Байка вторая Кормушка

Взгляните на птиц небесных:
 они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы;
 и Отец ваш Небесный питает их.
Вы не гораздо ли лучше их?
(Матф.6:26).

— Уф! — Атропос щёлкнула ножницами и устало потёрла лоб. — Отрезала я эту длинную нить, уж слишком она выделялась из общей картины… Ну что, сестрицы, передохнём? Может, по кубку нектара или чарке амброзии?
— С удовольствием! — Клото оторвалась от работы и подошла к подругам. — Лахесис, ты с нами!
— Конечно! Сейчас иду!
Через пару минут Мойры в полном составе сидели за круглым столом, а чуть позже к ним присоединились и славянские пряхи — Макошь, Доля и Недоля.
— Ну а у вас, коллеги, что интересного в вашей северной стороне? — спросила Лахесис, с видимым наслаждением отхлёбывая из кубка.
— Да есть одна история. Всё так любопытно перемешалось, — Макошь налила себе амброзии. — И люди, и птицы, и баня, и Парфенон…
— А Парфенон-то каким образом? — удивлённо подняла брови Клото.
— А вот! Смотрите! Доля! Выложи хронику тех событий в ноосферу!..

***
— Во как, Федостья! — Пётр Саныч отложил толстую книгу, взятую в деревенской библиотеке. Потянулся, снял очки и встал из-за стола, массируя натёртую переносицу.
— Ох, и ловко же энти пичуги греческим богам козью морду состроили! Оно, конешно, не без помошти людей… Но ведь лишили, понимаешь, богов пищи и всё! Даже ихний главный Зевс пошёл на уступки! Слышь, стара!
Феодосия Кузьминична копошилась у печки, ставя ухватом на горячий под чугунок со щами, и только кивала многозначительно:
— Глядишь ты, что делается!
Пётр Саныч подошёл к дверям избы и, задумчиво кряхтя, стал напяливать старые стоптанные валенки.
— Да… Шибко видать умный энтот грек был! Как его, всё позабываю, Дристовфан, что ли?
Вернулся к столу и взял книжку «Птицы и другие пьесы» с рисунком Парфенона на обложке.
— Ты куда в валенках-то впёрся!? — вскинулась Феодосия.
— А, точно — Аристофаном энтот грек звался! — прочитал дед, не обращая внимания на ругань жены, и снова двинулся к двери.
— Ты куда, Петя? Скоро вечеровать станем, у меня и шти через часок будут готовы! — Феодосия отставила в сторону ухват.
— Во двор схожу.
— Пошто?

Дед только хитро подмигнул, накинул телогрейку, сунул книжку за пазуху и вышел в холодные сени.

Стемнело.
— Где дед-то у меня? — Феодосия заглянула в мастерскую или, как гордо величал её Пётр Саныч, в «мАстерскую».
Дед в брезентовом фартуке увлечённо столярничал, в его седой бороде вились стружки, из-за правого уха залихватски торчал острый карандаш.
— Что ты там колотишь, старый?
— А вот гляди, жёнка, какое сооружение сотворил!
Пётр Саныч гордо показал замысловато украшенную кормушку. С двускатной крышей и колоннами, сделанными из старого черенка, она чрезвычайно напоминала храм Афины, изображённый на обложке дедовой книжки.
— Делать тебе неча! — всплеснула руками Феодосия. — Пойди-ка лучше ставенку почини, болтается на одном навесе втору неделю!
— Это мы завсегда успеем! — отмахнулся дед, любуясь своим рукотворением. — А птахам нонча голодно, декабрь дюже студёный стоит!
— Натуралист ты хренов! — незлобно проворчала бабка, вертя кормушку в руках и дуя на застрявшие стружки. — Куда эдакую красивость поставишь-то?
— Да вон, перед окном. На черёмухе. Вишь — в развилке ствола. Полагаю, самое то место будет!
— Завтра, Петруша, поставишь. Пойдём в избу, чайник на плите, поди, вскипел ужо…
На следующий день, после обеда, Пётр Саныч принялся прилаживать кормушку к старой черёмухе. Любопытные синички следили за его работой, перепархивая с ветки на ветку, то подкрадываясь ближе, то внезапно срываясь с места, пугаясь неизвестно чего.
— Брысь, зиньки! — посмеивался дед. — Погодьте чуток! Ресторация ишо не открылась! Вон берите принмер с чилюканов! — дед молотком указал на верхушку соседнего дерева, где за его работой, словно зрители верхнего яруса Большого театра, наблюдала тройка нахохлившихся воробьёв.
— Чё там? Чё там? Чё там? — гомонили осторожные «чилюканы».
— Чичас глянем! Чичас глянем! — отвечали им юркие синицы.
— Ну, вот и всё! — Саныч бережно положил молоток и гвозди в ящик с инструментом.
— Федостья! Федостья Кузьминишна! Подь сюды!
— Ну что тебе, Петя! Я же на момент, за бельём выскочила! Выбыгло  оно уже на морозе-то!
— На сдачу объекта иди! Ты же у нас бывший председатель месткома!
— Да ну тебя! — Феодосия продолжила снимать с верёвки заиндевевшие наволочки.
— Ну как хочешь! Пум-пурум-пум-пум! — дед пропёл незамысловатый туш. — Ресторан «Эллада» считаем открытым!
Посмеиваясь, он достал из кармана видавшей виды телогрейки пару пригоршней семечек подсолнуха и торжественно всыпал их на пол «Парфенона».
— Добро пожаловать, птахи! — и, довольный, отступил к окошку.
— Ставеньку-то подшамань, пока струмент весь не убрал! — напомнила Феодосия, убегая с тазиком в дом.
Пётр Саныч кивнул и замер, наблюдая, как птицы осторожно стали осваивать кормушку.
Птичьи сердца колотятся до 300 ударов в минуту, и ритм жизни мелких пернатых гораздо быстрее человеческого. Если бы мы могли жить и чувствовать в их темпе, то речь пичуг сразу обрела бы для нас ясный смысл, и мы бы поняли, что у них есть свои проблемы, насыщенная личная жизнь, своя философия в конце концов! Аристофан-то это знал… «Шибко видать умный энтот грек был!»
Пока Пётр Саныч пристраивал кормушку, на верхушке соседней яблони сидели три грустных голодных воробья — три старых приятеля: Чёртик, Чубчик и Чалый. Деду только казалось, что «чилюканы» просто чирикают или щебечут «ни о чём», а разговор-то шёл серьёзный…
— Есть охота! Полетели в коровник, может, что в соломе найдём! Что ж так холодно-то!
