Николай Семенович Лесков

ВОСПРИЯТИЕ ЕВРЕЕВ В ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ НИКОЛАЯ СЕМЕНОВИЧА ЛЕСКОВА.

Николай Семенович Лесков — один из самых сложных и неоднозначных русских писателей XIX века в вопросе изображения еврейства. В отличие от многих современных ему литераторов, Лесков прекрасно знал быт, религию и правовое положение евреев в Российской Империи, а его взгляды совмещали традиционные для того времени понимания и защиту прав еврейского населения.

1. Документально-публицистическое наследие.

«Еврей в России: Несколько замечаний по еврейскому вопросу» (1883).

Контекст: Написано по заказу Государственной комиссии по пересмотру законов о евреях (Комиссии Голицына). Экспертная брошюра вышла анонимно ограниченным тиражом (50 экземпляров).

Содержание: Лесков выступает против черты оседлости и дискриминационных ограничений. На основе этнографических и экономических данных он оспаривает факты о «поголовной эксплуататорской сущности» евреев, сравнивая положение еврейского и русского крестьянства. Писатель говорит, что равноправие и свобода передвижения выгодны самому государству.

2. Ключевые художественные произведения.

«Жидская кувырколлегия» (1882).

Сюжет: Святочный рассказ о времена рекрутчины при Государе Николае I. Еврейская община пытается спасaть своих детей от сдачи в солдаты с помощью хитрых уловок и «кувырколлегий» (подмен).

Акценты: Лесков показывает драматический выбор между сохранением антихристианской веры, семьи и выживанием еврейства в Христианской стране.

«Владычный суд» (1877).

Сюжет: Повесть о киевском митрополите Филарете (Амфитеатрове) и его отношении к крещению евреев.

Акценты: Лесков критикует практику формального или насильственного обращения евреев в Христианство, показывая, что искренняя вера не создается административным принуждением.

«Ракушанский меламед» (1878)

Сюжет: Очерк/рассказ о жизни еврейского учителя (меламеда) в западнорусском крае.

Акценты: Подробное и описание еврейского образования, религиозных традиций и быта, редкое для русской литературы того периода.

«Нерукотворный шпагат» / «Сказание о Федоре-христианине и о друге его Абраме-жидовине» (1886)

Сюжет: Притчевая проза, основанная на народных и сказочных мотивах.

Акценты: Лесков выстраивает сюжет вокруг искренней дружбы и взаимовыручки между христианином и евреем, утверждая, что нравственность и честность определяются не конфессией, а поступками человека.

3. Терминология и эволюция взглядов.

Использование слова «жид»:  В XIX веке в русском языке (особенно в южных и западных губерниях, где долго жил Лесков) слово «жид» часто употреблялось как традиционное народно-бытовое обозначение, хотя уже приобретала негативный оттенок. Лесков использует его в названиях и речи персонажей для передачи аутентичного народного языка того времени.

Личная эволюция:

Ранний период (1860-е гг.): В журналистских заметках Лескова встречались традиционные бытовые стереотипы о еврейском торговце и кабатчике.

Зрелый период (1870–1890-е гг.): Лесков становится одним из последовательных защитников гражданских прав евреев в русской литературе, выступая за отмену черты оседлости, доступ к образованию и религиозную веротерпимость.


Николай Семенович Лесков подходил к еврейскому вопросу не с позиций христианской догматики, а через собственные житейские представления. Ниже приведены ключевые цитаты и высказывания из его публицистики, показывающие его взгляды.

1. Из публицистического труда «Еврей в России» (1883).

В этой закрытой экспертной записке Лесков разбирает ходовые народные представления, цитируя их, чтобы затем подвергнуть собственному анализу:

«Мужика обманет цыган, цыгана обманет жид; жида обманет армянин; армянина обманет грек, а грека обманет только один чорт, да и то, если ему Бог попустит».

