12. Обучение в Германии

В 1840 г. Катков задумал поездку за границу для довершения своего образования. В середине лета того же года он приехал в Петербург, чтобы устроить свои денежные дела. Тут он заработал некоторую сумму переводом романа Купера «Pathfinder», а главные средства рассчитывал получить за перевод «Ромео и Юлии» Шекспира, проданный книгопродавцу Полякову. Но Поляков откладывал уплату денег со дня на день, и Катков уехал за границу вместе с Анненковым 19 октября, не дождавшись денег, которые были высланы ему гораздо позднее.

В ночь отъезда Михаила Каткова море было спокойно. Однако на рассвете на воду сошел туман и всё воскресенье, 20 октября, судно лежало в дрейфе. Но уже к вечеру вторника ветер усилился, и значительная часть пассажиров передвигалась по судну нетвердым шагом в поисках укромного места. Анненков и Катков, страдая, как и другие, морской болезнью, улеглись на палубе у самой печки. «Мы уперлись головами друг к другу, прижались как можно крепче спинами и так пролежали всю среду, смотря туманными глазами на страшные волны, разбивавшиеся у самых перил палубы. Что это за море, море Балтийское?»

И вот наконец Травемюнде! "Травемюнде!» – готовы были воскликнуть русские путешественники, предвкушая долгожданную встречу с Европой. «Вечер был тихий, – описывает Катков прибытие в Травемюнде, – море лежало, как полированное стекло, перед нами вдали мелькали огоньки. Переночевав в гостинице, Катков и Анненков отправились в Любек, наняв «штальнваген», повозку наподобие шарабана. В начале ноября Катков вместе с Анненковым отправились в Берлин, оттуда спустя две-три недели в Лейпциг, где их пути разошлись. Анненков собирался отправиться в Прагу и Вену, затем в Италию, откуда он впоследствии исправно будет доставлять «Отечественным запискам» свои знаменитые рассказы о европейских впечатлениях. Катков же вернулся в Берлин – «сердце <…> всех духовных движений Германии».

Философия Гегеля привлекала в Берлинский университет массу зарубежных студентов. Из России в Берлинский университет в начале 1830 года приезжал Иван Васильевич Киреевский. Он не высоко отзывался об университетском преподавании истории. Гораздо большее впечатление на него произвели географ Риттер, правовед Ганс и теолог Шлейермахер. Побывал он и у Гегеля. Тот «говорит несносно, кашляет почти на каждом слове, съедает половину звуков и дрожащим, плаксивым голосом едва договаривает последнюю».

Катков был зачислен в студенты Берлинского университета, о чем свидетельствует соответствующая запись матрикула 25 ноября 1840 года. Зимний семестр уже начался, и Михаилу Каткову пришлось наверстывать пропущенное. Он уже не застал Гегеля на профессорской кафедре, знаменитый философ скончался от холеры в 1831 году. Но Гегель оставил после себя блестящую школу, вышедшую далеко за пределы университета и разветвившуюся на множество направлений. Одаренным преподавателем, читавшим Каткову и его товарищам по университету логику и историю новой философии, был профессор Карл Вердер. Философия, утверждал Вердер, призвана «сделать нас преданными Богу, радостными для жизни и для смерти, готовыми на жертвы и отречение, сильными и великими в творческой деятельности»[320]. Именно Вердер будет тем одним из первых гегельянцев, который сведет русских студентов с Шеллингом.

Студенты платили ответной признательностью. 4 марта 1841 года в ознаменование окончания зимнего семестра студенты, торжественно пройдя по берлинским улицам, приблизились к дому Вердера, зазвучала музыка Моцарта и Глюка. Вышедшего к восторженным собравшимся Вердера приветствовали громогласным «ура!» и серенадой. «Свободный дар любви, принесенный вами мне, благодатен, – сказал в ответ профессор. -Это выше всякой внешней почести".