— Да подожди ты, Чалый! Видишь, тут движуха какая-то идёт непонятная! Думаешь, эти твари желтобрюхие даром здесь околачиваются? Знаешь, какое у них чутьё на хавчик-чик-чик! — ответил Чёртик, небольшой вертлявый воробушек.
— А меня вчера воробьиха из гнезда выгнала, — не впопад сказал грустный Чубчик. — Говорит: «Чё ты по помойкам шляешься со своими дружками, а домой ничего не носишь! Вон, — говорит, — сосед наш на элеваторе пристроился и скворечник полногабаритный уже себе отхватил, а мы в гнезде из позапрошлогодней соломы ютимся…!» Так что мне с пустыми лапками домой возвращаться сегодня никак нельзя! Полетели к магазину! Может, опять крошки из хлебных лотков будут вытряхивать!
— И этот туда же! — всплеснул крыльями Чёртик. — Ты дурак, что ли! Сегодня какой день недели? Правильно! Среда! А хлеб в наше сельпо завозят только по понедельникам и четвергам! Какие нахрен там крошки! Да и этот громила, Чак со своей бандой отирается там постоянно, а мне с ним встречаться, после того как я у него осенью корку батона из-под клюва выхватил, вообще не интересно! Здесь сидим пока!
Помолчали.
— Эй, сизобрюхая! Чё там делается-то? — спросил Чёртик, дрожа от холода. — Как не знаешь?! А чё припёрлись тогда? Галдите на всю округу, народ с толку сбиваете!
— Ну вот! — опять заныл Чубчик. — Чего ждём у моря погоды! Не мужики, чую, что нечего здесь ловить! Полетели в конюшню! Может, к горячему ещё успеем!
— Ладно! — согласился Чёртик. — Полетели. Хотя… Ой, гляди, этот тип в ту новую штуковину что-то сыпет! Ба! Да это же семечки!
— Стой! — вдруг рявкнул Чалый. — Да подожди ты, Чёртик! Тихо! Не торопитесь, мужики. Может, это подстава какая-нибудь! У меня дед так сгинул — наклевался перебродивших ягод, да и закусил в колхозном амбаре отравленными зёрнышками… Мышей там травили. Пусть синицы сначала на себе проверят. Их не жалко!
А синицы уже затеяли свою карусель: выхватывали семечки из кормушки, отлетали подальше, расклёвывали их и тут же кидались обратно, соблюдая свою, одним лишь им понятную систему. Одна «зинька» приземлилась неподалёку от нашей троицы.
— Эй, соседка! — окликнул её Чалый. — Ты как? Нормально? Точно подсолнечник? Ну-ка покажи! Голова не кружится? Хвост не отваливается?
Синичка весело покачала головой, ловко выковыряла ядрышко и, не теряя времени, вновь кинулась в «Парфенон».
Воробьи переглянулись.
— Так ведь нам ничего не достанется!
— Вперёд!
— А ну, подвиньтесь, жёлтопузые!
Через четверть часа кормушка была пуста. Юркие синички улетели по своим делам, а Чёртик, Чалый и Чубчик, сытые и довольные, сидели на крыше «Парфенона» и чистили пёрышки.
— Повезло нам сегодня! — сказал Чалый, почёсывая клювом сытое белёсое брюшко. — Надо бы завтра опять сюда наведаться… Вдруг здесь еда появляется не по понедельникам и четвергам, а по другому графику. Только, мужики, договариваемся! Об этом месте НИКОМУ!
Чёртик и Чубчик понимающе закивали.
— Фу, Чёртик! — поморщился Чубчик. — Ну, ты бы отлетел подальше! Что ж ты гадишь там, где ешь?!
— Просто давно я так не обжирался. Последний раз, наверно, осенью, когда комбикормовый завод бракованную продукцию в овраг вывалил. Во житуха была! — Чёртик мечтательно зажмурился.
— Всё! Не мечтай! Закрылся завод! — сказал Чубчик.
— Ну, куда махнём? Может, в рябинник? Поискать забродившие ягоды? — предложил шустрый Чёртик.
— Не стоит! — Чалый покачал головой. — Ещё час — и темнеть начнёт, а в тех местах, говорят, воробьиного сычика видели! Полетели лучше в деревенский клуб, там музыка играет, на чердаке и тепло, и наших много собирается, воробьих молодых на ночь снимем…
— Я не могу, я домой, — грустно сказал Чубчик, держа в обеих лапках по пригоршне семечек. — Может, меня моя пустит сегодня в гнездо с добычей-то…
— Ну, давай, подкаблучник! А мы с Чалым в клуб! Завтра утром встречаемся здесь! Пока!
Чёртик с Чалым вспорхнули с ветки. За ними осторожно, чтобы не выронить гостинцы, взлетел и Чубчик.
***
Утром, с первыми лучами солнца, неженатые приятели снова сидели на старой черёмухе.
— Ну и зачем мы сюда прилетели! — разочарованно сказал Чалый, глядя на пустой пол «Парфенона». — Ну не бывает, чтобы везло два раза подряд! Кстати, а где у нас сегодня Чубчик?
— Да, небось, с бабой своей в гнезде нежиться. Вчера-то не с пустыми «руками» домой вернулся! — ответил Чёртик, всматриваясь в пол «Парфенона» в слабой надежде, что какая-нибудь семечка запала за колонну.
— А вот и Чубчик! Здорово, дружище! — они приветственно тюкнули друг друга клювами.
— Я так понимаю, что я зря сюда из тёплого гнезда припёрся! — сказал Чубчик, оглядевшись. — Ну что? На конюшню полетим? Есть-то охота!
— Да ну её! Эту конюшню! — взвился Чалый. — Опять копаться в конских лепёхах, в надежде выколупать пару зёрнышек недопереваренного овса! Есть в этом что-то недостойное для венца природы, каким, как известно, мы, воробьи, и являемся!
— А чё ты орёшь-то! А кто нас сюда притащил с утра пораньше?! Мёрзнем тут битый час. Теперь даже на крошки у магазина шансов никаких! А всё из-за тебя — интеллигент белобрысый!
— Ты тоже на меня не ори! Кто ж знал, что от вчерашнего изобилия ничего не останется! Надо было хоть что-то про запас заныкать! Нет, сам вчера брюхо до того набил, что еле до клуба долетел!
— А! Задолбало всё! — заныл Чубчик. — Жена вчера в гнездо пустила, а потом припахала — весь вечер ремонт делал. На ферму за соломой семь раз летал! Чик-чирик, блин!
— Не матерись! — пристыдил его Чалый. — Вроде культурный женатый воробей, а ругаешься, как чайки летом на помойке!
