Цена Искры. Пролог

Белое Копье

Верхний Элерион просыпался в золоте.

Свет пришёл с востока, из-за плеча горы, лёг сперва на купола, потом на белый мрамор улиц, и город начал отдавать его обратно. Улицы сходились лучами к подножию дворца, и в ранний час, когда тени ещё лежали поперёк проспектов, казалось, что по камню течёт расплавленное. Воздух на этой высоте стоял холодный и чистый, с той звонкой пустотой, какая бывает только над облаками. Пахло озоном после ночной грозы, раскалённым камнем солнечных кузниц и сухим можжевельником из дворцовых садов.

Регвард знал цену времени.

В двадцать пять лет он чувствовал его вес, как чувствуют тяжесть песка в часах, которые держишь в руках и боишься перевернуть. Седая прядь у левого виска была платой за жизнь капитана королевской стражи. Золото брало за чужие жизни своими годами и своим цветом.

Он стоял на коленях перед Солнечным Троном, и золотое одеяние жреца в этом свете казалось тусклым, как старая парча. Перед ним лежал король Лорлин Санфлейм. Белое золото доспехов, которое должно было держать удар, теперь походило на погребальный саван. По подбородку короля текла пена, глаза закатились так, что видны были одни белки.

— Ты... отравил его, — выдохнула Таэлис Муншэдоу.

Она стояла у окна спиной к свету, и от неё в зал тянуло пеплом и дикими ночными цветами Дома Луны. Высокая, с кожей цвета слоновой кости, с льдисто-синими глазами, она была красива той красотой, от которой хочется отступить на шаг.

Стража сделала полшага вперёд. Алебарды опустились, и сталь встала между ним и телом короля. Регвард слышал стражников как сквозь воду. Весь зал сузился до ледяного узла в груди короля. Яд был незнакомый: он стягивал кровь в жилах, как мороз воду, и не поддавался ни одному средству, которое Регвард знал.

Но это была только половина ловушки. Вторая стояла на коленях посреди зала.

Дар проснулся раньше, чем Регвард успел подумать. Золото пошло из ладоней, густое, как мёд, жаркое, как полдень в открытом поле, и там, где оно касалось воздуха, морозные узоры на камне таяли с тонким шипением.

Таэлис знала. Она знала, что солнечный дар враждебен её тьме, и знала его природу. Чтобы вытащить занозу, надо взяться за лезвие.

Регвард положил руки на грудь Лорлина, и золото хлынуло внутрь. Оно искало холод и нашло нечто большее и нечто страшное. Чёрная скверна в крови короля питалась светом. Чем ярче горел Регвард, тем быстрее чернота разъедала сердце короля изнутри.

Остановить это было нельзя. Ловушка захлопнулась.

Чтобы вытащить короля, пришлось бы залить зал таким светом, что сгорел бы камень. А позволить Лорлину умереть сейчас значило оставить Маэрин сиротой в руках Таэлис.

На выбор ушёл один удар сердца.

Регвард сместил поток. Не гася свечения, он развернул часть золота назад, в собственное тело: ему нужна была скорость, звериная, невозможная, чтобы разорвать связь прежде, чем яд убьёт их обоих.

Золото вспыхнуло в его жилах. Боль пришла мгновением позже, сухая, испепеляющая. Дар исцеляет всё, кроме того, через кого проходит. Каждое биение этого пламени выжигало в нём нить жизни.

Король судорожно вздохнул. Кровь перестала идти ртом, цвет вернулся к щекам. Он будет жить.

Регвард улыбнулся. Так улыбаются, выиграв битву и проиграв войну.

И тогда капитан королевской стражи вонзил стилет.

Лезвие вошло над правой ключицей, между пластинами мышц, точно и чисто. Так бьёт не убийца, а мясник, знающий, где у человека что лежит. Рана, которая будет кровоточить долго и заставит жреца лечить себя снова и снова, пока песок в его часах не кончится.

