Ангел Таша. Гл. 69. Роковой канун

              ДОЛГИЙ ДЕНЬ 26 ЯНВАРЯ 1837 ГОДА

                АЛЕКСАНДРИНА  И  НАТАЛЬЯ

                ПИСЬМА  КАРАМЗИНЫХ

                В  КОФЕЙНЕ НА  НЕВСКОМ

                АЛЕКСАНДРА  ОСИПОВНА  ИШИМОВА

                ПОСЛЕДНИЙ СЧАСТЛИВЫЙ ВЕЧЕР
               

               Документально-художественное повествование о Наталье Николаевне и Александре Сергеевиче,
           их друзьях и недругах.
   
       Попытка субъективно-объективного  исследования.

           «Вступление» на http://proza.ru/2024/06/15/601
                *** 
   
                «Все  друзья, даже не занимавшиеся пристрастно литературою, любили Пушкина за его прямой и благородный характер,  живость, остроту и точность ума.
           Честь, можно сказать, рыцарская, была основанием его поступков — и он не отступил от своих понятий о ней ни одного разу в жизни, при всех искушениях и переменах судьбы своей».

                П.А. Плетнёв. 1838 г
                ***
                Быть или не быть – вот в чём вопрос.
                Что выше:
                Сносить в душе с терпением удары
                Пращей и стрел судьбы жестокой или,
                Вооружившись против моря бедствий,
                Борьбой покончить с ним? Умереть, уснуть -
                Не более; и знать, что этим сном покончишь
                С сердечной мукою и с тысячью терзаний,
                Которым плоть обречена.  /Из монолога Гамлета/

                Перевод:  К.Р /поэт Константин Романов, внук Николая I/
                ***

                «А счастье было так возможно…»

                А.С. Пушкин «Евгений Онегин»
                ***

   – Таша,  ты не спишь?  Можно  к тебе? – тихий голос Александрины шуршит невидимой мышкой. Тень ныряет под пуховое одеяло. Когда-то сёстры так прятались  после материнского наказания, делясь утешающими слезами.

    – Тоскливо на сердце, – жалуется Азя. – Уже час ночи, а никак не могу уснуть.  Ты дрожишь… и щёки мокрые... Опять Дантес?

     Молчит  Наташа, теснее прижимается к сестре, отогреваясь её сочувствием.

    – Да когда уж угомонится?  И жены молодой не стесняется…

    – Это и страшно мне,  – в голосе Таши растерянность.  – Я  не обращаю на него внимания, ухожу,  завидев, а он тут же рядом возникает, твердит, чтобы я поговорила с  мужем насчёт примирения…

    – Каков негодяй! – Азя обнимает сестру – Ах, милая, уже давно то, что происходит в этом подлом мире, мучает меня, наводит ужасную тоску. Но и оставаться дома тебе не след: приглашения со всех сторон, – в голосе слышен сарказм: –  Все хотят видеть  мадам Пушкину рядом с молодожёнами.

    – Я не могу не выезжать,  да и Саша говорит:  надо, чтобы не было повода  новым сплетням о семейном тиранстве.

    – Дать пощёчину? – размышляет сестра. – Спросят: за что? Сочтут капризом.  Оттолкнуть? Вновь тебя обвинят: верх невоспитанности! Или того хуже: подумают, что любовная игра… А друзья-кавалергарды, словно сговорившись, сводят вас  и окружают, впиваясь жадными взглядами.

    – Я обдумываю каждое слово,  каждый взгляд, а их всё равно  истолковывают  в дурную сторону. Государь прочёл мне нотации…

   – Как? Где? – сестра не скрывает любопытства.

   – На балу у Воронцовых.

   – Ну, ну, не молчи, – теребит Азя. – О чём беседовал?

   – Светская жизнь, говорит,  полна опасностей.  Вы сами должны  положить конец  слухам…  Ещё  говорил о благопристойности, чтобы беречь  репутацию не столько для меня, сколько для счастья мужа при известной его ревности.

    – «Вы сами должны… о благопристойности…»,  – с возмущением  сестра передразнивает императора. –  Подумать можно:  какой ревнитель нравственности в  цветнике фрейлин!

    – Разве я давала повод  для гадких слухов?! У Воронцовых Дантес на вальс  пригласил, я растерялась, не отказала… А надо было отказать. Боже, дай мне силы претерпеть всё это! Дай, Боже, силы и выдержки  мужу моему!