Скрипнула, а потом и хлопнула дверь. Воробьи притихли. Пётр Саныч подошёл к «Парфенону».
— Ишь, загалдели чилюканы! Пондравилась, значит, ресторация-то. Подчистую ведь всё выклевали вчерась!
Дед достал из кармана газетный кулёчек и высыпал на кормушку большую порцию семечек.
— Ну, идите ужо, птахи! Оголодали, поди!
Отошёл в сторону и присел на крылечко, жмурясь на низкое декабрьское солнце.
В этот раз воробьи почти не колебались, спикировали на кормушку и жадно застучали клювами.
***
— А ты говоришь, Чалый, что не бывает такого везения два раза подряд! — сказал Чёртик, тяжело отдуваясь от сытного завтрака.
— Я и сейчас так говорю, — лениво ответил приятель, — значит, это не «везение», а какая-то непонятная закономерность.
— Да вы, батенька, философ! — вступил в разговор Чубчик.
— А на сытый желудок и пофилософствовать в кайф! — сказал Чёртик, пренебрежительно отпинывая в сторону мелкую семечку. — Мне тоже кажется, есть какая-то система…
— Вот я и думаю! — Чалый задумчиво прищурился. — Вот смотрите: вчера вечером мы сидели на той яблоне, громко щебетали о том о сём, и в этот момент субъект, который сделал это сооружение, насыпал в него еды. Так?
— Так! — дружно закивали Чёртик с Чубчиком.
— Сегодня утром, — продолжил Чалый, — мы снова чуток покричали громче, чем положено культурным членам общества. Чубчик опять истерил, что жена не пустит его домой без еды… И что? История повторилась! Так, может, всё дело в нашем громком оре? Мы орём — еда появляется? Давайте-ка вечером проверим эту научную гипотезу!
— А чё вечером? Давайте сейчас! — предложил Чубчик.
— Нет. Вдруг получится, а я пока на еду даже смотреть не могу. — покачал головой Чёртик. — Вечером!
Зимнее солнце быстро катилось к горизонту, а три воробья на черёмухе громко, на разные лады, спорили и даже пели песни. Но еда в кормушке не появлялась.
— Ни фига не получается! — признал наконец Чёртик бесполезность усилий.
— Я, наверное, сегодня с вами в клуб ночевать полечу, всё равно жена в гнездо не пустит. — уныло сказал Чубчик.
— А может, дело не в том, что мы орём, а в том, ЧТО мы орём? — вдруг осенило Чалого. — Помнишь, Чубчик, как ты утром выругался прямо перед тем, как появилась еда?
— Нет, не помню! — пожал плечами Чубчик.
— Не помнишь! Матерился ты — «Чик-чирик, блин!». Я тебе ещё замечание сделал, что в приличном обществе так не выражаются.
— Точно! — воскликнул Чёртик. — Ну-ка, дружно, три-четыре!
— Чик-чирик, блин!
Скрипнула, а потом и хлопнула дверь. Через минуту на полу «Парфенона» лежала порция семечек.
Приятели сидели в центре храма и, лениво отгоняя шустрых синичек, отбирали самые крупные элитные семечки.
— Кстати, как вы думаете, мужики, кто это чудовище, которое даёт нам пищу? — задумался сытый и довольный Чубчик, подперев подбородок лапкой.
— Мне как-то покойный дед, после рябиновки, говорил, что его дед ему рассказывал, что есть такое существо, которое зовут бог Чече-ловече. Это такой большой всемогущий воробей, но без перьев и с широкими ногтями. — сказал Чалый.
— Да их много таких по деревне ходит! — засомневался Чёртик.
— Нет! — таинственно сказал Чалый. — Это нам только так кажется. Бог Чече-ловече единственный и неповторимый, просто он может быть в разных количествах. Он же всемогущий!
— Да, чё ты гонишь! — опешил Чёртик.
— Сам посмотри! Вот мы, воробьи, все разные по полу и по окрасу, двух одинаковых воробьёв просто не бывает! Все мы имеем ярко выраженную индивидуальность! Так?
— Так! — кивнул Чубчик.
— А те субъекты, которые ходят по деревне, они ведь все на одну колодку. Ну, разве что чуток отличаются друг от друга деталями оперения и габаритами. А природа, как известно, не терпит повторений. Значит, это одно и то же существо, но в разных своих обличиях! А мы нашли самую главную его ипостась!
— Железная логика! И не поспоришь! — снова кивнул Чубчик.
— Это ты сам допёр? — уважительно спросил Чёртик.
— Что-то сам, что-то дед рассказывал! — скромно опустил глаза Чалый.
— Он-то откуда знал!?
— Я, между прочим, из старинной интеллигентной семьи. У меня по маминой линии вся родня была воцерковлённая. У нас в старой церкви родовое гнездо прямо за иконостасом было.
— А откуда взялся этот Чече-ловече? — полюбопытствовал Чубчик.
— Я думаю, он от древних птиц произошёл. Помню, на нашем иконостасе картинка была, где много Чече-ловече с крыльями по небу летало. Так что это, наверное, высшая форма развития воробья!
— А для чего этот бог? — спросил Чёртик.
— Ну как… Ну, дед говорил, что это Чече-ловече создал весь мир вокруг, и эти деревянные чертоги, в которых живут его части, и конюшню, и амбар.
— А клуб тоже он создал? — с сомнением спросил Чёртик.
— Ну, нет! Клуб огромный, его даже бог создать не сможет. Клуб всегда был. О чём я говорил? А, да! Богу Чече-ловече подчиняются все животные! И коровы на ферме, и лошади, и собаки, и куры. А самое удивительное, что он заставляет двигаться неживые предметы!
— Точно! А я-то всегда думал — как эти кучи железа на колёсах могут двигаться! — обрадовался Чубчик.
— Но самое главное, он один может всех хороших воробьёв мира накормить всего пятью хлебами. Дед говорил, что достойному воробью надо только найти место его силы и заслужить его внимание.
— Ух ты! Получается, что мы нашли такое место?! — радостно воскликнул Чубчик.
— Ну да! Выходит, что нашли. Против фактов не попрёшь! — кивнул Чалый.
— А твой дед говорил, как стать достойным внимания бога? — спросил Чёртик.
— Ну как — как! Не драться с другими воробьями, не воровать больше, чем сможешь съесть, не клевать много пьяных ягод, не изменять жене, поддерживать порядок в гнезде…
— То есть мы с тобой, Чалый, не подходим! — расстроился Чёртик.
— Похоже, да! — огорчённо подтвердил Чалый.