Боль от клинка была ничем рядом с пожаром в груди. Регвард пошатнулся. Сияние вокруг него дрогнуло, на миг стало красным и ударило с новой силой.

Он уже не держал поток. Дар всегда берёт плату, и пришло время платить. Чтобы остановить кровь, срастить разорванную жилу и выжечь остатки яда, он взвесил Регварда на своих весах и взял семнадцать лет. Вместе с семью, отданными месяц назад за жизнь Маэрин, выходило двадцать четыре года. Почти столько же, сколько он прожил.

Свет вышел из-под контроля. Золотая волна ударила во все стороны. Стражники вскрикнули и закрыли лица руками; мрамор под ними пошёл трещинами. Таэлис зашипела и отвернулась, потому что чистое солнце жгло дочь Денейры даже сквозь воздух.

Регвард опустился на колени. Пальцы разжались сами, и на мрамор со стуком лёг кинжал капитана, который тот выронил, отшатнувшись. Жрец попытался поднять голову. Над ним стояла Таэлис. На её лице не было торжества убийцы, было ровное, спокойное удовлетворение человека, провернувшего дело без единой ошибки.

— Половина жизни за один порез, сын Солнца? — прошептала она. — Как нерасчётливо. Но ты совершил куда большую ошибку. Ты доверился девчонке с мёртвой кровью.

Она наступила шёлковой туфлей ему на раненое плечо. Регвард закричал, и звук утонул в реве золотого пожара. Мир начал сужаться в точку.

Последнее, что он видел, было лицо Маэрин: стража оттолкнула её назад, к колоннам, и девочка кричала, протягивая к нему руки. Потом пришла темнота. Он помнил урывками, как его тащили через улицы Элериона, как на площади перед Вратами Рассвета зачитали короткий приговор: его отдадут тварям Нижнего Мира. Помнил удар по голове и забытьё. И боль, боль, боль.

Пробуждение началось с запаха: грибы, сырость, мокрая шерсть. И с боли.

Она пришла не в мышцах, как приходит боль после драки. Она сидела в суставах, в пояснице, под лопаткой, тупая и постоянная, будто кто-то положил на него мешок и ушёл, не сказав, когда вернётся. Боль старости.

Регвард открыл глаза.

Над ним были доски, почерневшие от времени и копоти, в щелях лежала паутина. На столе горела свеча, и её огонь качался от сквозняка, отчего тени на стене двигались сами по себе.

Он попробовал сесть. Тело поднялось не сразу и не целиком: сперва плечи, потом спина, потом ноги, и всё это с сухим хрустом, каким рассыпается старое дерево. Молодое тело не хрустит. Молодое тело не приходится уговаривать.

Он поднёс руку к лицу.

Кожа была тонкой и сухой, как пергамент на ободе барабана, и собиралась в складки у суставов. На тыльной стороне ладони темнели пятна, которых утром не было. Ногти пожелтели и выгнулись. Прядь, упавшая на глаза, оказалась белой, не седой, а белой, как снег на Элерионе в первый день зимы.

В углу стояла бадья с дождевой водой. Регвард подошёл к ней, держась за стену, и наклонился.

Вода ещё не успокоилась от его шагов. Но и сквозь дрожь он увидел старика: щёки впали, у глаз лежали морщины, рот стал тонким и запавшим. На него смотрел человек на пороге пятидесяти, проживший эти годы тяжело. Только глаза остались его. Золотые, яркие, как расплавленный металл, они сидели в чужом черепе, и от этого лицо становилось страшнее.

Двадцать четыре года.

Он держался за край бадьи, пока вода не успокоилась совсем.

— Меня зовут Морн, — сказал старик из кресла и отставил кружку на подлокотник.

Он произнёс это так, будто представлялся на приёме, а не в лачуге, пропахшей грибами и мокрой землёй. Кресло под ним было из чёрного корня, слишком хорошее для этой хижины.

— А ты лежишь на моей лавке и пачкаешь её кровью. Кровь благородная, но это всё равно дурной тон.

