух, мокрый асфальт, машины, телефон, поймавший обычную сеть, и простая возможность идти куда угодно. Только сам Артём совершенно точно знал, куда поедет вечером, а пока ему нужно было домой.
***
Квартира встретила тишиной, настолько глубокой, что Артём, закрыв за собой дверь, несколько секунд просто стоял в прихожей и слушал её. После постоянного судового гула отсутствие привычной вибрации, вентиляции над головой, хлопающих дверей и голосов внутренней связи казалось почти неестественным.
Он бросил ключи в чашку возле входа и вдруг замер: чашка осталась на том же месте, где стояла до рейса, только Светкиных ключей рядом больше не было. Разумеется, их и не должно было быть, но эта маленькая пустота почему-то сказала о расставании больше, чем все разговоры последних месяцев.
Артём медленно разулся и прошёл внутрь. За время его отсутствия квартира почти не изменилась: немного пыли на полках, сухая земля в одном из забытых цветочных горшков, запах закрытого помещения. В спальне всё ещё лежал плед, который покупала Света, в ванной стояла забытая баночка какого-то крема, а в нижнем ящике комода нашлась её старая футболка.
Когда-то подобные вещи моментально испортили бы ему настроение, сейчас же он просто взял футболку, несколько секунд подержал её в руках и положил в пакет, куда следом отправились крем, пара оставшихся мелочей и старая фотография с холодильника. Никакой злости, никакого демонстративного уничтожения прошлого — просто квартира снова должна была стать его.
Артём открыл окна, несмотря на холод, включил воду, поставил стиральную машину и пошёл в душ. Горячая вода впервые за долгое время не требовала думать о судовом расписании, расходе или о том, что через стенку может кто-то постучать, поэтому он стоял под струёй почти двадцать минут, словно смывая с себя не только запах рейса и усталость, но и ту невидимую плёнку последних недель, которая всё ещё держала его между морем и берегом.
Выйдя, он заказал продукты, хотя почти сразу вспомнил, что вечером снова уедет, а затем по старой привычке открыл шкаф с алкоголем. Там стояла начатая бутылка виски, с которой когда-то наверняка началось бы его возвращение домой, но сейчас желания пить не возникло. Артём немного удивлённо посмотрел на бутылку, закрыл дверцу, сделал кофе и сел на кухне, впервые позволив себе некоторое время ничего не делать.
Тишина снова наполнила квартиру, но теперь уже не давила. До встречи с Саней оставалось несколько часов, можно было попытаться поспать, однако сон не приходил, потому что мысли снова и снова возвращались к Нае: что она сейчас делает, смотрит ли в иллюминатор, накормил ли её Саня, не замёрзла ли она в чужой каюте.
Ещё несколько недель назад Артём мечтал только об одном — чтобы никто от него не зависел, ничего не требовал и не задавал вопросов; хотел тишины, одиночества и возможности пережить Светку без свидетелей. Теперь же сидел в собственной пустой квартире и совершенно отчётливо чувствовал, что ему не хватает Наи — её тихого присутствия у иллюминатора, смешного русского произношения, привычки держать кружку двумя руками и того, как она смотрела на него, когда не понимала шутку, но всё равно улыбалась, потому что чувствовала настроение.
Эта мысль заставила его поставить кружку и откинуться на спинку стула. Если посмотреть со стороны, история принимала совершенно идиотский вид: мужик после тяжёлого расставания уходит в море, находит там нелегальную нигерийку и через две недели начинает скучать, пока она сидит у его друга. Похоже на безумно влюблённого идиота, и именно слово «влюблённого» заставило Артёма задержаться на собственных мыслях дольше, чем хотелось.
Он не собирался давать этому чувство имя сейчас. У Наи не было ни документов, ни дома, ни понимания, что будет завтра; она совсем недавно потеряла семью, находилась в чужой стране и зависела от него почти полностью, а значит, любые красивые чувства могли оказаться чем угодно — благодарностью, страхом одиночества или естественной потребностью держаться за того, кто оказался рядом. Сам Артём тоже не хотел путать желание защищать человека с любовью только потому, что последние недели были слишком эмоциональными, однако одно признавал честно: Ная ему очень нравилась и увидеть её снова хотелось как можно скорее.