Контекст: Приводя эту известную уличную поговорку, Лесков показывает, как в массовом сознании формируется цепь взаимного недоверия. При этом в самом тексте записки он доказывает, что экономические проблемы в западных губерниях связаны не с «религией или национальностью» евреев, а с искусственными правовыми тисками — в первую очередь с чертой оседлости, которая загоняет евреев в экономические ограничения.

2. Из художественной прозы. («Жидская кувырколлегия», 1882.)

В художественных произведениях Лесков передает драматизм положения еврейского населения во времена рекрутчины, где слово «жид» употребляется как элемент речевой характеристики эпохи, но за ним стоит сострадание к человеческой боли.

Писатель показывает, как община сплоченно борется против христианского государства, ограждая своих детей от крещения и перековки в кантонисты («кувырколлегия» — это как раз изощренные еврейские уловки для обхода жестоких законов).

3. Из писем и черновых набросков 1880–1890-х годов.

В переписке с единомышленниками и редакторами (в частности, в период сотрудничества с либеральной прессой и обсуждения «еврейских погромов» 1880-х годов) Лесков резко осуждал антисемитскую пропаганду и призывал к христианской гуманности:

«Нельзя преследовать людей за то, родились ли они с тем или иным разрезом глаз или в определенной вере. Настоящее Христианство измеряется милосердием, а не ожесточением против ближнего, какого бы он ни был происхождения».

В черновиках к публицистическим статьям о положении иноверцев Лесков неоднократно подчеркивал: «Устраните искусственные преграды, дайте человеку равное право на труд, образование и воздух — и вы увидите, как быстро исчезнет та замкнутость, в которой справедливо или несправедливо упрекают евреев».


В рассказе «Жидовская кувыркалегия» (1882) Николай Лесков воссоздает атмосферу эпохи рекрутчины (1827–1856), когда из еврейских семей забирали малолетних детей в кантонисты. Текст написан от лица старого служаки (бывшего ротного командира) и наполнен характерным сказово-бытовым языком эпохи.

Вот ключевые цитаты из рассказа, раскрывающие как драму кантонистских наборов, так и еврейский быт, изворотливость и трагедию евреев того времени.

1. О жестокости кантонистской системы и народной трагедии.

Рассказчик описывает, какой ужас наводил закон о сдаче детей в рекруты на еврейские общины:

«Тогда еврейскому обществу дано было право взамен недостающих взрослых рекрутов сдавать малолетних еврейских ребят, от двенадцати до двадцати пяти лет... Это было для еврейского народа ужаснее всякой другой немилости. До тех пор они как-нибудь перебивались, а тут просто впадали в отчаяние».

«Мать, бывало, вопит, как по мертвом, а отец сидит, нагнувшись над талмудом, и только молча слезами заливается...»

2. О подменах и «кувыркалегии» (суть еврейской изворотливости).

Слово «кувыркалегия» в речевой ткани рассказа обозначает искусные уловки, подлоги и хитрости, к которым прибегали еврейские кагалы, чтобы спасти своих родных детей от солдатчины и крещения:

«У них на этот случай образовалась своя хитрость, которую наш брат-солдат назвал "жидовскою кувыркалегиею". Это значит — одно вместо другого кувырком перевернуть, да так, что и с концами!»

«Возьмут они, бывало, какого-нибудь бедного сироту или наемного паренька из чужого общества, одежу на нем переменят, имя по кагальным книгам перепишут — и сдают вместо своего богатого да любимого сына. Сдадут — и концы в воду».

3. О духовном сопротивлении и верности своей вере.

Лесков показывает, с каким упорством еврейские дети и их родители держались за свою верность антихристианской традиции:

«Они за свою веру и за свой закон стоять умели так, что иному нашему христианину в пример годно... Маленький этот хлопчик, нищий кантонистик, его бичуют, а он свое твердит: "Я еврей, и умру евреем!"»

4. Отношение старого солдата к евреям (гуманизм Лескова).