Помолчали. Потом Чалый кивнул головой в сторону Чубчика, который уже не принимал участия в разговоре, а увлечённо сортировал клювом семечки на «самые-самые из отборных», чтобы отнести их к жене.
— Ты думаешь?.. — воспрянул Чёртик.
Чалый кивнул.
— То есть ты хочешь сказать, что мы случайно нашли место силы всемогущего существа, а наш праведный нытик Чубчик и есть тот достойный воробей, который заслужил внимание бога Чече-ловече, и именно он угадал заветные слова, с помощью которых теперь можно получать от него дары!
Чалый снова кивнул.
— Голова идёт кругом от открывающихся перспектив! Утром попробуем снова! — предложил Чёртик. — Проверим ещё раз!
Едва солнышко подняло свой край над горизонтом, окрестности «Парфенона» огласили громкие крики: — Чик-чирик, блин! Основным солистом выступал Чубчик, а Чёртик и Чалый старательно вторили ему. После этого очередная пригоршня семечек высыпалась на пол кормушки.
Так и повелось. Каждое утро и каждый вечер воробьи затевали свой гомон, ставший ритуалом. Это очень забавляло Петра Саныча:
— Смотри, мать, какой будильник у нас объявился! Работает на подсолнухах, и заводить его не надо! Ну, иду, иду, чилюканы!
Через несколько минут дед выходил во двор с неизменным кульком семечек, густо сыпал их на пол «Парфенона», потом отступал в сторону, доставал пачку «Беломора» и наблюдал за стайкой, улыбаясь и покуривая.
***
Слух о том, что появилось место, где птичьей братии регулярно стала перепадать еда, разнёсся по округе, но дружные, откормленные приятели не подпускали голодных собратьев к кормушке.
— Кыш, худосочный! Благодать заслужить надо! Бог Чече-ловече сам видит, кого кормить, а кого нет. — и, втроём, отгоняли непрошеного гостя.
Как-то перед закатом приятели сидели на макушке черёмухи, болтали о том, о сём, готовясь к вечернему ритуалу.
Чалый рассказывал, как его покойный дедушка говорил, что хорошие воробьи попадают в рай.
— Рай это, — объяснял он, — …вот представьте, что в летний солнечный день ты плещешься с молодой красивой воробьихой в тёплой луже и видишь, как комбикормовый завод свою продукцию в овраг выбрасывает! И так каждый день целую вечность!
— Здорово! И надо-то только себя хорошо вести?! — обрадовался Чёртик.
— Ну, ты не радуйся! — осадил его Чалый. — Плохие-то воробьи попадают не в рай, а в ад!
— А там что?
— Дед толком не объяснял. Я так понял, что это какое-то тёмное, но жаркое место где-то под землёй, и грешных птиц туда утаскивает страшное чудовище вроде сычика или филина. На рисунках иконостаса ещё какие-то котлы были изображены — похоже, из плохих птиц в аду бульон варят…
— Ну, нам-то это не грозит! — беззаботно отмахнулся Чубчик. — Мы-то втроём точно хорошие, раз о нас бог Чече-ловече лично заботится. Не будет же он недостойных воробьёв кормить!
— Чё-то я сегодня охрип. — Чёртик кашлянул в крыло. — Так и без голоса остаться можно в такую стужу… Эй, малый, поди сюда! — подозвал он тщедушного воробушка, сидящего поодаль на проводах. — Да не бойся ты, не трону. Как звать?
— Чумазым кличут. — ответил тщедушный.
— Ага! Я так и думал! — многозначительно сказал Чёртик и деловито, заложив крылья за спину, заходил туда-сюда по ветке.
— Жрать-то хочешь?
— Очень-очень! — пискнул Чумазый.
— Ну, тогда запоминай! Как только я махну крылом, что есть мочи начинай вопить — «Чик-чирик, блин!». Ну-ка попробуй. Три-четыре!
— Чик-чирик, блин! — истошно заголосил Чумазый. — Чик-чирик, блин!
— Во! То что надо! Молодец! Всё! Хватит! Сиди, жди, когда я крылом махну. Если всё сделаешь правильно — можешь пошарить между колонн после того, как мы улетим по делам.
— Ты думаешь, прокатит? — спросил, с любопытством наблюдавший за ним Чалый.
— А почему нет? Чубчик, наш праведник, здесь. Чумазый — под моим чутким руководством. Прокатит! Ну ладно, давайте начинать. Эй, малый, готов? — хрипло спросил Чёртик и взмахнул крылом…
***
Минуло две недели. Ранним утром пять грустных растерянных воробьёв сидели на черёмухе.
— Эх, пропал наш Чубчик… — мрачно сказал Чалый. — Как он уворачивался! Четыре круга вокруг трубы они сделали, но всё-таки достал его сычик! Ему бы вверх уйти, а он в пике сорвался! И сгинул… Ну, вы сами вчера всё видели! Вон только три его пёрышка осталось…
— Да, уникальный птах был! Таких, как он, больше нет и не будет! Как мы теперь без него?! Только жить начали! Учеников вот завели… — всхлипнул Чёртик. — Эх! Пусть воздух ему будет пухом.
— Пусть воздух ему будет пухом. — повторили все присутствующие воробьи.
Помолчали.
— А теперь давайте помянем нашего Чубчика святыми словами, тайный смысл которых он, наш провидец и наставник, почувствовал сердцем и которые все эти дни приносили нам благодать Чече-ловечью… Три-четыре! Чик-чирик, блин!
Хлопнула дверь. К кормушке подошёл Пётр Саныч, достал из-за пазухи жестяную коробку из-под грузинского чая и открыл её.
Воробьи чуть не свалились с ветки от удивления, когда из коробочки, взъерошенный и растерянный, выпорхнул Чубчик и вознёсся на верхушку черёмухи.
***
— Направился я вчера после вечерней службы домой, — рассказывал Чубчик приятелям. — Лечу так потихоньку, размышляю о вечном, думаю, что скажу завтра ученикам. И вот пролетаю я над крышей божьего чертога, и вдруг, откуда ни возьмись — сычик, и с лету как кинется на меня! Еле увернулся! Все семечки выронил, которые жене нёс. Он за мной, я от него. Мы, наверно, кругов десять намотали вокруг той кирпичной штуки, из которой иногда дым идёт. А сычик всё ближе, ближе… Уже остриё его клюва на своей спине ощущаю. Чувствую — всё, конец мне! Дай, думаю, рискну! И юркнул в зазор между краем трубы и колпаком над ней. Вроде уже проскочил, но этот демон в последний момент меня за крыло схватил. Я вырвался — вон видите, три пера потерял, но ударился о край трубы и стал падать куда-то вниз. Потерял сознание и, наверное, даже помер… Очнулся я в кромешной темноте. Было жарко и душно. Пахло дымом и жареной плотью. Я посмотрел вверх и увидел тусклый свет в конце тоннеля. Оттуда веяло холодом и свободой. Ну, всё, думаю, вот он ад, прямо как Чалый рассказывал. Утащил меня в него этот дьявол сычик! Сердце моё сжалось от ужаса. Со страху я совсем обезумел и стал метаться в темноте, натыкаясь и переворачивая какие-то склянки — видимо, адские котлы, в которых слуги сычика варят воробьёв-грешников. Вдруг одна стена распахнулась, и я увидел бога Чече-ловече, который стоял, держа в конечностях рогатую палку.