      Воспоминания душат. Наташа умолкает, не в силах продолжать.  Азя теснее прижимает к себе вздрагивающую  от рыданий  сестру.

    – Уж слишком ты мягкая, Таша! Слова  твёрдого сказать не можешь… В кого такая уродилась? Не в маман, нет. В батюшку, верно. Ни когтей длинных, ни клыков  острых! А в этом мире…

    – Ах, Азя, что такое ты говоришь?!  Спаси и сохрани, Матерь Божия, от искушения и наваждения!!!

       Оборотившись к киоту, где мерцает свечка перед ликом, Таша  истово крестится, читая молитву. Перекрестилась и Александрина.

     – Знаешь, не завидую я Катерине.  Была в гостях у Геккернов… Смотрят на меня  косо, и это не очень-то побуждает часто ходить туда.

    – А Катя?

   –  Она, думаю,  выиграла в отношении приличия, чувствует себя лучше, чем в первые дни. Более спокойна, но, мне кажется, скорее печальна.

    – Печальна?

    – Она умна, чтобы это показывать, да и самолюбива. Слишком часто повторяет, что невыразимо счастлива. Старается ввести меня в заблуждение, но у меня взгляд проницательный, чтобы этого не заметить.

    – Тётушка  меня успокаивает, советует не роптать,  да я и так безропотно несу свой крест.

    – Испокон века люди не прощают ближним, ежели кто   их в чём-то  превосходит.  А уж перемывать косточки – первая радость.

   – Бог им судья, сестрица!

        – Ах, я была бы счастлива поехать отдохнуть на несколько месяцев в наш тихий дом в Заводе! Поедем?

       – Да! Но дождёмся  весны. Ныне, в морозы, с детьми… нет, не решусь.  Брату напиши, что его поручение исполню: ткань  купила, но  у горничной было много работы, она ещё не начала шить, но сделает непременно.

       – Напишу, напишу.

      – Да! Саша просил передать: если сможет  Дмитрий  достать для него денег, то окажет  большую услугу.

        Вздыхает Азя…
                ***

          Долгая  январская ночь с наслаждением  тирана царствует над пустынными тротуарами и каменными особняками Северной Пальмиры.  То украсит  окна небывалыми узорами, то с крыши смахнёт пуховую шапку, то вопьётся колючими иглами в уши и щёки стоящего у полосатой будки  на перекрёстке улиц  городового. От гибельного мороза  потрескивают, жалуясь мраморным статуям,  деревья Летнего сада, с заиндевелых  ветвей струится снежная пыль.

       Незаметно, неслышно, медленно  светлеет небосвод  на востоке.

       Серый рассвет 26 января…

       В кабинете знакомого дома на Мойке тихо. С полок сумрачно, строго смотрят  ряды книг  на хозяина.  Он спокоен: вчера письмо отправил – словно камень с души сбросил.

     До поздней ночи  засиделся  за работой: перечитывал академика-путешественника  Крашенинникова «Описание земли Камчатки», завидуя  его энергии, всеядности,  неутомимости! Раздумывал…

      Ах, как мало знают читатели о замечательных людях Земли Русской!  Увы, мы ленивы и не любопытны… А какие просторы! Неизмеримые богатства! Непременно надо рассказать об этом  в пятом томе «Современника».
   
     Не пошёл в опочивальню: на диване прикорнул. Заботливый Никита несёт  кувшин для  умывания. Следом – горячий чай, настоянный на мяте, да подарок из Тригорского:  любимое крыжовенное варенье.
 
     Стукнула дверь внизу: ранний гость, неугомонная солидная  птаха. Ну да,  известный археограф Александр Иванович Тургенев, благо поселился рядом,  в Демутовой гостинице. От  чая не отказывается: прихлёбывая,  по-простецки причмокивая, аппетитно закусывает  ситным пирожком.

        Раскрывает свои каракули на листках. Почерк – не приведи Господи: и сам иногда не разберёт.  Да и о стиле не озаботился: на Александрову редакцию, пользуясь его добротой и терпением, надеется, потому и спешит почти каждый день, ловя свободные минуты друга.

    – Принёс  переписанные наново записки о встречах с Вальтером Скоттом, об истории Шотландии.

    – С удовольствием перечту. Плетнёв весьма хвалил: занимательно написано! Можно публиковать в пятом томе. А напиши-ка  в Париж, спроси  Ксавье Мармье прислать для «Современника» его путевые очерки о Скандинавском севере.

