Цена Искры. Глава 4

Регвард


Он снова стоял в тронном зале Белого Копья.

Жрец понял это раньше, чем успел удивиться: по длине, по холоду под ступнями, по тому, как мрамор вёл взгляд к дальнему концу, где на возвышении стоял Солнечный Трон. Он знал этот зал наизусть. Знал, каково здесь в полдень, когда пол, колонны и золото на своде отдают свет обратно в лицо и придворные щурятся, будто стоят не во дворце, а на снегу. Знал, как пахнет нагретый камень и воск, как гулко отзывается шаг, если зал пуст.

Пустым он его не видел никогда.

Теперь в высокие окна шёл не свет, а холодное сияние. Луна стояла высоко и ровно, и от неё по мрамору текло голубое, жидкое, как вода в проруби. Колонны гасли кверху и терялись в полумраке под сводом. Золото трона потемнело и стало похоже на старое серебро, которое давно не чистили. Тени лежали поперёк зала широкими полосами, и между ними было так тихо, что Регвард слышал, как в нём самом стучит кровь.

Он посмотрел вниз. Пол, отполированный до того, что в нём плыло отражённое золото, отдавал ему его собственное лицо: впалые виски, седину, согнутую тень под рёбрами. Он стоял босиком на камне, в лохмотьях, которые в этом зале выглядели не одеждой, а отрепьями. Ему стало стыдно так, как не было стыдно даже на площади перед Вратами Рассвета.

На троне кто-то был.

Она сидела не так, как сидят короли. Не прямо, не вросши в спинку, а чуть склонив голову набок, будто слушала что-то за стенами зала. Платье на ней было чёрное, без единого украшения, кроме шитья, и это шитьё текло по подолу и по ступеням трона: луны, тонкие полумесяцы, ещё луны, серебро по чёрному, будто кто-то высыпал на ткань горсть ночного неба. Белые волосы падали на плечи тяжёлыми прядями и в лунном свете казались единственным светлым пятном в зале.

Та девушка. Та, что приходила к нему в лачугу у подножия горы, та, что сидела на полу обсидианового зала, сложив ноги, и держала в детской ладони кусок живого солнца.

Здесь она была не девочкой. Или девочка выросла за те дни, что он провёл внизу. Она смотрела на него, и на губах у неё была улыбка, тихая, ровная, без насмешки и без жалости. Так улыбаются человеку, о котором заранее всё знают.

Регвард не двинулся с места.

Он хотел заговорить, назвать её, спросить, зачем она снова его привела сюда, но слова не шли дальше горла. И тогда он почувствовал.

Сначала между лопаток легло холодное, как если бы кто-то приложил туда мокрую ладонь. Потом холод собрался в точку, в самую середину спины, и из этой точки пошёл взгляд. Он был не безразличный, каким смотрят на вещь, и не голодный, каким смотрят на добычу. Он был злой. Внимательный, холодный, злой, как у человека, который давно ждёт, когда ты оступишься, и уже устал ждать.

Регвард обернулся.

Зал был пуст. Колонны уходили в полумрак, тени лежали на камне, высокие окна светились луной, и ни в одном проёме, ни за одной колонной, ни на ступенях у дверей не было никого. Он видел весь зал, до последнего угла, и знал, что там никого нет.

Взгляд остался.

Он стал плотнее. Казалось, тот, кто смотрел, стоял вплотную, за плечом, и дышал Регварду в затылок. Запах пришёл вместе с этим дыханием: пепел, дикие ночные цветы и что-то сладкое, дурманящее, от чего нёбо немеет. Так пахли покои королевы. Так пахло от Таэлис, когда она наступила ему на раненое плечо.

В зале не было королевы. Но страх вошёл в Регварда так, как входит в тело холодная вода: сначала пальцы, потом кисти, потом грудь, и только потом он понял, что боится. Он боялся не девушки на троне, не её улыбки и не её чёрных глаз. Он боялся того, кто смотрел на него из пустоты, и боялся так, как не боялся врантов над дорогой: там была смерть, а здесь было что-то, что смерти не боится.

Девушка встала.

Платье стекло со ступеней и легло на мрамор, и на одно мгновение Регварду показалось, что под ним расходятся не складки ткани, а вода. Она не сошла вниз. Остановилась у подножия трона, положила руку на подлокотник, и от этого движения чёрное серебро на её пальцах звякнуло так отчётливо, что звук пошёл по залу и вернулся.

— Что же ты наделал, Регвард Санфлейм? — сказала она.

Голос её был тихим и мягким, каким говорят детям перед сном. Но Регвард услышал его не ушами. Звук ударил в голову изнутри, заполнил череп, и в ушах у него загрохотало, как грохочет водопад, если стоять у самой воды. Мрамор под ногами вздрогнул.

— Ты умираешь.

Она сказала это без горечи и без укора, просто сказала. Регвард почувствовал, как от этих слов растекается по всему телу слабость и усталость.

— В нынешнем состоянии тебе не дойти до конца пути.

Она помолчала. Улыбка с её губ не ушла, но в ней что-то изменилось, будто тень прошла по воде.