Через монолог рассказчика Лесков транслирует мысль о том, что за внешними стереотипами и бытовой хитростью скрывается человеческое горе и любовь к детям:

«Народ они, конечно, пронырливый и на всякие выдумки мастак, но ведь и то надо рассудить: жалко же ему своего дитяти! У жида ведь тоже душа не из дерева вырезана, и сердоболие к своему племени у них превеликое».

«Кто их не знает, тот только и твердит: "Жид, жид!" А ты погляди, как этот жид о своем ребетенке убивается, так и поймешь, что родительское сердце у всех одинаково болит».


Наиболее подробные и достоверные воспоминания о Николае Семеновиче Лескове и его отношении к еврейскому вопросу оставил его сын и биограф — Андрей Николаевич Лесков в книге «Жизнь Николая Лескова».

Вот характерная цитата о том, как сам писавшийся в 1883 году закрытый труд «Еврей в России» отражал личные убеждения и характер Николая Лескова:

Из воспоминаний Андрея Лескова («Жизнь Николая Лескова»):

«Отношение Н. С. Лескова к еврейскому вопросу не было минутным увлечением или выполнением случайно выпавшего на его долю заказа. Это было глубоко продуманное и прочувствованное им дело всей его жизни — защита бесправных и отверженных, кем бы они ни были по крови и вере. Пиша свой затаенный труд "Еврей в России", он искренне верил, что голос правды и человечности, основанный на знании народной жизни, способен принести реальную пользу людям, закрепощенным в Черте оседлости».

Также современник и критик Лескова Анатолий Фаресов в мемуарном очерке «Против течений. Н. С. Лесков. Его жизнь, сочинения, polemika и воспоминания о нем» (1897) отмечал, как Лесков реагировал на обвинения в свой адрес со стороны националистической прессы:

Из воспоминаний А. И. Фаресова:
«Николай Семенович чрезвычайно горячился, когда его пытались причислить к юдофобам на основании некоторых его ранних бытовых рассказов. Он говорил мне: "Я знаю еврейский быт изнутри, видел их нужду в черте оседлости и знаю, как тяжело жить под постоянным подозрением. Мое слово — не против народа, а против узаконенного бессердечия, которое коверкает человеческие души". В еврейском вопросе Лесков стоял на позициях безусловного гуманизма и равного гражданского права».

___

«Я с народом свой человек». – говорил о себе Николай Семенович Лесков. И он знал русского человека «в самую глубь». И язык русского народа хорошо знал, и дух русского народа хорошо знал. Знал и отношение Русского народа к жидам. Осознавал и опасность от жидовской экспансии.

Но надо все же отметить, что глубокого и полного понимания опасности от жидовской экспансии у Лескова все же не было.

Отметить надо обязательно и попытку жидов в очередной раз обмануть русский народ – представить выдающегося русского писателя Николая Лескова как «друга и защитника жидов». В жидовской версии утверждается, что после того, как был убит Царь Александр Второй и в 1881 – 1882 годах прошла по России волна антижидовских погромов, правительство Государя Александр Третьего создало для рассмотрения причин погромов Особую комиссию. Возглавил ее граф К. Пален. Комиссия должна была выяснить являются ли погромы ответом русского народа на жидовскую наглость и эксплуатацию. Жиды, понятно, весьма встревожились, пожелали «воздействовать» на эту комиссию, и вот тогда по просьбе руководства жидовской общины Петербурга Лесков написал для комиссии Палена брошюру «Еврей в России», в которой вступился за жидов.