     – Попрошу непременно!

          Взгляд его падает на бронзовую статуэтку Вольтера.

     – Читал о нём в третьем томе «Современника»  твою статью, отнюдь не уважительную. Не странно ли сие? А в  библиотеке твоей вижу целую полку с этим именем.

     –  Сорок два тома! В юности, не скрою, восхищался «фернейским старичком».  В лицейских виршах почитание и патетика:
 
Вольтер! Султан французского Парнаса…
 Ты дай лишь мне свою златую лиру,
 Я буду с ней всему известен миру…. Смешно!

   – Катенин тогда назвал тебя «le jeune Monsieur Arouet» («молодой господин Аруэ»).

   – Однако всему своё время, и разочарование пришло   неотвратимо.  Юсупов рассказывал о посещении Фернея, где жил в последние годы наш  «циник поседелый,  умов и моды вождь, пронырливый и смелый».  Не понять мне, как можно дойти до такого малодушного  унижения перед  властью. Променять гениальный дар на лесть, пресмыкательство, мелкие интриги – ради выгоды! Грустно.

    – Но разве гению не позволительно иметь свои слабости? – оправдывает кумира юности  Тургенев.

   – Естественно, друг мой, гений имеет свои слабости, которые утешают посредственность, но печалят благородные сердца, напоминая им о несовершенстве человечества. 

     – Всё так, всё так, – соглашается  друг.

     – Однако  настоящее место писателя, – в голосе Александра неколебимая убеждённость, – не придворные коридоры, где толпятся угодливые лакеи, – но его кабинет! Лишь  независимость и самоуважение одни могут возвысить над мелочами жизни и над бурями судьбы.

    – Независимость и самоуважение! – повторяет Тургенев. Перед  глазами и в сердце судьба его опального брата, отлучённого от Родины – ему посвятит он остаток дней своих! 

   – Кстати! – вспоминает Пушкин. –  Плетнёв меня познакомил с интересной  переводчицей,  Александрой Ишимовой.  Я договорился о встрече.
                *** 

        Писательница ждала к четырем,  он пришёл чуть раньше,  оставил письмо:

         «Милостивая государыня Александра Осиповна,
        На днях имел я честь быть у Вас и крайне жалею, что не застал Вас дома. Я надеялся поговорить с Вами о деле. Петр Александрович обнадежил меня, что Вам угодно будет принять участие в издании «Современника». Заранее соглашаюсь на все Ваши условия и спешу воспользоваться Вашим благорасположением: мне хотелось бы познакомить русскую публику с произведениями Barry Cornwall. Не согласитесь ли Вы перевести несколько из его драматических очерков? В таком случае буду иметь честь препроводить к Вам его книгу.
      С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть, милостивая государыня,
Вашим покорнейшим слугою
    А. Пушкин»

     26-го  Ишимова ответила, что согласна на все условия,  приглашала зайти к ней 27 января.  Перед поединком Пушкин не успевал зайти и отправил к ней посыльного с пакетом, в который вложил  книгу и записку:

           «Милостивая государыня Александра Осиповна,
Крайне жалею, что мне невозможно будет сегодня явиться на Ваше приглашение. Покамест, честь имею препроводить к Вам Barry Cornwall. Вы найдете в конце книги пьесы, отмеченные карандашом, переведите их как умеете; уверяю Вас, что переведете как нельзя лучше. Сегодня я нечаянно открыл Вашу «Историю в рассказах» и поневоле зачитался. Вот как надобно писать!
        С глубочайшим почтением и совершенной преданностию  честь имею быть, милостивая государыня,
Вашим покорнейшим слугою
А. Пушкин».
    Это – последние строки, написанные Александром Сергеевичем… Как  же много, как ясно говорят они о благородном характере и светлой душе гения! 
                ***

        Тусклое рассветное  марево нехотя сменилось холодным,  серым  днем.  Солнце едва виднеется  сквозь свинцовые занавеси угрюмых облаков.  Такая  несносная погода в январе  не новость для петербуржцев,  занятых  рутинными  хлопотами.