— Как жаль… Я так надеялась, что мы встретимся.

Регвард смотрел на неё и не мог отвести взгляда. В её глазах не было белков и не было зрачков, два провала, в которых не отражалось ни луны, ни золота, и всё-таки ему казалось, что там, на дне, что-то теплится, тонкое, как уголь под пеплом.

— Увы, — сказала она.

И вот тогда улыбка стала другой. Не злой, а печальной, и от этой печали Регварду стало страшнее, чем от чужого взгляда в спину.

— С твоей смертью Милостивая Госпожа накроет своей Дланью твой тёплый мирок.

Слова осели. Регвард стоял, слушал, как последнее эхо уходит под свод, и чувствовал на затылке холодное дыхание того, кому эти слова пришлись по душе. Он попытался ответить. Открыл рот, набрал воздуха, в котором пахло пеплом и ночными цветами, и не услышал собственного голоса.

Она сошла с верхней ступени.

Один шаг, и Регвард увидел его целиком: как подол собрался у ног, как вышитые луны блеснули одна за другой, будто по ткани пробежал ветер, как полотно потекло вниз по ступеням, догоняя её. Ни шороха, ни шлепка босой ступни о камень. Она была босая. На мраморе, отполированном до того, что в нём плыли отражения колонн, её ступни были единственным, что в ней казалось тёплым.

— Кто ты? — спросил он.

Голос вернулся к нему сразу, и Регвард вздрогнул от того, как он звучал: сухо, с присвистом на концах слов, будто говорил не он, а кто-то в нём, постарше и поусталее. Девушка не ответила. Улыбка на её лице не дрогнула, только стала шире на волос.

— Почему ты приходишь ко мне? — Он сделал шаг, и камень под босой ногой показался горячим, хотя от него тянуло холодом. — Каждую ночь. В лачуге, в овраге, здесь. Кто тебя посылает?

Она склонила голову набок. Так склоняют голову, когда слушают не того, кто говорит, а кого-то другого, стоящего у него за плечом. И промолчала.

Регвард почувствовал, как по спине идёт новая волна холода. Уже не от взгляда. От её молчания.

Она пошла.

И шла она так, как ходят во сне, где у тела нет веса: медленно, плавно, будто воздух вокруг был гуще воды. Он не расступался перед ней, а обтекал её, и полотнища платья плыли с задержкой, догоняя её через мгновение после того, как она уже сдвинулась вперёд. В полосах лунного света её лицо на один удар сердца становилось тонким, детским, каким он помнил его по первому сну, и снова наливалось взрослой бледностью. Луны на подоле гасли и зажигались в такт её шагам, и от этого казалось, что по залу идёт не человек, а кусок ночи, вырезанный по фигуре девушки.

Регвард смотрел на неё и не сразу понял, что не так.

Что-то сбивало, как сбивает фальшивая нота в знакомом гимне: слушаешь и не можешь понять, где ошибка, но слышишь её каждым волосом на теле. Он смотрел на её лицо, на улыбку, на белые волосы, которые лежали слишком ровно, и не находил ошибки. Потом она дошла до середины зала и остановилась.

Подбородок её медленно пополз вверх. Будто за него тянули невидимую нить, натягивая осторожно, чтобы не порвать. Плечи при этом остались на месте, и от этого шея вытянулась неестественно, как у птицы, которую держат за клюв.

И вот тогда он увидел.

Локти она держала не так, как держит человек, идущий по пустому залу. Чуть в стороны, под одинаковым углом, будто их поддерживали с двух сторон. Кисти висели. При каждом шаге колено подгибалось раньше, чем нужно, на миг раньше, чем вес тела переходил на эту ногу, и походка делалась не плавной, а подвешенной, будто ногу поднимали за невидимую петлю и ставили на камень. Голова поворачивалась короткими рывками, с опозданием, точно не она решала, куда смотреть. Так двигаются куклы на ярмарке, которых водят на палках и нитях, если кукловод очень хорош и хочет, чтобы кукла изображала живого человека.

Почти достигает.

Регвард опустил взгляд, потому что больше не мог смотреть на её улыбку.

От её ног по мрамору шла тень. Луна стояла слева, за высокими окнами, и тень обязана была лечь вправо, к колоннам, короткая и мягкая. Она тянулась назад. Через весь зал, к трону, ровная и тонкая, как пролитая вода, и там, где она проходила, мрамор темнел не сразу, а медленно, будто по камню ползло что-то, что не торопится. Тень натягивалась. Регвард видел это так же отчётливо, как видят натянутую верёвку: по ней от девушки к трону шла тонкая дрожь, и каждый её шаг тянул эту дрожь за собой.

Тень была не её.

За троном был кто-то.

Он не сразу разглядел, потому что там, за высокой спинкой, было темнее, чем везде. Свет луны не доходил туда, и в этом тёмном пятне медленно, как проявляется изображение на старой пластине, обозначился силуэт: высокий, тонкий, с прямой спиной и высоко поднятой головой. Женщина. Одна рука лежала на резном краю трона, длинные пальцы, узкая кисть, и на пальце тускло блеснуло чёрное серебро.