В 1919 году, во время очередной волны антижидизма в России, жидовский историк Ю. Гессен, специалист по фальсификациям, издал «эту брошюру Лескова» в голодном Петрограде тиражом в 60 тысяч экземпляров. А в 1990, когда антижидовские настроения в России снова усилились, жидовский литературовед и критик Лев Аннинский издал «эту брошюру Лескова» уже тиражом в 100 тысяч экземпляров. Мы этих записях не можем ответить подробно на эту жидовскую версию, разобрать ее подробно, ибо это потребует несколько добавочных листов и уклонения в сторону от темы. Но посредством выделения показательных фрагментов из некоторых сочинений Лескова покажем, что жиды отнюдь не были для Лескова и его героев симпатичным и уважаемым народом. Вопреки желанию жидов и даже к их негодованию, и сам Лесков употреблял слово «жиды», и своим героям (часто это русские офицеры) не запрещал это делать. Потому-то при жизни Лескова большинство образованных жидов и жидовствующих России и считали писателя Лескова «тяжелым антисемитом».

Из рассказа Николая Семеновича Лескова «Старинные психопаты»:

«И сейчас на этот зов – невесть откуда, как из земли, выросли спрятавшиеся на время дебоша хозяева, прибежали с торга бабы-перекупки, загалдели ЖИДЕНЯТА – и пошла история.

ЖИД–ХОЗЯИН, больше всех струсивший и всех более недовольный скандалом, закрыл себе большими пальцами глаза, как закрывает их благословляющий раввин, и кричал:

– Я ничего не бачыв и теперь не бачу…»

«Ротмистр еще принасупился и еще суровее произнес:

– Прошу не шутить! Я с вами говорю по службе, как старший!

– Шуток и нет, – отвечал один из обвиняемых, – а ей-богу не помним.

– Припоминайте!

– День был жаркий… вошли невзначай… стали пить в холодке полынное… с ЖИДАМИ за что-то поспорили… но худого умысла не имели… ».

«Главное лихо в том было, что у них (офицеров) еще головы трещали и они никак не могли вспомнить всего, что вчера происходило в каморе при ЖИДОВСКОЙ ЛАВКЕ… Что-то такое помнилось, что было будто крепко закручено, да только не все подряд вспомнить, а что-то обрывается, и являются промежутки времени, когда будто даже и самого времени не было… Помнится, что будто разогнали ЖИДОВ, да ведь это совсем не важно, и не раз это случалось и при самом ротмистре. Разогнать никого не беда, а особенно ЖИДОВ, потому что это такой народ, который самыми высшими судьбами обречен на «рассеяние». ЖИД насчитает лишнее, положит за выпитое то, что и не было пито, и за то поврежденное и разбитое, что совсем не повреждалось». (Лесков Н. С. Собр. соч. Т. 7. М., 1989. С. 305 – 307).

«Незаметен, что нос на ЖИДОВСКОЙ РОЖЕ».
(Лесков Н. С. Захудалый род).

Из рассказа Лескова «ЖИДОВСКАЯ КУВЫРКОЛЛЕГИЯ»:

«Дело было на святках после больших еврейских погромов. События эти служили повсеместно темою для живых и иногда очень странных разговоров на одну и ту же тему: как нам быть с евреями? Куда их выпроводить, или кому подарить, или самим на свой лад переделать? Были охотники и дарить, и выпроваживать, но самые практические из собеседников встречали в обоих этих случаях неудобство и более склонялись к тому, что лучше евреев приспособить к своим домашним надобностям – по преимуществу изнурительным, которые бы вели их род на убыль.

Но это вы, господа, задумываете что-то вроде «египетской» работы», – молвил некто из собеседников… – Будет ли это современно?

На современность нам смотреть нечего, – отвечал другой: – мы живем вне современности, но евреи прескверные строители, а наши инженеры и без того гадко строят. А вот война… военное дело тоже убыточно, и чем нам лить на полях битвы русскую кровь, гораздо бы лучше поливать землю КРОВЬЮ ЖИДОВСКОЮ.

С этим согласились многие, но только послышались возражения, что евреи ничего не стоят как воины, что они – трусы и им совсем чужды отвага и храбрость.

А тут сидел один из заслуженных военных, который заметил, что и храбрость, и отвагу в сердца ЖИДОВ можно влить.