          В семье Карамзиных любят писать письма. София Николаевна, сдвинув к переносице густые  брови, сочиняет эпистолу брату Андрею. Ах! как приятно вспоминается:

     «…бал в честь княгини Лондондери (которая продолжает ослеплять Петербург блеском своих брильянтов).  Танцевальный зал так великолепен по размерам и высоте, что более двухсот человек кажутся рассеянными там и сям… Нас угощали мороженым и рязановскими конфетами, мы наслаждались ярким освещением, — и всё же ultra-fashionables  вроде княгини Белосельской и князя Александра Трубецкого покинули его ещё до мазурки — явное доказательство того, что находят бал недостаточно хорошего тону.
   Мне же там было весело, и, протанцевав добрых пять часов, я ужинала с большим аппетитом…»

   Её брат Александр – ему же:
     «Но вот, не угодно ли, приезжает графиня Строганова ставшая с некоторых пор постоянной посетительницей нашего дома; она входит блестящая, красивая, в каком-то дьявольском платье, с дьявольским шарфом и множеством других штук, также дьявольски сверкающих…

        … Послушай, о чем говорят люди: соберутся, почешут затылки, потрунят неистово-остро над петербургским климатом, спросят друг у дружки: «были ли вы на выставке?»… Потом опять чешут затылки, да разве прибавят с удивительной тонкостью, что скоро опять начнутся балы и рауты…»

   Екатерина Андреевна  Карамзина – любимому сыну Андрею:
    «Прямо невероятно, – я имею в виду эту свадьбу, – но всё возможно в этом мире всяческих невероятностей… Софи  пошла навестить Жюли Зиновьеву, рожденную Батюшкову. Александр одевается, чтобы идти на раут к княгине Белосельской, пообедав вдвоем с Дантесом…»

   И снова Софи:
   «В среду мы были неожиданно обрадованы приездом
Александра Ив. Тургенева, оживившего наш вечерний чай своим прелестным умом, остротами и неисчерпаемым запасом пикантных анекдотов обо всех выдающихся представителях рода человеческого…

      …Граф  Соллогуб делает вид, что презирает общество…

     …Натали нервна, замкнута, и, когда говорит о замужестве сестры, голос у нее прерывается.

     …Пушкин продолжает вести себя самым глупым и нелепым образом.

     …Дантес,  молодой, красивый, дерзкий Дантес (теперь богатый), …выглядит очень довольным,  даже одержим какой-то лихорадочной веселостью и легкомыслием… Зная, что я тебе пишу, просит  передать, что он очень доволен и ты должен пожелать ему счастья.
     …я была у Геккернов. Ничего не может быть красивее, удобнее и очаровательно изящнее их комнат, нельзя представить себе лиц безмятежнее и веселее, чем лица у всех троих…».

        …Строки писем – из той далёкой  зимы. Надеюсь, они помогут вам представить интересы тех, кто называл себя друзьями семьи Пушкиных.
                ***   
    
     В это же время один из героев писем, молодой граф Владимир Соллогуб, одетый, как на картинке  из журнала мод, удобно расположился в кресле кофейни Дюбоа, что на Невском проспекте. Он небрежно листает журнал, слушая рассуждения  визави, поэта из Курска, Николая Любимова, в более простом, демократичном наряде, по возрасту старше, степеннее по виду. Перед ними – дымящиеся чашки кофея.

    Надо сказать, что кофейни, любимые петербуржцами разных сословий, появились  в северной столице раньше, чем в Москве.  Комнаты на манер парижских:  камины с пылающими угольями, мраморные столики с журналами, конфекты в вазочках, ликеры и плоды в спиртах, прохладительные напитки и лакомства.  За стойкой-кафедрою восседает хозяйка, наблюдая за исправностию услуги или рассчитываясь  с посетителями.
 
    Владимир вполголоса, но с видимым пафосом декламирует:

                Вы были ль когда-то, златые года,
                Как праздно лежало в недвижном покое
                В родном подземелье железо тупое
                И им не играла пустая вражда…?

    – Как вам, Николай Иванович, стихи Бенедиктова?

    – Я не в восторге от набора погремушек, – отвечает Любимов, – а вот господин  Булгарин назвал его гением и надеждой русской поэзии.

    – Ещё одна звезда – Нестор Кукольник. Барон Брамбеус, то бишь любезнейший Сенковский, провозгласил именно его корифеем мысли!

      Известными  строками  с горечью подводит итог  Любимов:

    – «Вот те, которых  мы должны принять за образцы!»

   – Пушкина они отодвинули в сторону…

   – Нет-нет, не говорите так!

