Как шутка становится судьбой

В сарае, пахнущем сухой пылью, старым деревом и канифолью, на верстаке лежали останки двух радиоприёмников «Рекорд». Пластмассовые шкалы были расколоты, латунные сердечники катушек выдраны с мясом, а разноцветные внутренности — сопротивления, конденсаторы и загадочные лампы — валялись вперемешку с ржавыми гвоздями.

История началась с одного, совершенно мёртвого аппарата, который отец притащил с помойки. — Ну, пусть стоит, выбрасывать вроде как жалко, — сказал он тогда, пристраивая коробку в угол.

А через неделю история получила продолжение. В гости приехали тётки из Волгограда. Услышав про отцовскую находку, они посмеялись за чаепитием и, как бы в шутку, бросили: — У нас старый есть ещё. Привози. А этот разбирай.

Когда мы приехали к ним, взрослые ушли за стол, а я, десятилетний, остался в коридоре один. Меня распирало от нетерпения. Я нашёл тот самый, обещанный старый приёмник, и, не дожидаясь взрослых, тут же его раскидал. Но, похоже, я оказался невезучим. Я раскидал не тот аппарат, который хотели мне отдать, а совершенно хороший, рабочий «Океан», который просто стоял в прихожей.

Ну, конечно, я тут же вторично опять всё и «получил». От тёток — за порчу хорошей вещи, от отца — за самовольство. Теперь получилось у меня два разобранных приёмника.

— Урок через задницу, — буркнул отец, помогая мне собирать с пола винтики. — Сперва надо спросить, а потом разбирать.

Мне, конечно, достался и третий аппарат — тот самый, волгоградский, убитый временем. Но его я разбирать уже не стал. Я уже понял, что человечков там нет, конечно же. Внутри не было ни гномов, которые поют песни, ни маленьких человечков, которые бегают по проводам. Там была только скучная физика, которую я пока не понимал. Отец посмотрел на мою поникшую фигуру, на два раскиданных корпуса и сказал: — Вырастешь — отремонтируешь.

И вот тогда, глядя на эти два искалеченных ящика, я впервые понял, что, в принципе, родители иногда бывают провидцами.

Эта мысль потом много раз возвращалась ко мне, обрастая новыми примерами. Вот смотрите, приходят к вам знакомые посмотреть на ребёнка. Ребёнок маленький, несмышлёный, схватился за оставленный на столе бокал, и кто-то из гостей говорит в шутку, посмеиваясь над его серьёзной рожицей: — О-о, алкашом будет.

Все смеются. А смотришь — действительно, тот человек в будущем стал алкашом. И дело тут не в мистике. В психологии это называется самоисполняющимся пророчеством. Термин придумал социолог Роберт Мертон: ложное определение ситуации вызывает новое поведение, которое делает это ложное представление истинным.

Ребёнок, которому с пелёнок лепят ярлык «хулигана», начинает вести себя как хулиган, потому что так от него все и ждут. Зачем пытаться быть хорошим, если воспитательница всё равно смотрит волком? А тот, над кем пошутили про «алкаша», получает невидимое разрешение. В трудную минуту, когда стыдно и страшно, он вспоминает ту шутку: «Ну а чего вы хотели? Мне же ещё в детстве сказали, что я по этой дорожке пойду». И он делает шаг. Шутка снимает с него ответственность.

Поэтому и говорят, что слова-то пустыми не бывают. Слово — это не просто сотрясание воздуха. Это программа, которую мы загружаем в чужую голову. Когда мы вот так, походя, шутим над чужой неуклюжестью, ленью или будущим пороком, мы не просто веселимся. Мы даём человеку готовый сценарий. И он, сам того не осознавая, начинает под него подстраивать свои поступки.

Я вырос, выучился на инженера и действительно починил те два приёмника. Тот, рабочий, я аккуратно склеил и настроил — он до сих пор стоит у отца в гараже и ловит «Маяк». А из двух раскиданных доноров я собрал один, но зато идеальный.

Но тот детский урок я запомнил накрепко. Теперь, когда кто-то при мне в шутку «пророчит» кому-то беду, я всегда вспоминаю тот сарай, запах канифоли и два разбитых корпуса на верстаке. И молчу. Потому что иногда чужая легкомысленная шутка — это просто разобранный на запчасти рабочий приёмник чьей-то судьбы.