Все засмеялись, и кто-то заметил, что это до сих пор еще никому не удавалось».

Но военный рассказал, что его хороший знакомый, полковник Стадников поведал ему как-то раз весьма интересную историю о перевоспитании жидов в воинов. История эта была такова.

«Когда Государь Николай Павлович обратил внимание на то, что ЖИДЫ не несут рекрутской повинности, и захотел обсудить это со своими советниками, то ЖИДЫ подкупили, будто, всех важных вельмож и те стали советовать Государю, что евреев нельзя брать в рекруты на том основании, что «они всю армию перепортят». Но не могли ЖИДЫ задарить только одного графа Мордвинова, который был хоть и не богат, да честен, и держался насчет ЖИДОВ таких мыслей, что если они живут на Русской Земле, то должны одинаково с русскими нести все тягости и служить в военной службе».

Царь Николай «взял со стола проект, где было написано, чтобы евреев брать в рекруты наравне с прочими, и написал: «быть по сему». Да в прибавку повелел еще за тех, кои, если уклоняться вздумают, то брать за них трех, вместо одного, штрафу».

«Весть, что еврейская просьба об освобождении их от рекрутства не выиграла, стрелою пролетела по пантофлевой почте во все места оседлости. Тут сразу же и по городам, и местечкам поднялся ужасный гвалт и вой. ЖИДЫ кричали громко, а ЖИДОВКИ еще громче. Все всполошились и заметались, как угорелые. Совсем потеряли головы и не знали, что делать. Даже не знали, какому богу молиться, которому жаловаться. До того дошло, что к покойному Императору Александру Павловичу руки вверх все поднимали и вопили на небо.

– Ай, Александр Александрович, посмотри, що з нами твий Миколайчик робит!

Думали, верно, что Александр Павлович, по огромной своей деликатности, оттуда для них назад в Ильиной колеснице спустится и братнино слово «быть посему» вычеркнет.

Долго они с этим, как угорелые, по школам и базарам бегали, но никого с неба не выкликали. Тогда все вдруг это бросили и начали, куда кто мог, детей прятать. Отлично, шельмы, прятали, так что никто не мог разыскать. А которым не удалось спрятать, те их калечили, – плакали, а калечили, чтобы сделать негодными.

В несколько дней ВСЕ МОЛОДОЕ ЖИДОВСТВО, как талый снег, в землю ушло или подверглось в отвратительные лихие болести. Этакой гадости, какую они над собой производили, кажется, никогда и не видала наша сарматская сторона. Одни сплошь до шеи покрывались самыми злокачественными золотушными паршами, каких ни на одной русской собаке до тех пор было не видано; другие сделали себе падучую болезнь; третьи охромели, окривели и осухоручели. Бретонские компрачикосы, надо полагать, даже не знали того, что тут умели делать. В Бердичеве были слухи, будто объявился такой доктор, который брал сто рублей за «прецепт», от которого «кишки наружу выходили, а душа в теле сидела». Во многих польских аптеках продавалось какое-то жестокое снадобье под невинным и притом исковерканным названием: «капель с датского корабля». От этих капель человек надолго, чуть ли не на целые полгода, терял владение всеми членами и выдерживал самое тщательное испытание в госпиталях. Все это покупали и употребляли, предпочитая, кажется, самые ужасные увечья служебной неволе. Только умирать не хотели, чтобы не сокращать чрез то род израилев.
Набор, назначенный вскоре же после решения вопроса, с самого начала пошел ужасно туго, и вскоре же понадобились самые крутые меры побуждения, чтобы закон, с грехом пополам, был исполнен. Приказано было за каждого недоимочного рекрута брать трех штрафных. Тут уж стало не шуток. Сдатчики набирали кое-каких, преимущественно, разумеется, бедняков, за которых стоять было некому. Между этими попадались и здоровенькие, так как у них, видно, не хватало средств, чтобы купить спасительных капель «с датского корабля». Иной, бывало, свеклой ноженьки вымажет или ободранный козий хвостик себе приткнет, будто кишки из него валятся, но сейчас у него это вытащат и браво – лоб забреют, и служи Богу и Государю верой и правдой.