— Это что ещё за чудо в перьях! — сказал он. — А я думаю, кто там шаборкается, чугунки бьёт!
И потянулся ко мне. Испугался я бога ещё больше, чем сычика — тот-то прост и понятен: смерть и ужас, а тут полная неизвестность! С отчаяния я разбежался и как сигану между рук божьих, и закружил по его чертогу в поисках выхода в наш мир. Вроде нашёл, увидел снег, небо, нашу черёмуху, кинулся туда, но ударился о воздух, ставший чудесным образом твёрдым и прозрачным, как лёд на реке. И опять, наверное, помер. Воскрес я в руке Чече-ловечьей, он крепко держал меня в своей огромной длани!
— Жёнка! Подай решето, что ли! — сказал он другой своей меньшей части, ну той, которая с ним иногда на улицу выходит, и посадил меня в круглое помещение с клетчатой крышей.
— Да, поди, выпусти ты его! — сказал малый бог.
— Темно ужо, и слышь ты, какая вьюга кружит. Нешто! Пущай до утра посидит в тепле. — ответил главный Чече-ловече.
Потом край помещения, где я сидел, поднялся, я отпрыгнул в сторону, а это бог насыпал мне на пол семечек. Затем что-то щёлкнуло, и солнце в чертоге погасло — стало темно, причём чудесным образом: резко и вдруг.
Я долго жался к стенке и не мог унять дрожь, хотя в чертоге было тепло. Вдруг в темноте кто-то стал подкрадываться к моему убежищу. Я увидел два зелёных глаза, горящих адским огнём. Потом край круглого помещения опять приподнялся, и я увидел страшную когтистую лапу и едва отскочил от неё.
— Брысь, Муська! — раздался голос бога, и ужасная лапа исчезла.
Всю ночь я боялся дышать. Видение этой адской лапы не давало мне уснуть. Я поднимал голову и сквозь решётчатый свод видел эти зелёные светящиеся глаза, неотступно и жадно следящие за мной…
Потом преграда из твёрдого воздуха стала светлеть. Малый бог открыл дверь в преисподнюю, откуда я давеча выпорхнул, развёл там адский огонь и стал разогревать котлы, наверное, чтобы варить в них грешных птиц — через решётчатую крышу я видел тело мёртвой курицы, которую он ощипывал… И я понял, что вчера бог Чече-ловече в милости своей воскресил меня и спас от такой же участи. А сделал он это для того, чтобы я нёс братьям и сёстрам воробьиным истину о его доброте и всемогуществе!
Пока я размышлял, к моему узилищу подошёл бог Чече-ловече, схватил меня и сжал так, что чуть кишки не выдавил — наверное, чтобы ещё раз показать, что моя жизнь и смерть в его полной власти, — засунул в коробку, пахнущую заморскими травами… А дальше вы знаете…
***
Прошло два месяца.
Ранним февральским утром стая воробьёв, особей в сорок, сидела на ветках заиндевевшей черёмухи. Перед ними на крыше «Парфенона» сидели Чёртик и Чалый.
— Все собрались? Ну, значит так! — солидный Чёртик важно расхаживал туда-сюда по крыше храма. — Все помнят, как проводить заутреню? А то есть тут умники, которые до сих пор путают её с вечерней! Я правильно говорю, Ваше святейшество? — Чёртик посмотрел вверх, где в свежем гнезде почти на макушке дерева, на мягкой подстилке из лучшего воробьиного пуха возлежал Чубчик.
Тот выглянул из гнезда:
— Правильно говоришь, брат мой! Многие ещё не осознают всю важность строгого соблюдения ритуала!
— Хорошо! — кивнул Чёртик. — Тогда повторим всё снова. Давай, Чалый!
Растолстевший Чалый выступил вперёд, прокашлялся и начал громким визгливым голосом:
— Братья и сёстры! Мы, скромные служители бога Чече-ловече и его наместника, нашего великомученика, прошедшего через ад, нашего святого Чубчика, обращаемся к вам в надежде одарить светом истины и направить вас на путь праведный — единственный путь, который даёт надежду на спасение от трудностей этой жизни и гарантирует вкушение благодати божьей на каждый день во веки вечные.
И это не простые слова — только наш бог является истинным, ибо только он каждое утро посылает нам благодать, причём делает это лично, специально выходя из своих чертогов. Ни для кого не секрет, что в этом действии ключевую роль играют наш святой Чубчик и мы с Чёртиком — его первые ученики и последователи, посвятившие свои жизни служению и мольбе за воробьиное племя.
И мы неукоснительно блюдём и будем блюсти установленный давным-давно ритуал, ибо понимаем, какая на нас лежит ответственность, а она глобальная! Я лично думаю, и святой Чубчик разделяет моё мнение, что если мы не будем проводить заутреню, то солнце вообще не встанет над этим миром, а бог Чече-ловече так и будет спать в своих чертогах. Теперь понимаете, как важно, чтобы порядок ритуала был безошибочным и неизменным?!
Многие ведь помнят, как однажды, после всех наших тяжёлых, до срывания голоса, трудов, бог Чече-ловече вышел из чертога, долго шарил в карманах своего оперения, потом бросил на пол храма десяток мелких семечек и произнёс: — «Потерпите, чилюканы, пенсию задерживают, послезавтра принесть обещали, тады жизнь опять наладится!».
Тогда еды едва хватило нам, троим патриархам, а остальная братия так и осталась голодной.
Мы, старейшины, потом долго думали: что было не так? Что изменило привычный ход вещей и поставило нашу цивилизацию на край гибели? Не мог же бог в своей доброте так наказать своих избранных слуг? Ладно, декан Чёртик со своим абсолютным музыкальным слухом догадался и покаялся, что на правой ветви по его недосмотру во время произнесения сакральных слов безбожно фальшивил молодой послушник — Чувачок. И это было уроком! Бог всё видит и слышит! Он строг, но справедлив и блюдёт установленные им законы, ибо стоит на пути хаоса во имя порядка!