      К собеседникам присоединяются Павел  Зубов и Аполлон Мокрицкий, знакомые  им по литературным средам у профессора Плетнёва.

    – Александр Сергеевич, – увлечённо рассказывает Павел, – недавно был у нас, в университете. Профессор поднялся на кафедру, когда в дверях аудитории показалась фигура с курчавой головою, огненными глазами и желтоватым, нервным ликом. Шёпот побежал по всем скамейкам.

        Соллогуб  хотел было ироническим замечанием прервать, но Любимов останавливает  его, давая возможность студенту продолжить:

    – Пушкин сел с каким-то другим господином на одну из задних скамей и внимательно прослушал лекцию  о древней русской литературе. Студенты беспрестанно оглядывались на него.

    – Ну, ещё бы! Не каждый день увидишь прославленного поэта!

       – Наше возбуждение едва не перешло в шумное приветствие. Это было уже в конце урочного часа, и Пушкин, как бы предчувствуя, что молодежь не удержать  от взрыва чувств, скромно вышел из аудитории.
 
     – Скажите, друзья, неужли Бенедиктова и Кукольника встречали  бы так?! – восклицает Любимов. – Разве не ясно, кто в нашей литературе гений и корифей?!

     – Я видел  Пушкина на днях в мастерской Брюллова, – вступает в разговор молодой художник. – Вместе с Жуковским  рассматривал  он этюды и наброски. Карл Павлович угощал их своей портфелью и альбомами. Весело было смотреть, как они любовались и восхищались. А когда он показал «Съезд на бал к австрийскому посланнику в Смирне», то восторгу предела не было! Пушкин хохотал до слёз, просил подарить ему, даже встал на колени, но рисунок уже был продан княгине  Салтыковой. Безутешному Пушкину Карл Павлович обещал нарисовать другой и пригласил позировать для портрета, даже назначил время для сеанса!
   
     Павел радостно хлопает в ладоши:
 
   – Великий Брюллов рисует великого Пушкина: это  грандиозно!

       Вскоре студенты ушли.
 
   – Каждую зиму, – после недолгого молчания возобновляет  беседу граф, – Воронцовы дают великолепный бал. Пушкин с  женою тоже были там. Александр Сергеевич  обсуждал  с де Барантом «авторское право». Я заинтересовался... Но вижу: Наталья Николаевна, как всегда, прекраснее всех, и – танцует в паре с Дантесом!

       Любимов не сдерживает негодования:

     – Я тоже наблюдал фальшивые улыбочки и демонстративно хамские уловки этого селадона. Он, то есть тот же сукин сын, явившись уже с супругою, не устыдился опять возобновить при всех и в явное поругание над  Пушкиным свои ухаживания за его женой.

   – Огюст Бартелеми, – Соллогуб листает журнал, – вот, нашёл! сказал: «Жизнь – это путь, покрытый терновыми кустами, они рвут наши одежды и ранят сердца…

    – И под конец оставляют нас израненными и обнажёнными». Увы, всякое терпение имеет границы…
                ***

     Такой – последней! – границей стал  для Пушкина  бал 23 января 1837 года у обер-церемониймейстера двора графа И.И. Воронцова-Дашкова – ядовитой каплей, что  переполнила  чашу душевного терпения. Дантес, не скрывая своего презрения к Пушкину, разглагольствовал перед друзьями, разжигавшими его самолюбие:

      – Он утверждает, будто ты от дуэли прикрылся дамской юбкой.

     – Это был спланированный ход.  Родственные связи   облегчат  мне задачу сделать его полноценным кокю! Крепость уже готова пасть! Ну, а потом можно будет развлечься на поединке.

    – Ставки растут, – усмехается  Алекс Трубецкой, – посмотрим, кто выиграет в этой игре. Имей в виду, твой противник – отличный стрелок.

   – Проигрыш – удел неудачников, а мне нынче везёт, как никогда не везло ранее.

      Очень многие на этом балу слышали ещё одну оскорбительную двусмысленность Дантеса, сказанную Натали и явно предназначенную не только её ушам: «Je sais maintenant que votre cors est plus beau que celui de ma femme».  По-французски слова «cor» («мозоль») и «corp» («тело») звучат совершенно одинаково.

              Долли Фикельмон  записывает в дневнике:

     «Дантес  так скомпрометировал госпожу Пушкину своими взглядами и намекам, что все ужаснулись, и решение Пушкина  было  принято окончательно».