Со всеми возмутительными мерами побуждения кое-какие полукалеки, наконец, были забриты и началась новая мука с их устройством к делу. Вдруг сюрпризом начало обнаруживаться, что евреи воевать не могут». Военные «струсили, как бы «не пошел портеж (порча) в армии». ЖИДКИ же этого, разумеется, весьма хотели и пробовали привесть в действо хитрость несказанную».

«Набрано было евреев в войска и взрослых, и малолеток, которым минуло будто уже двенадцать лет. Взрослых было немного сравнительно с малолетками. Маленьких помещали в батальоны военных кантонистов, где наши отцы духовные, по распоряжению отцов-командиров, в одно мановение ока приводили этих ребятишек к познанию истин Православной Христианской веры и крестили их во славу имени господа Иисуса, а со взрослыми это было гораздо труднее, и потому их оставляли при всем их ветхозаветном заблуждении и размещали в небольшом количестве в команды.

Все это была, как я вам сказал, самая препоганая калечь, способная наводить одно уныние на фронт. И жалостно, и смешно было на них смотреть, и поневоле думалось:

«Из-за чего и спор был? Стоило ли брать в службу таких козерогов, чтобы ими только фронт поганить?»

Само дело показывало, что надо их убирать куда-нибудь с глаз подальше. В большинстве случаев они и сами этого желали и сразу же, обняв умом свое новое положение, старались попадать в музыкальные школы или в швальни, где нет дела с ружьем. А от ружья пятились хуже, чем черт от поповского кропила, и вдруг обнаружили твердое намерение от настоящего воинского ремесла отбиться».

«В этом роде и началась у нас могущественная игра природы, которой вряд ли быть бы выигранной, если бы на помощь государству не пришел острый гений Семена Мамашкина. Задумано это было очень серьезно и, по несчастию, начало практиковаться как раз в той маленькой отдельной части, которою я тогда командовал, имея в своем ведении ТРЕХ ЖИДОВИН».

«Я тогда был в небольшом чине и стоял с ротою в Белой Церкви. Белая Церковь, как вам известно, это ЖИДОВСКОЕ ЦАРСТВО: все местечко сплошь ЖИДОВСКОЕ. Они тут имели вторую столицу. Первая у них – Бердичев, а вторая, более старая и более загаженная, – Белая Церковь. У них это соответствует своего рода Петербургу и Москве. Так это и в ЖИДОВСКИХ ПРИБАУТКАХ сказывается.

Жизнь в Белой Церкви, можно сказать, была и хорошая, и прескверная. Виден палац Браницких и их роскошный парк – Александрия. Река тоже прекрасная и чистая, Рось, которая свежит одним своим приятным названием, не говоря уже об ее прозрачных водах. Воды эти текут среди таких берегов, которыми вволю налюбоваться нельзя, а в местечке такая ЖИДОВСКАЯ НЕЧИСТЬ, что жить невозможно. Всякий день, бывало, дегтярным мылом с ног до головы моешься, чтобы не покрыться паршами или коростой. Это – одна противность квартирования в ЖИДОВСКИХ МЕСТЕЧКАХ; а другая заключается в том, что как ни вертись, а без ЖИДОВ тут пропасть совсем бы пришлось, потому что ЖИД сапоги шьет, ЖИД кастрюли лудит, ЖИД булки печет, – все ЖИД, и без него ни «пру», ни «ну». Противное положение!»