Поэтому наша задача, как только первый луч забрезжит над горизонтом, всем громко и дружно спеть сакральную фразу — «Чик-чирик. Блин!»! — Чалый строго осмотрел притихшую стайку. — Продолжайте, декан Чёртик!
Чёртик важно выступил вперёд и постучал клювом по деревянной крыше «Парфенона»:
— Внимание! Итак, ещё раз повторяю! Нижняя правая ветка — сёстры-альты, поют «Чик» в миноре! Верхняя левая ветка — братья-тенора, поют «Чик» в мажоре. Нижняя левая ветка — басы поют «Чирик» в мажоре, а верхняя правая — сопрано поют «Чирик» в миноре. А потом все вместе — «Блин» в мажоре! Главное — не перепутать этот установленный Богом порядок, поэтому внимательно следите, как я дирижирую кончиками своих крыльев!
Послушники пока только слушают, но не поют! Хватит с нас того случая с Чувачком!
Вперёд снова выступил Чалый:
— После того как Чече-ловече осыплет нас своей благодатью, мы, три богоизбранных патриарха, спускаемся на пол храма и ради вас, нашей паствы, первые освящаем и вкушаем божьи дары. Это очень опасная привилегия! Все вы слышали, как мой дед жизнь свою отдал, защитив братьев своих от отравленных зёрен. — Чалый всхлипнул. — Кто знает помыслы божьи! Может, он опять захочет испытать воробьиное племя.
Пока мы освящаем яства, нижняя левая когорта — отгоняет богопротивных сизобрюхих язычниц, нижняя правая — снегирей, а верхние продолжают петь «Чик-чирик. Блин!» на два голоса, как учили.
После сегодняшней заутренней не разлетаемся! Половина общины идёт на заготовку пьяной вишни, пока дубоносы всю не обожрали. А другая половина — на постройку второй очереди гнезда святого Чубчика.
Вечером, после службы, все летим к магазину гонять еретика Чака с его бандой. Они снова осмеливаются утверждать, что истинное божье место — это сельпо, главный бог — продавщица Катька, а Чак — пророк её!
***
В конце февраля в дальнем конце огорода за плетнём появились какие-то мужики. Пётр Саныч и Феодосия смотрели в окно, как они ползали по сугробам, натаптывая тропинки в глубоком снегу. Таскали огромные линейки, что-то мерили, смотрели друг на друга в приборы, напоминающие кинокамеры на треногах, и втыкали вешки.
— Кино что ли сымают? — спрашивала Кузьминична. — Али нефть ищут?
— Чёрт его знает! — отвечал дед. — Может, мелиораторы?
— Да, поди, узнай что ли!
— Да ну его! Само потом узнается! Ты мне лучше эвон в шаровары резинку новую вставь, а то сползают безбожно — чилюканы смеются, наверное!
А ещё через неделю стариков разбудил гул мотора, лязганье и бряцанье железа, которое перекрывало привычный утренний воробьиный гомон.
— Что это там, Петруша? Война что ли? — Феодосия испуганно перекрестилась. — Сходи, глянь!
Наскоро одевшись, дед сунул босые ноги в валенки, выскочил из дому и пошагал к ограде. Жёлтый бульдозер расчищал, выравнивал площадку, наваливая огромные кучи снега, перемешанного с рыжей глиной, на край поскотины.
Дед видел, как острым ножом он снёс часть его забора, и снежный вал накрыл грядки с прошлогодним луком.
Петр Саныч выскочил из ограды и побежал к бульдозеру!
— Стой! Стой!
Бульдозерист заглушил двигатель и лениво вылез из кабины.
— Что делаете, ироды! По какому такому праву!
— Ша, отец, не шуми. Твой забор, что ли?
— Знамо, мой! — Саныч рукой махнул в сторону дома, в окне которого маячила Феодосия.
— Ну, так стоит он на месте строительства! Мешает!
Бульдозерист выудил из спецовки красную пачку «Примы».
— Какого-такого строительства! — визгливо гаркнул дед, растерянно взмахивая руками.
— Читай вон. Грамотный, ведь.
Бульдозерист показал сигаретой на свежеприколоченный фанерный щит с чёрными буквами на жёлтом фоне:
«Строительство Объекта:
Храм-часовня св. Николая Чудотворца
Заказчик – М-ская епархия.
Подрядчик: Строительство ведёт ТОО «Олимп».
Прораб – Пряхин В. Н.
Начало работ – февраль 1992 г.
Окончание работ – июнь 1993 г.»
Дочитав, дед недоумённо глянул на попыхивавшего сигаретой бульдозериста.
— А огород-то мой при чём?
— Да я и говорю! Огород твой попал в зону строительства! Вон вешки видишь? Ну ладно, отец, мне работать надо. Наряд! У меня всё по плану!
— Постой, сынок! Это же какое-то недоразумение… Обожди! Я бумаги принесу! Обожди!
И дед трусцой кинулся к дому.
— Федостья, где наши бумаги на дом!
— Что случилось, Петя!
— Что-что! Сносят нас трахтором! Что! Где бумаги!
Феодосия, охая и причитая, кинулась к комоду, выудила из верхнего ящика синюю папку с завязками и достала пожелтевшие бумаги.
Дед бросил на Феодосию затравленный взгляд, схватил документы и побежал обратно.
Бульдозерист был уже не один: по расчищенной от снега площадке ходили два человека, а рядом с техникой стоял УАЗик.
Воробьи, напуганные ранним шумом, вернулись на деревья и неуверенно, даже растерянно, загалдели, не понимая, как объяснить загадочное происшествие — среди зимы вдруг образовалась полянка с зелёной, хотя увядшей травкой.
— Это бог Чече-ловече явил нам ещё одно чудо! — сказал Чалый.
Стая благочестиво замолчала и только смотрела с черёмухи, как их бог, громко возмущаясь, трясёт перед лицами других своих ипостасей белыми листочками. Как те, в свою очередь, развернув на капоте УАЗика какие-то чертежи, тычут пальцами в разные стороны, указывая деду то на вешки, то куда-то в даль…
Феодосия встала на табуретку и вслушивалась в открытую форточку. До её слуха долетали неуверенные возгласы мужа. Она слышала, как Саныч, называя мелькающий за окном силуэт председателем, упрекал его, что тот совсем забросил дела сельсовета и занимается только своими ларьками. А другой силуэт совестил:
— Зря я тогда, Васька, заступился за тебя на парткоме, когда вам, батюшка, хотели выговор за аморалку влепить!