Этого пока было достаточно.
Артём ещё раз посмотрел на часы, понял, что ехать рано, и начал убираться просто для того, чтобы занять руки. К вечеру квартира выглядела почти жилой: привезли продукты, в холодильнике появилась еда, в спальне лежало свежее бельё. Лишь раскладывая пакеты, он заметил, что на автомате купил больше, чем нужно одному человеку, причём среди покупок оказались фрукты, сок и сладкое, которое сам почти никогда не ел.
Он посмотрел на всё это и усмехнулся.
— Всё совсем плохо, Тёма.
После чего надел куртку и вышел — пора было ехать.
***
Набережная Лейтенанта Шмидта встретила его ветром с Невы. К этому часу Петербург окончательно погрузился в октябрьскую темноту: огни отражались в воде длинными дрожащими полосами, редкие прохожие торопились по своим делам, а машины проходили по мокрому асфальту, оставляя за собой ровный шорох шин.
Артём припарковался чуть в стороне и позвонил Сане.
— Приехал?
— Да.
— Куда собрался?
— На борт.
— Не надо.
Интонация была такой, что Артём сразу замолчал.
— В смысле?
— В прямом. Сиди в машине. Я сейчас сам приду.
Связь оборвалась, и Артём только пробормотал: «Отлично», уже прекрасно представляя, какой разговор его ждёт.
Саня появился минут через пять, шёл быстро, засунув руки в карманы куртки, и даже издалека было понятно, что настроение у него далеко не дружеское. Он открыл пассажирскую дверь, сел, захлопнул её и несколько секунд молчал, а Артём не торопил, понимая, что друг имеет полное право первым выбрать слова.
— Ну? — наконец произнёс Саня.
— Что «ну»?
— Рассказывай.
— Сань...
— Нет, Тёма. Вот сейчас вообще без твоих «Сань». Ты привозишь мне человека в сумке, ничего не объясняешь, просишь молчать, у меня в каюте весь день сидит девчонка из Нигерии, а ты вечером приезжаешь с мордой, будто всё нормально. Рассказывай от самого начала и до конца.
Артём кивнул. Он ожидал именно этого и рассказал всё, причём далеко не за пять минут: Лагос, Наю в каюте, её отца и долг, Алатунде, Кунле, побег, первое утро, когда обнаружил её у себя, решение не сдавать, укрытие, поиск, записку, сгоревший дом, погибшую семью, Петербург и собственное списание.
Саня слушал почти не перебивая, иногда смотрел в окно, один раз тихо выругался, когда Артём рассказал о том, что произошло с родными Наи, но чем дальше шла история, тем сильнее сжимались его челюсти. Когда рассказ закончился, в машине стало тихо; за стеклом мимо прошла пара, смеясь о чём-то своём, а Саня ещё некоторое время смотрел на набережную, прежде чем повернуться.
— Ты вообще понимаешь своей башкой, что ты натворил?
Артём не ответил.
— Нет, я серьёзно спрашиваю. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Ни хрена ты не понимаешь.
Саня распахнул дверь.
— Выходи.
Они вышли из машины, и холодный ветер сразу ударил в лицо. Саня достал сигареты, закурил, сделал несколько быстрых затяжек и начал ходить возле автомобиля.
— Ты зачем меня так подставил, Тёма?
— Я...
— Да подожди ты! Дай договорить. У меня семья, маленький ребёнок, жена дома, работа. Я утром вышел на обычную вахту, понимаешь? Обычную! Потом открываю твою сумку — там человек, нелегальный человек! Ты хоть представляешь, что будет, если кто-то узнает?
— Представляю.
— Нет, не представляешь, потому что если бы представлял, ты бы сначала мне всё рассказал, а потом спросил, готов ли я в это лезть.
Это было правдой, и именно поэтому Артём ничего не возражал. Саня увидел молчание и разозлился ещё сильнее.
— Ты даже выбора мне не оставил. Ты знал, что если заранее всё расскажешь, я могу сказать «нет», да?