К роте были причислены для службы три жидовина. «Один был рыжий, другой – черный или вороной, а третий – пестрый или пегий. По последнему прошла какая-то прелюбопытная игра причудливой природы: у него на голове были три цвета волос и располагались они, не переходя из тона в тон с какою-либо постепенностью, а прямо располагались пестрыми клочками друг возле друга. Вся его башка была как будто холодильный пузырь из шотландской клеенки – вся пестрая. Особенно чуден был хохол – весь седой, отчего этот ЖИДОВИН имел некоторым образом вид черта, каких пишут наши благочестивые изографы на древних иконах.

Словом, из всех трех, что ни портрет – то рожа, но каждый антик в своем роде; так, например, у рыжего физия была прехитрая и презлая, и, к тому же, он заикался. Черный смотрел дураком и на самом деле был не умен или, по крайней мер, все мы так думали, когда мудрец Малашкин и в нем ум отыскал. У этого брюнета были престрашной толщины губы и такой жирный язык, что он во рту не вмещался и все наружу лез. Одно то, чтобы выучить этого франта язык за губы убирать, невесть каких трудов стоило, а к обучению его говорить по-русски мы даже и приступить не смели, потому что этому вся его природа противилась, и он, при самых усиленных стараниях что-либо выговорить, мог только плеваться. Но третий, пегий, или пестрый, имел безобразие, которое меня даже к нему располагало. Это был человек удивительно плоскорожий, с впалыми глазами и одним только ЖИДОВСКИМ НОСОМ навыкате; но выражение лица имел страдальческое и притом он лучше всех своих товарищей умел говорить по-русски».

Пегий был дамский портной и, «следуя влечению природы, принес с собой из мира в команду свою портновскую иглу с вощеной ниткой и ножницы, и немедленно же открыл мастерскую и пошел всей этой инструментиной действовать». Половину денег он отдавал фельдфебелю, «чтобы от него помехи в работе не было, а другую половину посылал куда-то в Нежин или в Каменец, семейству «на воспитание ребенков и прочего семейства».

«Ребенков» у него было, по его словам, что-то очень много, едва ли не «семь штуков», которые «все себе имеют желудки, которые кушать просят».

Как не почтить человека с такими семейными добродетелями, и мне этого Лазаря, повторяю вам, было очень жалко, тем больше, что обиженный от своего собственного рода, он ни на какую помощь СВОИХ ЖИДОВ не надеялся, и даже выражал к ним горькое презрение, а это, конечно, не проходит даром, особенно в роде ЖИДОВСКОМ.

Я его раз спросил:

– Как ты это, Лазарь, своего рода не любишь?

А он отвечал, что добра от них никакого не видел.

– И в самом деле, – говорю я, – как они тебя не пожалели, что у тебя семь «ребенков» и в рекруты тебя отдали? Это бессовестно.

– Какая же, – отвечает он, – у НАШИХ ЖИДОВ совесть?

– Я, мол, думал, что, по крайности, хоть против своих они чего-нибудь посовестятся, ведь они все одной веры.

Но Лазарь только рукой махнул».

«В строю они (жиды) учились хорошо; фигуры, разумеется, имели неважные, но выучились стоять прямо и носки на маршировке вытягивать, как следует, по чину Мельхиседекову. Вскоре и ружьем стали артикул выкидывать, – словом все, как подобало; но вдруг, когда я ним совсем расположился и даже сделался их первым защитником, они выкинули такую каверзу, что чуть с ума меня не свели. Измыслили они такую штуку…

Вдруг все мои ТРИ ЖИДА начали «падать»!

Все исполняют как надо: и маршировку, и ружейные приемы, а как им скомандуют: «пали!» – они выпалят и повалятся, ружья бросят, а сами ногами дрыгают…

И заметьте, что ведь это не один который-нибудь, а все трое: и вороной, и рыжий, и пегий… А тут точно назло, как раз в это время, получается известие, что генерал Рот… собирается объехать все части войск в местах их расположения и будет смотреть, как обучены новые рекруты.
Рот – это теперь для всех один звук, а на нас тогда это имя страх и трепет наводило. Рот был начальник самый бедовый, каких не дай Господи встречать: человек сухой, формалист, желчный и злой, при том такая страшная придира, что угодить ему не было никакой возможности».