Председатель и батюшка Васька в свою очередь жарко увещевали деда, говоря, что межевание изначально было неправильно сделано. Что раньше этот лужок принадлежал церкви, а большевики его отобрали. Что это святой долг каждого гражданина новой свободной России — восстановление исторической справедливости! А боевые и трудовые заслуги Петра Саныча при прежнем тираническом режиме совершенно ни при чём и надо ещё проверить его роль в репрессиях 30-х годов!
Притихшие было воробьи снова защебетали на черёмухе, когда дед плюнул и побрёл домой, что-то бормоча под нос и тряся бумагами. Председатель и длиннобородый батюшка Васька сели в УАЗик, а бульдозер продолжил свою работу…
Дед вошёл в дом, громко хлопнув дверью, зачерпнул кружкой из колодезного ведра холодной воды, залпом выпил и заходил по комнате, возмущённо размахивая руками, отпинывая встававшие на его пути табуретки.
— Пять соток им отдай под церкву! Историческая справедливость!
— Говорила я тебе давеча — сходи, посмотри, что там делается! Нет, не захотел! Таперича забегал! — корила его Феодосия.
— Да я этого так не оставлю! Я в обком пойду! — дед стукнул кулаком по стене и снова стал одевать валенки.
— Ты куда?
— Баню затоплю. Завтра в город поеду! Где сейчас обком-то в городе?
— Какие сейчас обкомы, Петруша! Пойдём завтракать…
— Не хочется!
Как есть, в валенках прошёл в переднюю, достал из комода шкатулку с партбилетом и с боевыми наградами:
— Одену завтра!
И вышел из избы.
Через пару часов они сидели за столом, пили чай с прошлогодним смородиновым вареньем, густо намазывая его на ломти чёрного вчерашнего хлеба. Дед больше понуро молчал, а Феодосия, пошвыркивая чай из блюдца, рассказывала, как скоро всё будет хорошо, как по телевизору говорили намедни, что Америка и дальше будет помогать и присылать дешёвые окорочка, что по всей стране строят множество церквей, а значит, бог будет с нами. Что всё меняется к лучшему — эвон уже президента на Руси хорошего поставили вместо того, который с пятном на лысине, и тот уже обещал пенсии добавить.
— Я сердцем чувствую, что он очень хороший человек! — говорила разрумянившаяся от чая и тепла Феодосия.
Дед постепенно успокоился.
— Ладно. Наверно, церква сейчас людям нужнее… Пойдём, стара, в баню, зря что ли я дрова пожёг!
— Иди-иди, я сейчас постирать соберу, раз уж так неурочно кипяток есть.
Темнело. Дед, красный и распаренный после бани, снова сидел за столом, наливая себе в кружку чай.
— Чевой-то твои чилюканы сегодня шибко разорались. — прислушалась Феодосия.
— Семочек-то я позабыл с утра насыпать в кормушку, а ведь вечор ужо! — вскочил Саныч.
— Куда ты, вспотевший! Хоть тулуп накинь-то, да шапку-то одень!
На следующий день Пётр Саныч слёг с температурой. Болезнь быстро скрутила старика. Саныч кашлял и кряхтел. Его бросало то в жар, то знобило. Феодосия поила его отваром из липового цвета, обтирала уксусом, бегала в деревенский здравпункт за парацетамолом, но деду становилось хуже. Он бредил, в забытьи называя её то Афиной, то Фемидой, говорил, что будет жаловаться на батюшку Ваську и прораба Пряхина самому Зевсу, а Аристофан и птицы его поддержат. Так прошла ночь.
А утром голодные чилюканы наблюдали, как Феодосия побежала в сельсовет к телефону-автомату, потом к чертогу подъехал грязный белый «РАФ» с красными крестами, и их главного бога на носилках погрузили в машину.
— Конечно, интересно наблюдать события вселенского масштаба, но есть всё равно хочется! — задумчиво произнёс Чёртик.
— Да… Неисповедимы деяния чече-ловеческие! — резюмировал Чалый.
Три дня воробьиная стая пыталась вызвать бога с его благодатью. Патриархи пробовали менять ритуал, меняли заутреню на вечерю, пересаживали местами братию с веток на ветки, меняли миноры на мажоры. Ничего не получалось — бог не выходил из чертога.
— Это всё ты виноват! — после очередной неудачной вечери взъярился Чалый на Чубчика, лежащего в своём мягком гнезде на верхушке дерева.
— Почему я-то?
— А кто перестал быть достойным внимания бога! Кто неделю назад в клубе с молоденькими воробьихами под пьяную вишню неприличные танцы устраивал?! А после с ними на сеновал улетел ночевать!..
— Точно! — поддержал товарища Чёртик, подлетая к гнезду. — Это ты, святой гадёныш, во всём виноват!
— А сами-то вы лучше что ли! — огрызнулся Чубчик, прячась поглубже в гнезде. — Со мной ведь были!
— Ха! С нас-то грешных какой спрос! А вот ты не оправдал доверия ни бога, ни своих товарищей! Вылазь из гнезда на суд народный! — Чёртик, Чумазый, Чувачок и остальные воробьи окружили его убежище. — Вылазь! Кому говорю, морда благочестивая!
— Вот! Вы посмотрите на него! — сказал Чалый, указывая кончиком крыла на растерянного, нахохлившегося Чубчика. — Совсем обнаглел в последнее время! Растолстел, обрюзг, как бройлер на ферме, скоро уже летать без посторонней помощи не сможет! И это наш святой великомученик!
— А давайте его опять в чертог бога через трубу скинем! — предложил Чумазый. — Пусть снова докажет Чече-ловечу, что достоин его благодати. Я так понимаю, мы ничего не теряем?!
— Правильно! Давайте! — оживилась стайка. — Молодец, Чумазый! Здорово придумал!
— Неееет! Пустите! — завопил Чубчик, когда отборные басы из когорты нижней ветки подхватили его и потащили на крышу дома.
К чертогу подошла машина с красными крестами.
— Ура! Это бог Чече-ловече вернулся! — обрадовались чилюканы. — Надо было раньше Чубчика тряхнуть!
А тот уже улепётывал во весь дух, вырвавшись из-под опеки басов.
Из машины на негнущихся ногах вышла Феодосия в чёрном платке и ещё два человека. Они открыли заднюю дверь «РАФа», и воробьи увидели своего бога. Он неподвижно лежал в красной коробке и, наверное, спал.
— Чик-чирик! Блин! — не сговариваясь, закричала стая в надежде разбудить его.
Но бог не поднялся, а коробку с ним быстро занесли в дом.