     Не могу не добавить воспоминания очевидца тех трагических  событий, Владимира Муханова, «архивного юноши», сверстника Натали:

     ««При определении Дантеса в полк  ему из собственной шкатулки государя назначено было 5000 рублей ассигнациями в год содержания, дана казенная квартира, из придворной конюшни подарены два коня и прочее.
       Баловень судьбы? Чье тайное покровительство способствовало столь стремительной карьере этой белокурой заурядности? Не оно ли было причиной наглой уверенности Дантеса в собственной исключительности и, как результат, его права на все, что пожелает, в том числе и… на чужую жену?»
                ***

          Короток зимний день, но как много событий может он вместить! После визита Тургенева Никита доложил  о приезде атташе французского посольства.  Откланявшись, чопорный  дипломат протягивает письмо – ответ Геккерна:

         «…Мне остаётся только сказать вам, что г. виконт д’Аршиак отправляется к вам, чтобы условиться относительно места, где вы встретитесь с бароном Жоржем Геккерном, и предупредить вас, что эта встреча не терпит никакой отсрочки.  Я сумею впоследствии, милостивый государь, заставить вас оценить по достоинству звание, которым я облечен и которого никакая выходка с вашей стороны запятнать не может.
Остаюсь, милостивый государь,
Ваш покорнейший слуга Б. де Геккерн.
Прочтено и одобрено мною.
Жорж де Геккерн».

        Вызов (да ещё и с угрозами) Пушкин, не читая,  бросает  на кипу бумаг.

    – Как я понял, это картель?

    – Да!

         Ни грана волнения в лице Александра, только глаза на мгновение блеснули.  В ответе – поразительное спокойствие, даже равнодушие:

    – Я принимаю его и согласен на все условия.

    – В таком случае, назовите  имя вашего секунданта.

    – Вы узнаете его… позже. Впрочем, барон может сам выбрать мне секунданта, будь то хоть его егерь.

    – Об этом не может быть и речи. Согласно европейскому дуэльному кодексу…

    – Виконт, вы в России, а не в Европе. У вас дерутся с тридцати  шагов,  у нас –  с десяти. Согласно русским обычаям, «две пули – больше ничего»: чем жесточе  и чем скорее, тем лучше. Надеюсь, финал будет завтра! Повторю: я согласен на все условия.

     Но знатока дуэльных правил не переубедить:

    – Жду вашего секунданта до одиннадцати в посольстве, позже – на рауте у графини Разумовской.

     Проводив гостя, Александр подходит к окну. Исчезает с лица маска  равнодушия, сменяясь  сосредоточенно суровой складкой губ. Завтра всё решится!

      Над сугробами  – тёмная паутина  ветвей. Чёрно-серая ворона среди них кажется сидящей в клетке. Она оглядывает двор, отряхивается, осыпая иней.  Улетела, тяжело взмахивая крыльями. Клетка осталась. Александр проводил птицу грустным взглядом.

      …И мне бы улететь… Да слишком  крепко опутан паутиной  чёрной подлости!  А если вдруг… судьба умереть завтра? Если…

       Девственная белизна снега во дворике – не саван ли это? Холод ознобом пробегает по спине. Только великий Шекспир умел выразить безумную трагедию выбора: «To be or not  to be…»

      Может, пора подвести итоги? Как много амбициозно-глупого  вершилось  им  в юности! Лишь ангельская душа Наташи внесла в мятущийся характер гармонию красоты и  понимания.
 
    Счастьем назвал  он тихую радость и хлопотливую простоту домашнего быта: зависимость жизни семейственной непременно делает человека более нравственным!

      Тёмная фигура в армяке бредёт через сугробы к дверям конюшни. Тот самый лихой конюх, что окунался в прорубь на Крещенье. Жена опасливо уговаривала не делать этого – не послушал.

    Жена… Сердце  больно сжалось и затихло в надежде: она поймёт, должна понять. Увы, чёрная светская подлость нашла его единственное слабое место – любовь к прекрасной женщине и сделала её мишенью адского мщения. Ничтожество сводит счёты не с ней – с ним.

      Таша ни о чём не должна догадаться!

     Вышел на улицу. Туманными  пятнами мерцает  над головой свет уличных фонарей. Прилипая к щекам, тают холодные снежинки. Ноги сами, по знакомому маршруту, приводят  к книжной лавке Лисенкова. Иван Тимофеевич давно знаком с ним. Искренне уважая талант, активно продаёт его книги, а лавка стала своеобразным клубом писателей.