«С этим-то, прости Господи, чертом мне надо было видеться и представлять ему СВОИХ ПАДУЧИХ ЖИДОВ. А они, заметьте, успели уже произвести такой скандал, что солдаты их зачислили особою командою и прозвали «ЖИДОВСКАЯ КУВЫРКАЛЛЕГИЯ».

«Можете себе представить, каково было мое положение!»

Жидов наказывали. И по морде, и розгами. Ничего не помогает.

«Думаю: давай я их попробую какими-нибудь трогательными резонами обрезонить.

Призвал всех троих и обращаю к ним свое командирское слово:

– Что это, – говорю, – вы такое выдумали падать?

– Сохрани бог, ваше благородие, – отвечает пегий: – мы ничего не
выдумываем, а это наша природа, которая нам не позволяет палить из ружья, которое само стреляет.

– Это еще что за вздор!

– Точно так, отвечает: – потому Бог создал ЖИДА не к тому, чтобы палить из ружья, ежели которое стреляет, а мы должны торговать и всякие мастерства делать. Мы ружьем, которое стреляет, все махать можем, а стрелять, если которое стреляет, – мы этого не можем.

– Как так «которое стреляет»? Ружье всякое стреляет, оно для того и сделано.

– Точно так, – отвечает он: – ружье, которое стреляет, оно для того и сделано.

– Ну, так и стреляйте.

Послал стрелять, а они опять попадали».

«Черт знает, что такое! Хоть рапорт по начальству подавай, что ЖИДЫ по своей природе не могут служить в военной службе».

«Срам и досада! И стало мне казаться, что надо мною даже свои люди издеваются и подают мне насмешливые советы».

Положение усугубилось тем, что жиды стали «падать» и в других воинских частях Западного Края.

Выход подсказал начальству рядовой солдат Мамашкин. Он обещал эту жидовскую кувырколлегию уничтожить. Он взял двух приятелей, Петрова и Иванова, и они протянули веревку через реку. Прикрепили на середине реки к веревке две лодки, на лодках положили кладь в одну доску. По приказу командира жиды должны палить с этой лодки, повернувшись лицом к воде.

«и… представьте себе – ЖИД ведь в самом деле ни один не упал! Выстрелили и стоят на досточке, как журавлики.

Я говорю: Что же вы не падаете?»

А они отвечают: «Мозе, ту глибоко».

Прекратили после этого «падать» жиды и в других воинских частях.
(Лесков Н. С. Собр. соч. Т. 7. М. 1989. С.123 – 148).

Из рассказа Лескова «РАКУШАНСКИЙ МЕЛОМЕД».

«И свели опять к тому, что нынче де уже не те времена, когда можно было во всем полагаться на силу да на отвагу, а нужен ум и расчет, да капитал. Что капитал – душа движения, и что где будет больше дальнозоркой сообразительности, тонкого расчета и капитала, на той стороне будет и горка. А у нас, мол, и ни того-то, и ни этого-то, да и ЖИДЫ ОДОЛЕЛИ: и в Лондоне ЖИД, и в Вене ЖИДЫ, страсть что ЖИДОВ, и у нас они в гору пошли – даже и кормит нас подрядчик, женатый на Биконсфильдовой племяннице, да и самые славяне-то, за которых воюем, в руках ВЕНСКИХ ЖИДОВ. Что же этого безотраднее: ЖИД страшный человек, он все разочтет, всех заберет в свои лапы и всех опутает.

Никанор Иванович рассердился.

– Ну вот, – говорит, – еще что вздумаете: уж и ЖИД у вас стал страшный человек.

– А, разумеется, страшный, потому что он коварный, а коварство – большая сила: она как зубная боль, сильного в бессилие приведет».
(Лесков Н. С. Собр. соч. Т. 5. 1989. С. 412 – 413).