— Но тем не менее мы же видели! Бог Чече-ловече вернулся! Завтра всё станет как прежде! Собирайте общину! Чубчика надо найти и хоть силком, но доставить! — скомандовал Чёртик. — Утром все сюда!
Воробьи улетели.
Подъехал «УАЗик». Из него вышли Председатель и тот бородатый мужик, которого Саныч называл Васькой, поднялись в дом. Пробыли недолго. Через некоторое время вышли, Феодосия провожала их.
— О деньгах за продукты и за водку не беспокойся, отдашь помаленьку. Я скажу Катьке, чтобы в долговую тетрадку тебя записала.
— Спасибо тебе, Фёдор Анатольевич! — ответила Федосья.
— Ты, Кузьминишна, всё-таки подумай насчёт отпевания. Я тебе скидку хорошую сделаю, не чужие ведь. — сказал длиннобородый, открывая калитку.
— Не к чему это. Всю жизнь он коммунистом был. Не позволил бы… Разве что сорокоуст закажу да за упокой души Петруши поставь, Василий, свечи.
— Хорошо, тётя Федосья. Осталось у меня ещё несколько сретенских свечечек, поставлю.
— Поставь к Николаю Угоднику и к святому Феномену тоже поставь, если можно…
— К кому? — недоумённо спросил батюшка.
— К святому Феномену.
— Ты откуда взяла такого, тётя Федосья?
— Так ведь ты, Василий, сам нам книжку подарил — ««Житие святых». «Саровский феномен» называется!
Василий хмыкнул и, трясясь то ли от смеха, то ли от рыданий, пошагал к «УАЗику».
***
Утром вся воробьиная община, все 40 братьев и сестёр, сидели на черёмухе в классической заутренней расстановке. Даже Чубчик робко выглядывал из своего гнезда, правда, под неусыпным приглядом пяти молодых послушников.
Настроение у всех было приподнятое. Единственное, что их удивляло, — это то, что во дворе скопилось множество других ипостасей бога, которые всё прибывали и прибывали. Одни заходили в дом, другие оставались на улице, тихо переговариваясь между собой. Среди людей перемещался батюшка Василий, раздавая вновь подошедшим какие-то зелёные бумажки.
— Я никогда ещё столько Чече-ловечей здесь не видел! — удивлялся Чалый.
Солнце скользнуло по верхушкам деревьев. Чёртик взмахнул правым крылом, и по этому сигналу воробьи как никогда громко и слаженно грянули своё радостное «Чик-чирик, блин!».
— Ну что, давайте выносить! — сказал один из Чече-ловечей во дворе. — Пойдёмте, мужики. Федосья, полотенца-то давай! Да, сбегайте кто-нибудь, скажите бульдозеристу, чтобы отдохнул полчасика.
Гроб с Санычем вынесли и поставили во дворе на два, когда-то им смастерённых, табурета.
Люди, и без того переговаривавшиеся между собой шёпотом, замолчали и замерли в почтительной неподвижности.
Птицы недоумённо замолчали: ритуал сработал, но почему бог не идёт к кормушке, а лежит неподвижно, укрытый до подбородка белой тканью?
— Хороший человек был! Даже птицы петь перестали. — тихо произнесла какая-то женщина с гвоздиками в руках.
Гроб погрузили на большую машину, и та медленно двинулась по дороге. За ней потянулись люди с непокрытыми, несмотря на морозец, головами. Под их ногами хрустели разбросанные еловые ветки.
— А кормить-то будут? — растерянно спросил Чубчик Чалого, когда процессия скрылась за поворотом.
— Может, вечером опять попробуем? — неуверенно ответил приятель.
Перед закатом голодная стая отпела вечерню без особой надежды, больше по привычке. Но вдруг тихонько скрипнула дверь, и к кормушке, тяжело опираясь на резную трость, подошла Феодосия.
Постояла у «Парфенона», потом взяла из него зелёную листовку из тех, что утром раздавал Василий, и поднесла к красным заплаканным глазам:
«Братья и сестры!
М-ская епархия объявляет сбор средств на строительство храма-часовни св. Николая Чудотворца, вместо разрушенной большевиками в 1927 году церкви.
Восстановим историческую справедливость!
Ящики для жертвоприношения установлены в фойе здания сельской администрации, а также в супермаркете «Екатерина»».
Феодосия прислонилась к черёмухе, обняв её толстый шершавый ствол. Её плечи сотрясли рыдания. Воробьи замерли.
— Может, малому богу Чече-ловече ещё раз надо спеть нашу сакральную песню? — предположил Чалый.
— Три-четыре! — скомандовал Чёртик, и стайка опять грянула своё — «Чик-чирик, блин!»
Феодосия оторвалась от ствола и с ненавистью взглянула вверх.
— Ну что, разорались, чилюканы проклятые! Это ведь из-за вас всё! Это ведь из-за вас всё!
И тростью, которую когда-то вырезал Пётр Саныч в своей мАстерской, со всей мочи ударила по кормушке!
Удар! Затрещали колонны «Парфенона», и воробьи испуганно бросились врассыпную!
Удар! Треснула дощечка фигурной крыши.
Удар! Кормушка сорвалась с гвоздя и упала к подножью дерева.
— Это из-за вас всё! — кричала Феодосия вслед птицам, остервенело топча остатки храма.
***
Три воробья сидели на фанерном щите с чёрными буквами на жёлтом фоне.
— Я понял! — сказал Чалый. — В конце концов надо признавать свои ошибки! Это был неправильный бог! Мы верой и правдой служили ему, а он так неблагодарно бросил нас!
— Полетели к Чаку! — предложил Чубчик. — Мне один послушник (эх, было время!) говорил: их бог — Катька-продавщица, и куда лучше! Дескать, общине Чака часто и бисквиты, и торты вафельные перепадали. Хоть плесневелые, зато импортные… А наш-то! Одними семечками нас одаривал. То же мне благодетель!
— Точно! — поддержал его Чёртик. — Честно говоря, у меня с этих семечек чуть язва не случилась! Ну, что! Летим? Где бы мне только корку от батона свистнуть, чтобы Чаку долг вернуть?
Стайка сорвалась с места, обогнула неподвижный бульдозер и скрылась в надвигающихся сумерках.
***
— Забавные эти птахи! — сказала Лахесис.
— А может, нить Петра Саныча зря так рано отрезали? — спросила Атропос. — Пожил бы ещё старик, сам бы порадовался, да и птиц порадовал бы?
— Нет! — покачала головой Макошь. — Ни к чему ему было видеть, как разваливается его страна, как рушится всё то, во что он верил, за что воевал и работал всю жизнь. Сами знаете: нет ничего хуже в нашей работе, чем исцелять разуверившиеся души!