Регвард моргнул. Веки скрипнули, и он услышал это. Имя ему ничего не говорило. Интонация говорила много: этот человек называет своё имя либо тому, кого собирается спасти, либо тому, кого собирается продать.

— Почему я жив? — спросил он.

Голос вышел как наждак по камню. Горло пересохло так, что язык прилипал к нёбу.

— Потому что я нашёл тебя у подножия Бесконечной Лестницы, — усмехнулся Морн. Зубы у него оказались на удивление крепкими и белыми, и эта белизна шла к его лицу не больше, чем кресло к лачуге. — Хороший ответ, правда? Всё, что тебе нужно знать, — тебе повезло. Надеюсь, твоя жизнь стоит хотя бы пары золотых.

Он смотрел при этом не на Регварда, а на свои руки: узловатые, в пигментных пятнах, они лежали на подлокотнике спокойно, как две старые вещи, которым больше некуда деться.

Рядом с креслом, на полу, лежал волк.

Огромный, пепельный, в холке ему по пояс. Когда Регвард шевельнулся, зверь поднял голову, и шерсть цвета грозового неба легла складками на шее.

А потом он открыл глаза, и Регвард замер.

Это были не звериные глаза. Тёмные, влажные, совершенно человеческие, они смотрели на него с оценкой. В них было понимание: холодное, спокойное и очень старое.

И тогда в голове прозвучал голос.

«Удивлён, жрец?»

Регвард забыл выдохнуть. Рука сама дёрнулась к груди, где раньше висел знак Солнца, и нащупала только перевязь и рёбра. Это была не магия Денейры: та ощущалась как липкая гниль, от которой хотелось вытереться. Этот голос был чистым, как сталь, вынутая из ножен.

— Ты говоришь, — сказал Регвард вслух, хотя понимал, что говорит не туда.

«Я думаю. А ты слышишь. Привыкай, солнечный. Здесь, внизу, граница между плотью и духом держится на честном слове».

Сумрак моргнул медленно, и в этом движении было больше презрения к миру и его суете, чем Регвард видел за семь лет при дворе.

— Где мы? — спросил Регвард.

— Нижний Элерион, — сказал Морн. — Бесконечный лес, город отбросов где-то в чаще и Чёрная Река. А над нами Врата Рассвета. До них десять тысяч ступеней Бесконечной Лестницы. Вид прекрасный, если у тебя в запасе лишняя сотня лет, чтобы подняться пешком.

Память вернулась холодом. Свист ветра, который раздирает лёгкие. Слои смога, пробитые телом. Удар о выступ. И потом чувство внизу, смутное, как узнавание чужого лица в толпе: здесь уже было что-то знакомое, давно забытое.

— Меня сбросили с Врат Рассвета по приказу королевы Таэлис, — сказал Регвард, и голос его окреп, потому что перечислять было легче, чем помнить. — Она отравила короля. Яд был холодный, он останавливал сердце. Мой дар пошёл внутрь и стал этому холоду пищей. Капитан ударил меня стилетом под ключицу, зная, что на исцеление уйдут годы. — Он помолчал. — Королева не убила меня. Она оставила мне жизнь и отняла время. Кожу она мне не дарила. Она просто показала, во что я превращусь.

Морн слушал, прикрыв глаза. Ни изумления, ни ужаса на его лице не было. Было другое: тень узнавания, с какой перебирают старые кости давно прочитанной книги.

Когда Регвард закончил, в лачуге стало тихо, и в этой тишине сделалось слышно, как с потолка падает капля: кап. Потом ещё одна.

— Белый свет в золотом мальчике, — сказал Морн, скорее себе, чем волку. — И чёрная скверна внизу. Старая песня.

Он открыл глаза, и взгляд у него стал острым, как нож, который вынули из ножен.