Первое время Каткову пришлось терпеть на чужбине жестокую нужду: подходящей работы на месте он найти не мог, а статьи, которые он изредка посылал в «Отечественные Записки», также не обеспечивали достаточных средств. Только поддержка от Краевского да ссуды от русских знакомых, с которыми он встречался за границей, давали ему возможность выжить. «Боже мой, сколько я вынес лишений, унижений, оскорблений», – вспоминал он. Его полунищенская жизнь сильно контрастировала со светской жизнью, которую вели его товарищи по университету Тургенев и Бакунин. Они поселились на одной квартире, здесь вместе трудились над «Логикой» Гегеля, изучали записи лекций Вердера и других берлинских профессоров, принимали гостей, беседовали и спорили до утра.

Подтверждением успехов Тургенева стал блестяще выдержанный им магистерский экзамен. Что касается Бакунина, то интересным в этом отношении представляется эпизод из переписки В. П. Тургеневой с сыном. Она, как подобает заботливой матушке, порасспрашивала среди знакомых о приятеле своего сына и «как следует его изучила». Бакунин «более хочет казаться, чем есть, – подытоживала она, – хочет, воротясь, пустить пыль в глаза и казаться смыслящим более других..." Годы спустя и Катков поставил под сомнение ученые успехи Бакунина. По его мнению, тот лишь «лихо щеголял философскими фразами, чтобы озадачить добродушного Вердера», а занятия посещал редко. Для него Бакунин останется в типичном амплуа – лидером масс.

Катков изучает научную и художественную литературу: переводит «Эстетику» Гегеля, знакомится с немецкими новинками, пишет обзор наиболее ярких новинок для «Отечественных записок». Окунается он и в атмосферу театра и картинных галерей. Немецкий театр, по его впечатлению, отличался усредненностью: в нем не встречается «нестерпимо плохой игры, как в русском театре, но нет и игры великой», такой, что «во всю жизнь не забудешь», у немцев же «всё, что представляет натура, взято в употребление, обделано и разнумеровано, садик подстриженный и подчищенный; талантов мало, но зато мало и пошлого».

Мать Каткова, Варвара Акимовна, воспитывала сына в православной вере, с уважением к церковным обрядам и религиозным традициям. И хотя Каткова увлекали различные философские и общественно-политические учения, он с детства хранил верность государю и русской церкви. Как отмечал Е. В. Маркелов, в основу мировоззрения Каткова легло православие. Вера в Бога являлась неколебимой на протяжении всей его жизни.

Показательно, что находясь вдали от родины, продолжая образование в Берлинском университете, молодой Катков, старался придерживаться в быту порядка, заведенного с детства в семье. Этим он сильно отличался от многих своих соотечественников, которые поддавались житейским соблазнам, и полностью забывали о благонравии и религиозных заповедях. В одном из писем родным из-за границы, пришедшем на пасхальные праздники, он писал: «Не думайте, однако, что я на Святой неделе буду без пасхи, — пасха будет, и не хуже вашей. Я большой приятель с русским священником при русском посольстве — премилый, прерадушный человек, ходит разумеется в сюртуке и без бороды, что сначала было мне очень странно. В Светлое Воскресение я буду у него разгавливаться. В самом деле, разгавливаться, потому что теперь — пусть маменька утешится — я ем почти постное; несколько дней не выхожу из комнаты, роюсь в бумагах, читаю новости, обедаю дома, и хозяйка моя, за неумением лучшего, варит мне вассерсупы, морковки и проч.».

Летом 1841 года, пользуясь перерывом в занятиях, Катков отправился в курортное местечко Крейша (Крайша), близ Дрездена. Его по-прежнему преследовали приливы крови к голове и боль в глазах, и он надеялся, что лечение водами и консультации с местными медицинскими светилами помогут решить эти проблемы. В Дрездене Катков не только посетил знаменитую картинную галерею, но и встретил своего давнишнего знакомого Боткина. Постепенно у Каткова сложилось отрицательное мнение о немцах: «Нет, это не Божья природа, вольная и могучая, величавая, таинственная, с мрачными углублениями даже и там, где кажется игривою и веселою, – утверждал Катков, – нет, это что-то мелочное, фальшивое, слабое; это природа умерщвленная, по крайней мере, не живущая в красоте своего целого, а кое-как перебивающаяся в мелких отправлениях своего организма». Пробыв на отдыхе в Эльгербурге до середины сентября, Катков вернулся в Берлин. Впереди ждали новый семестр и новый учитель, которому предстояло сыграть важную роль в формировании мировоззрения Каткова.