Артём посмотрел ему в глаза.
— Да.
— Вот! Вот, сука! Значит, понимал!
— Понимал.
— И всё равно сделал?
— Да.
Саня отвернулся и несколько секунд просто курил. Артём мог начать оправдываться, рассказать, что другого выхода не было, что Ная могла оказаться депортирована, что после гибели семьи он не мог оставить её одну, но любое объяснение сейчас звучало бы попыткой переложить ответственность, поэтому он сказал другое:
— Я виноват перед тобой. И не буду рассказывать, что выбора не было. Выбор был, я мог тебя не втягивать, но тогда я не знал, как её вывести, и выбрал тебя, потому что больше никому так не доверяю.
— Ох****** доверие, — горько усмехнулся Саня. — Особенно когда друга ставят перед фактом.
— Согласен.
— И если бы я вызвал полицию?
— Значит, вызвал бы.
— А если бы у меня на борту кто-то вошёл в каюту?
Артём ничего не ответил, и Саня выбросил сигарету.
— Вот именно.
Ветер гонял по асфальту редкие мокрые листья. Некоторое время оба молчали, пока Саня не спросил уже спокойнее:
— Ты её вообще знаешь?
— В смысле?
— В прямом. Две недели? Три?
— Примерно.
— И ради человека, которого знаешь три недели, ты готов был потерять работу, диплом, свободу?
Артём задумался. Вопрос казался очевидным, но ответа, который удовлетворил бы Саню, всё равно не существовало.
— Я не знаю, Сань. В тот момент просто не смог её сдать.
— А потом?
— А потом каждый следующий шаг делал предыдущий бессмысленным, если остановиться.
Саня покачал головой.
— Ты сумасшедший.
— Возможно.
— Нет, не возможно.
Злость постепенно уходила, оставляя усталость.
— Я сегодня на неё смотрел, — продолжил Саня. — Она тихая. Сидит, всё время на дверь косится. По-русски ни хрена. Если бы ты мне заранее сказал, я бы, может... Не знаю, может, и помог бы. Но это должен был решать я.
— Да.
— Запомни это.
— Запомню.
Саня посмотрел на друга ещё несколько секунд.
— Ты меня больше так никогда не подставляй.
— Никогда.
— Даже если завтра найдёшь в трюме ещё одну африканку.
Артём невольно рассмеялся. Саня тоже дёрнул уголком губ, но быстро стал серьёзным.
— И главное, Тём... не подставь теперь её.
Артём перестал улыбаться.
— Не подставлю.
— Потому что она тебе верит так, что мне даже страшно стало. Я пару раз сказал твоё имя — она сразу улыбается. Так что раз уж заварил эту кашу, доводи до конца.
Эти слова Артём воспринял значительно тяжелее всей предыдущей ругани.
— Доведу.
Саня кивнул.
— Ладно.
— Ладно?
— Не радуйся. Я всё ещё хочу тебе врезать.
— Заслужил.
— Вот именно.
Саня глубоко вдохнул холодный воздух и посмотрел в сторону своего судна.
— Сиди здесь. Я её приведу.
— Я с тобой...
— Сиди, говорю. Чем меньше людей ходит туда-сюда ночью, тем лучше.
Артём спорить не стал. Саня уже отошёл, но через несколько шагов остановился и обернулся.
— Тёма.
— Что?
— Она замёрзнет. У тебя в машине тепло хоть?
— Сейчас включу.
— Тогда включи.
Саня ушёл, а Артём сел за руль, завёл двигатель и включил печку. Он смотрел через лобовое стекло на тёмную набережную и чувствовал, как внутри медленно нарастает волнение, совершенно не похожее на то, что испытывал перед проверками или поисками: сейчас ничего не нужно было придумывать, оставалось только ждать, однако именно эти десять минут показались длиннее всей дороги из Африки.
***
Саня вернулся минут через десять, неся знакомую спортивную сумку. Артём сразу вышел, открыл багажник, а друг аккуратно поставил её внутрь.
— Недолго, — сказал Саня. — Сам понимаешь.
Артём кивнул.