— Я слышал о временах, когда ваши спускались сюда целыми процессиями и жгли ересь своим сиянием. Они думали, что выжгут тьму до самого сердца горы. Лес поглотил их всех. Остались только сказки о ходячих мертвецах, которые бродят в сумерках, пока не истечёт их время.

В лужу упала ещё одна капля.

— Что там, в чаще Тапиолы? — спросил Регвард. — Ты знаешь?

Морн усмехнулся сухо, и усмешка вышла больше похожей на кашель.

— Там смерть и тьма, мальчик. Она просто есть.

Старик встал, и суставы хрустнули так громко, что Сумрак прижал уши. Морн подошёл к столу и развернул кусок выделанной кожи.

Это была карта, но линии на ней не нарисовали тушью: их выжгли кислотой, и они слабо светились фиолетовым, будто раны под коростой.

— Нижний Элерион не голая земля, — сказал Морн, придерживая кожу ладонями. — Это чаща без края. Пятьсот лет ею правит Денейра. Без солнца деревья сошли с ума. Тапиола не выносит тепла. Корни растут быстрее, чем бежит человек. Лианы чуют кровь за сотню шагов. Болота дышат так, что начинаешь видеть лица умерших.

Его палец прошёл по карте.

— А то, что осталось от людей, называет себя Порчеными. Шептуны с ушами на шее. Полые, у которых в рёбрах коконы. И ещё много интересного, чему я не знаю названий.

Палец остановился на точке глубоко в лесу, где линии сходились в тугой узел.

— Здесь город. Я зову его Шепот. Говорят, стены там сложены из костей тех, кто пытался хранить секреты, а говорят в нём только шёпотом: громкий звук вызывает оползни. Настоящего имени я не знаю. Но оттуда начинаются тропы глубже.

Он поднял глаза.

— Домой тебе не вернуться. Врата Рассвета закрыты для таких, как ты. Но если ты хочешь посмотреть в лицо Таэлис прежде, чем рассыплешься в пыль, Шепот — твоя единственная дверь.

Морн свернул карту. Взгляд его встретился с золотыми глазами Регварда, и жрец вдруг почувствовал себя призраком, одетым в чужую дряблую плоть.

— Почему? — спросил он. — Зачем тебе вести труп через лес, который нас скорее всего прикончит?

Морн долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на волка. Сумрак моргнул человеческим веком.

— У каждого старого корня свои счёты со скалой, которая его душит, — сказал старик тихо. — Моя помощь не бесплатна. Цену я назову позже. Сейчас мне просто любопытно посмотреть, сколько лет твоей души осталось в этой шкуре и хватит ли их, чтобы дойти хотя бы до первого поворота Чёрной Реки.

Он набросил на плечи тяжёлый плащ из свалявшейся шерсти.

— Собирайся, юный мертвец. Ночь здесь долгая, но идти лучше начинать сейчас. Сумрак чует дождь, а после дождя болота выпускают споры. Споры прорастают прямо в лёгких.

Регвард тяжело опустился на лавку. Тело требовало покоя, и спорить с ним не было сил. Морн говорил ещё что-то — о долгах, о цене крови, о том, что волк чует дождь из кислотных пустошей, — но слова уже не имели веса. Они тонули в вязкой усталости.

Золотые глаза закрылись сами.

Сон пришёл без перехода, будто падение с Врат Рассвета так и не кончилось.

Не было ни запаха грибов, ни скрипа лавки. Был зал, высеченный из цельного обсидиана. Стены поглощали свет, и только сверху лилось мягкое золотистое сияние ровным столбом, а в столбе, в самом центре, сидела маленькая фигурка.

Девочка.

Волосы у неё были белее снега, кожа почти прозрачная, и она сидела на полу, скрестив ноги, как сидят дети. Она смотрела на него снизу вверх чёрными провалами глаз, и в этих провалах отражалось его собственное золото.

В груди у Регварда потянуло пустотой, и его потянуло вперёд. К ребёнку. К этому теплу посреди мёртвой тьмы.

— Ты отдал своё время камню, Регвард, — сказала девочка.

