В многоэтажке жил дедок

В многоэтажке жил дедок, носил из шерсти свитерок и лучше выдумать не мог, настолько был он одинок, что позабыл об этом. На кухне пил он кипяток, проглатывая матерок. Забыв про этикеты.
Ему бы выйти за порог, но сделать этого не мог, его терпел земли клочок, и в горле у него комок, должно быть, это эпилог.
Он восседал в своей квартире и тихо размышлял о мире.
О, как же мир наш бестолков, ведь состоит он из ослов, ведь каждый тут пустоголов. Старик не мог найти двух слов, чтоб доброе сказать о мире. Он был настолько одинок в своей квартире.
Однажды он присел за стол, который уж с трудом стоял на старых ножках. Он аварийно понимал, что срок его уже настал и что ему необходима неотложка.
О, как бездарно провожу я время, и не выхожу из комнаты своей во двор, где барахолка и раздор, где всяк несёт какой-то вздор, где суматоха и сумбур.
Пришёл бы кто-нибудь родной, с приличной рожей, не больной, да нет таких, поди, дурной кругом народец. Людишки все хурды-мурды, хмелеют быстро от бурды, все члены городской орды, толсты они или худы, гнилой породы.
Мне б кто собаку хоть принёс, чтоб у неё был мокрый нос, и тут бы тявкал этот пёс и радости чуток принёс. Но остолопы не поймут, что старику пришёл капут, его дурные мысли жрут, он безнадёжный шалопут. До этой мысли не дойдут мои соседи, каждый плут и каждый недоумок ждут, своей рукой не шевельнут, а крякнешь ты - не заревут. Уходит кто-то в никуда, они забыли навсегда, живут без всякого стыда. Общественная в том беда.
Из этой сказки не уйти, тропинку к свету не найти. Ни спрохвала, ни исподволь не загасить такую боль.
Воспринимая жуть и стынь, нам надо катарсис, теплынь, а не гранитную твердынь и не безлюдную пустынь. Хоть горя груз невыносим, страдание преобразим.