— Спасибо.
Саня посмотрел прямо на него.
— Я серьёзно, брат. Береги себя. И её береги. И нас всех, кого ты в эту историю уже умудрился втянуть.
— Постараюсь.
— Не «постараюсь».
Артём понял.
— Сберегу.
Саня кивнул, и несколько секунд они стояли друг напротив друга, после чего коротко, по-мужски обнялись без лишних слов.
— Давай.
— Давай, брат.
Саня захлопнул багажник, Артём сел за руль, и машина тронулась. Только отъехав достаточно далеко от набережной, он почувствовал, как напряжение начинает понемногу отпускать: теперь оставался последний маленький шаг.
Он свернул с освещённой улицы в тихий двор между старых домов, остановился там, где почти не было людей, заглушил двигатель и вышел. Петербургская ночь была холодной и влажной; где-то в глубине двора шуршал мусорный пакет, возле стены метнулась крупная крыса, и Артём невольно усмехнулся.
— Добро пожаловать в культурную столицу.
Он открыл багажник и расстегнул сумку. Ная появилась не сразу: сначала показалось лицо, потом она приподнялась, глубоко вдохнула холодный воздух и посмотрела вокруг. Артём протянул руки, помог выбраться, потому что ноги после тесноты плохо слушались, и первые секунды ей пришлось держаться за него.
Потом девушка выпрямилась и впервые увидела город не через иллюминатор и не сквозь стекло чужой каюты, а перед собой — высокий петербургский двор, тёмные окна, жёлтый свет фонарей, холодный воздух и совершенно чужую землю под ногами. Ная стояла молча, а Артём смотрел на неё и чувствовал, как весь накопившийся за последние недели страх наконец начинает отпускать: столько дней всё сводилось к одной цели — доставить её сюда, и вот она действительно стояла рядом, живая, свободная хотя бы от судового укрытия и постоянного ожидания шагов за дверью.
— Ная...
Она повернулась, и Артём обнял её.
— Мы выбрались. Слышишь? Мы выбрались.
Она не поняла каждое слово, но смысл поняла без перевода и обняла его крепче. Несколько секунд они стояли посреди холодного петербургского двора, позволяя себе впервые поверить, что хотя бы один этап действительно закончен, пока Артём не почувствовал, как Ная дрожит.
— Господи, ты же замёрзла.
Он открыл заднюю дверь, достал приготовленную куртку и помог ей надеть. Куртка оказалась велика, рукава почти скрыли ладони, но Ная тут же плотнее запахнула её, радуясь теплу. Артём усадил девушку на заднее сиденье, включил печку сильнее и, повернувшись к ней, улыбнулся.
— Ну что, поехали домой?
Слово она уже знала.
— Домой, — повторила Ная и кивнула.
Машина выехала со двора, и Петербург поплыл за окнами медленно, почти торжественно: освещённые проспекты, мосты, набережные, старые дома, витрины, остановки, редкие поздние прохожие. Ная старалась смотреть на всё сразу, переводила взгляд с одного окна на другое, но усталость оказалась сильнее любопытства, и уже минут через пятнадцать она сидела, прислонившись виском к стеклу, а вскоре глаза закрылись совсем.
Артём посмотрел в зеркало. Ная спала в огромной чужой куртке, пристёгнутая на заднем сиденье автомобиля, в городе, о котором ещё совсем недавно знала только по фотографиям с его телефона. Он убавил музыку и подумал о том, что впереди квартира, утро, документы, юрист и десятки вопросов, на которые пока не существовало ответов, но впервые за долгое время не захотел проживать будущее заранее.
За завтра поговорим завтра. Сейчас достаточно того, что Ная рядом, что она спит, что машина идёт по ночному Петербургу и им впервые не нужно прятаться от каждого шага за дверью.
Артём ещё раз посмотрел в зеркало и тихо, зная, что она не слышит, произнёс:
— Ну что, Ная... поехали домой.
За окнами скользили огни города, тёмная вода Невы ненадолго появилась между домами и снова исчезла, а берег, к которому они шли столько дней, наконец принял их обоих.
Продолжение следует…