   Вот и сейчас Александра встречает Борис Михайлович Фёдоров, прославившийся нудно назидательными виршами для детей, на которые Пушкин откликнулся эпиграммой:

                Пожалуй, Федоров, ко мне не приходи;
                Не усыпляй меня — иль после не буди.

     По воспоминаниям  Лисенкова, на этот раз они «с жаром вели интересный разговор о литературном мире,… о литературе русской и иностранной».

    Зашёл к Вяземским. Не удержался, чтобы не бросить княгинюшке пару слов о ближайших «пременах судьбы» – только намекнул, но таки переполошил и сбежал от объяснений.

        Обедал у Евпраксии Вревской. Двенадцать лет назад Зизи, беззаботно резвая, весёлая барышня – ныне после родов безобразно располневшая баронесса,  сохранившая, однако, прежнюю искренность, а главное память о беспечной  юности. С ней вспомнились годы, наполненные счастьем.

    Только с ней мог  погоревать о судьбе продаваемого Михайловского. Защемило сердце: ежели продадут? куда с детьми тогда ехать? В Болдине вообще нет  барского дома для большой семьи. Слышал, что Вревские могут купить – обрадовался:  знакомые люди. А ему бы… клочок земли оставить или купить близ милых мест, но где взять денег на это?

       В воспоминаниях Евпраксия расскажет, что Александр Сергеевич не утаил ничего из гибельных обстоятельств: поведал «о бремени клевет, о долгах, о посягательстве на его честь, на своё имя, на святость семейного очага».
 
     У Ивана Андреевича Крылова играл с его маленькой внучкой, напевал ей песенки, затем вдруг торопливо простился.

     Круг замкнулся домом на Мойке. Никита передал записку от  д’Аршиака:  где ваш секундант?! Геккерны торопили, опасаясь публичного скандала.

       Уже известный вам А. Я. Булгаков сообщал дочери: "Пушкин написал Геккерну оскорбительное письмо,  прибавив: "Я надеюсь сегодня вечером на балу у гр. Разумовской дать вам блестящее доказательство моего презрения" и пообещал наплевать обоим в физиономию».

     Такие же сведения дошли и до Н.И. Смирнова: "...на балу он хотел сделать публичное оскорбление Дантесу, который был предупрежден и не приехал на бал..."
                ***

     По- домашнему семейный  вечер 26 января 1837 года Александр провёл с детьми и женой. Ази не было: она навещала тётушку. Тихо пробравшись в детскую, он уселся посредине ковра. Гриша первым увидел, поспешил устроиться на коленях, греясь тёплыми токами отцовской любви. Сашка-сорванец  захотел побороться, отважно взбираясь на спину и плечи – пришлось храбреца прижать к ковру и защекотать, чего он всегда ужасно боялся. Заливисто смеётся и застенчивый младший. Раскраснелись все трое, довольные суетой, но уж успокоились, смотрят на маму.
   
     Гладко причёсанная, с аккуратными буклями у щёк, в простеньком домашнем платье, без украшений, Наташа, сама как дивное украшение, аккомпанирует Машеньке.
 
     Не обращая внимания на ковёрную возню, дочь прилежно танцует. Отец, обняв сыновей, вместе с ними любуется  хрупкой грацией тоненькой фигурки, кокетливой улыбкой. Ох, неужели кокеткой вырастет?  Реверанс. Бурные аплодисменты зрителей!  С нежной, кроткой любовью смотрит Наташа в сияющие радостью глаза Александра.
 
     Довольная дочь, мигом взлетев на руки отца, ласково его обнимает. Кружится вместе с ним. Весёлые аккорды. Общие танцы под резвую мелодию. Мальчишки скачут, притопывая. В дверь прислуга заглядывает, привлечённая шумом.

    Нянюшка отдаёт в руки маме младшую Ташу, капризную красавицу в розовом пышном  платьице. Глазки светлые таращит малышка, головой кудрявою вертит, от поцелуев отца отворачивается – не нравятся ей бакенбарды колючие.

     Разве  мог Александр подумать, хоть на мгновение представить, что это его последний счастливый вечер – и мыслей таких не допускал!

        В самой глубокой глубине души жила надежда: Бог не допустит торжества  злобной несправедливости.   
               

         Иллюстрация из интернета.
         Продолжение - глава 70 "День 27 января"