Голос у неё был двойной: детский шёпот и рёв лесного пожара в одном звуке. Он отражался от обсидиановых стен и не гас.

— Ты думал, что спас короля. Ты просто переложил песок из одной части часов в другую.

Она подняла руку. На ладони у неё лежал кусок живого золота, и воздух над ним дрожал так, что зал за ним плыл. Солнце Элериона уместилось в детской ладони.

— Я покажу тебе цену настоящего света, — сказала она. — Смотри.

Она раскрыла пальцы.

Свет пошёл между ними, тяжёлый, как жидкий металл, и капли полетели вниз, на чёрный пол. Там, где они касались камня, вырастали чёрные кристаллы, похожие на застывшие слёзы.

Регвард хотел закричать, проснуться, позвать свой дар. Но во рту была одна пыль, и золото в нём молчало. Оно боялось этого ребёнка.

Он смотрел, как падает последняя капля, и понимал: Таэлис изгнала его не для того, чтобы убить. Она изгнала его, чтобы он это увидел.

Пламя.

Регвард сел рывком, хватая ртом затхлый воздух.

Свеча почти догорела и оплыла лужицей воска. Морн спал в кресле, тихо похрапывая. Сумрак лежал у порога, и один его тёмный человеческий глаз был открыт. Волк смотрел на Регварда долго и понимающе, потом моргнул.

На лбу у Регварда выступила испарина. Плечо, пробитое стилетом, ныло старой тупой болью. Сон ушёл, оставив после себя липкий страх и знание: Маэрин осталась одна наверху, а внизу, в темноте, уже поднималось что-то, что старше Таэлис и не боится её.



Таэлис

В своих покоях Белого дворца Таэлис Муншэдоу стояла перед огромным зеркалом, но смотрела не на отражение, а на то, что было за её спиной. Там, в раболепной позе, застыл капитан стражи.

— Он жив, я надеюсь? — спросила она, проводя пальцем по холодному стеклу.

— Да, ваше величество. Советника оставили на ступенях, он был ещё жив. Его подобрал старик. Тот, кого мы искали. Это мы тоже видели.

Губы королевы дрогнули.

— Позовите Рависа Рэтборна.

Капитан вздрогнул и исчез за дверью. Через минуту в зал вошёл человек, чей приход остался незамеченным для большинства придворных: серый дорожный костюм без гербов, лицо невыразительное, почти стёртое. Лицо, которое невозможно запомнить. Равис Рэтборн, её Тень.

Он опустился на одно колено. В отличие от стражников, он никогда не смотрел королеве в глаза и предпочитал изучать узор ковра.

— Вы звали меня, моя королева.

— Регвард из младшей ветви дома Санфлейм, — голос Таэлис стал ледяным. — Мой бывший придворный жрец сейчас в царстве Владычицы Теней. Мне нужно, чтобы ты проследил за ним. Он должен принять правильные решения и сыграть свою роль.

— Нижним миром правит Денейра, моя королева, — ровно сказал Равис. — Человеческая плоть там...

— Недолговечна, — закончила за него Таэлис. — Именно поэтому туда спустишься ты. Он не должен погибнуть. Ни случайно, ни намеренно. Пока не выполнит то, что мне нужно. Понял меня?

Она помолчала, наслаждаясь страхом в глазах слуги. Он боялся её.

Равис понял всё без слов. Его рука метнулась к поясу, где висела фигурка из чёрного, как ночь, камня, размером с ладонь: человек, закутанный в плащ, с кинжалом у бедра.

— Я всё сделаю, моя королева.

Когда дверь за ним закрылась, Таэлис позволила себе расслабиться. Скоро она получит то, о чём мечтала всегда: весь этот прогнивший город на горе Элерион и гораздо, гораздо больше. Осталось убрать последний мусор. И кое-что ещё.

Глубоко под их ногами, в чёрной воде подземной реки, течение подхватило окровавленный клочок золотого жреческого одеяния и понесло во тьму.