11. Мария Огарева и конфликт с Бакуниным

Осенью 1839 года произошло событие, имевшее важные последствия не только в биографии Каткова, но и в жизни кружка Белинского в целом. Друг Герцена Николай Платонович Огарёв недавно вернулся после ссылки в Москву. Он был женат, однако его друг юности не одобрял сложившегося супружеского союза. Герцен считал, что молодая жена Огарева слишком любила светскую жизнь и в полной мере не разделяла устремлений друзей к свержению самодержавия и революции. Салон Огарева в Москве, благодаря его очаровательной жене, стал модным и многие стремились попасть туда.

В это время Михаил Катков познакомился с женой Огарева, Марией Львовной (1817-1853) и страстно влюбился в эту красавицу. Чтобы представить облик этой женщины, надо вспомнить "Дворянское гнездо" Ивана Тургенева, в котором он изобразил Марию Львовну в образе жены Лаврецкого, Варвары Павловны. Белинский в письме к В. Боткину от 16 декабря 1839 г. высказывал недоумение по поводу того, что «наш юноша» (Катков, П.Р.) «так странно приклеился» к этому салону. Хотя причина была ему ясна, это страстная влюбленность Каткова в Марию Львовну. Хоть Белинский и осуждал Каткова, считая, что человек его образованности и глубины не должен был увлечься светской женщиной, но с другой стороны он ему позавидовал: И со всем тем, Боткин, я завидую ему, – продолжал Белинский, – да я завидую, мучительно завидую этой дурацкой способности предаться вполне, без рефлексии, хотя бы и пошлому чувству. Отчего же я никогда не мог предаться весь и вполне никакому чувству.."

Способность Каткова полностью отдаться страсти настолько взволновала «неистового Виссариона», что он далее признается Боткину: «А мне хотелось бы хоть <на> мгновение умереть от избытка жизни, а после этого, пожалуй, хоть и умереть в буквальном смысле. И что же? каждый новый день говорит мне: это не для тебя – пиши статьи и толкуй о литературе, да еще о русской литературе…"

Е, Феоктистов писал: «Вскоре после женитьбы Огарёва между его женой, светскою, молодою, любившею развлечения, и приятелями ее мужа начался разлад, усиливавшийся с каждым днем; она не могла выносить людей вроде Кетчера, оскорблявшего ее грубостью своих манер, обвиняла их в том, будто бы они хотели завладеть им, а они с своей стороны утверждали, что m-me Огарёва старается порвать тесную связь, издавна соединявшую их с Николаем Платоновичем.."

Из всех лиц, посещавших ее мужа, Мария Львовна высоко ценила только Каткова, который страстно влюбился в нее. Однажды известный М. Бакунин вошел в кабинет m-me Огарёвой и увидел, что Катков сидит на скамейке у ее ног, положив голову на ее колени; он быстро ретировался, но тут же оповестил всех о сцене, которой пришлось ему быть свидетелем.
Катков, узнав об огласке, какую этот интимный эпизод обрел в Москве из-за болтливости и бестактности бесцеремонного Бакунина, поступил искренне и благородно: отправил письмо Н. П. и М. Л. Огарёвым: «Со слезами на глазах, на коленях прошу я вас, простите меня, вас, которых я так недавно называл друзьями, перед которыми я так тяжко виноват, я так глубоко оскорбил тебя, Николай, перед нею же я грешен, как преступник, и ниже самого презренного животного».

По воспоминаниям Авдотьи Панаевой Катков был очарован, он "нашел Огарёву очень образованной женщиной, интересующейся наукой, литературой и музыкой". Многих окружающих возмутил поступок Бакунина, даже добродушный Константин Аксаков в письме к братьям Г. С. и И. С. Аксаковым (5 декабря 1838 года) делился своими переживаниями: «.с Бакуниным я совершенно расстался и утвердился, что этот человек стоит только презрения; словом сказать, человек гадкий и даже подлый. Еще до моего путешествия много я находил в нем гадкого. Бел[инский] и Бот[кин] тоже, и мы все завели с ним переписку, в которой решились сказать ему правду».

Однако Катков был полон решимости отстаивать честь любимой им женщины. О происшедшем впоследствии, о встрече Каткова с Бакуниным на его квартире вспоминал Белинский в письме к Боткину: "Катков пришел ко мне поутру – я встал поздно, и вот мы ждем, ждем Б<акунина>, а его всё нет, как нет. Вот уж скоро и 12 часов.. Но вдруг гляжу в окно – на дворе длинная уродливая фигура, в филистерском прегнусном картузе, спрашивает меня. Диким голосом закричал я ему в окно: “Б<акунин>, сюда!” Кровь прилила у меня к сердцу. Наконец он вошел... Бакунин прошел в мой кабинет, где и встретился с Катк<овым> лицом к лицу. К<атков> начал благодарить его за его участие в его истории. Бакунин, как внезапно опаленный огнем небесным, попятился назад и задом вошел в спальню и сел на диван, говоря с изменившимся лицом и голосом и с притворным равнодушием:“Фактецов, фактецов, я желал бы фактецов, милостивый государь!” – “Какие тут факты! Вы продавали меня по мелочи – вы подлец, сударь!” – Б<акунин> вскочил. “Сам ты подлец!”
– “Скопец!”- это подействовало на него сильнее подлеца: он вздрогнул, как от электрического удара. К<атков> толкнул его с явным намерением затеять драку. Б<акунин> бросился к палке, завязалась борьба...К<атков> дал ему две оплеухи. Положение Б<акунина> было позорно: К<атков> лез к нему прямо с своим лицом, а Б<акунин> изогнулся в дугу, чтобы спрятать свою рожу... Да, Б<откин>, в первый раз увидел я жизнь лицом к лицу, в первый раз еще узнал, что такое мужчина, достойный любви женщины»[286].

На следующий день после скандала Бакунин послал Каткову записку с извинениями и просьбой перенести предстоящий поединок в Берлин, так как по русским законам оставшийся в живых неизбежно поступал в солдаты. Свой поступок он объяснял легкомыслием и склонностью к болтовне. Дело было замято, но все общие приятели: И. И. Панаев, В. Г. Белинский, Н. П. Огарёв, В. П. Боткин, М. А. Языков – были в этом инциденте на стороне Каткова. Катков по-своему также переживал случившееся столкновение. Как позднее вспоминал И. И. Панаев, несколько дней он был «торжественно мрачен, щурил глаза более обыкновенного, чаще складывал руки по-наполеоновски, заводил речь о смерти и т. д. Белинский.

Свидетелем отъезда Бакунина за границу стал лишь один Герцен. «Из всех друзей Бакунина один лишь я отправился проводить его до Кронштадта" - вспоминал он. Катков вынужден был задержаться, проведя еще несколько месяцев в напряженном ожидании получения причитавшегося ему гонорара от книгопродавца Полякова за перевод «Ромео и Юлии». Так и не дождавшись этих денег, он отправился в дорогу, имея в кармане сотню рублей ассигнациями. Панаев свидетельствовал: «Он предавался разным упоительным фантазиям со всем увлечением и беспечностию молодости, забывая свое стесненное положение и предстоящую ему в Берлине дуэль, считая ее неизбежной.

Катков уезжал из Петербурга в субботу 19 октября 1840 года. Его провожали Белинский, Панаев, Языков и Кольцов. Отрадно и в то же время грустно было разлучаться с друзьями. «Они прощались со мной как родные, – писал он в письме маменьке и брату, – и целою гурьбою провожали меня в Кронштадт»