Регвард знал эту осанку. Он видел её каждый день в этом зале семь лет: как она стоит у окна спиной к свету, как держит плечи, как склоняет голову, когда решает чужую жизнь.

Таэлис.

Имя пришло готовым, и он не сказал его вслух. Нужды не было: запах уже сказал всё. Пепел, ночные цветы, дурман, от которого немеет нёбо. Запах стал густым, лёг на язык, забил горло, и Регвард понял, что всё это время смотрел не на девушку. Он смотрел на куклу, а кукловод стоял за троном.

Где-то очень далеко завыл волк.

Вой был длинный и ровный, без злобы. Он шёл не из зала. Он шёл снизу, будто из-под мраморного пола, из самого основания горы, где в темноте лежало что-то огромное и терпеливое и выло не от боли, а чтобы его услышали. Звук поднялся по колоннам, вошёл Регварду в кости и остался там.

Он вздрогнул.

И в голове, спокойно, будто речь шла о погоде, прозвучало:

«Очнись, жрец. Очнись или умрёшь».

Сумрак. Это спокойствие было так не похоже на всё, что стояло вокруг, что Регвард наконец почувствовал собственное тело: холод на груди, там, где лежала фигурка, тяжесть плеч, мокрые от пота виски, сбитое дыхание.

Девушка улыбнулась шире.

Или это трон поехал в сторону. Он не понял, что случилось первым. Мрамор под ногами наклонился, зал качнулся, и колонны пошли по кругу, медленно, тяжело, как мельничные жернова. Полосы лунного света поплыли поперёк пола, обгоняя друг друга, и окна сделались узкими и длинными, будто их растянули. Тень на мраморе натянулась, дрожь по ней сменилась гулом. Силуэт за троном отделился от темноты и сделал полшага вперёд.

Круг ускорился. Стены пошли быстрее, трон поехал вбок, колонны замелькали, сливаясь в серые полосы, и пол ушёл из-под босых ног. Регвард успел увидеть, как мимо проходит её лицо, белое, с чёрными провалами глаз и улыбкой, и как за спиной у неё, в глубине зала, стоит тёмная фигура с поднятой головой.

Потом внутри головы грохнуло, будто водопад обрушился в пустой камень.

И всё снова провалилось во тьму.



Маэрин

Гравий хрустнул ещё раз, ближе, и из-за поворота аллеи вышел человек. Фонаря он не нёс. Маэрин узнала его раньше, чем разглядела лицо: по походке, тяжёлой и чуть косолапой, по тому, как двигались под накидкой плечи в кольчуге, по седой голове, непокрытой в такую ночь. Эрик шёл один и без алебарды, и от этого делалось страшнее, чем если бы он пришёл с оружием.

В трёх шагах он остановился и поклонился, коротко и тяжело, как кланяются не принцессе, а ребёнку, которого знают с тех пор, когда он ещё не умел ходить.

— Госпожа. — Голос глухой, будто он долго молчал. — Гелла сказала, вы звали. Одна.

— Звала. — Маэрин хотела начать твёрдо, но слово вышло тонким и ушло в ночной воздух, как камень в воду. Она сцепила пальцы в рукавах, чтобы он их не видел. — Сэр Эрик, я не знаю, с чего начать.

— С начала, — сказал он просто. — Здесь нас никто не услышит. Я шёл и слушал. В аллее пусто.

Она кивнула. Вдохнула, и воздух оказался холодным до боли.

— Отец умирает, — сказала она. — Вы это знаете не хуже меня.

— Знаю, госпожа.

— Его лечат травы под подушкой. Их приносит она. Каждый вечер, своими руками, и никто не смеет спросить, что в них. — Маэрин услышала, как голос начинает дрожать, и остановилась, пережидая. — Я думала об этом шесть ночей. Я раскладывала тот день, как раскладывают порванное шитьё, и всё время выходило одно и то же: она обвинила Регварда в том, что сделала сама. Она хотела убить отца и хотела убрать того, кто мог его вытащить. Одним ударом.

Эрик не пошевелился. Только большой палец его руки медленно прошёл под ремень и остался там.

— Шесть ночей, — повторил он.

— Я не сумасшедшая, — сказала она быстро. — Я знаю, чего стоят мои слова. Дочь королевы говорит про королеву, и это называется не правдой, а изменой.

— Это называется по-разному, — ответил Эрик, — смотря кто слушает. — Он помолчал и добавил тише: — Я двадцать лет стою у дверей вашего отца, госпожа. Я видел, как при ней болеют и как выздоравливают. Выздоравливают, когда она позволяет. Без доказательств это называется болтовнёй, а болтливых гвардейцев находят в колодцах у Западной стены.

Она смотрела на него и не понимала, что слышит. Он не спорил. Он не утешал. Он говорил с ней так, как говорят о деле, решённом давно.

— Я иду к Аорису, — сказала Маэрин. — К верховному жрецу Храма. Не утром. Сегодня ночью, пока во дворце ещё спят. Он единственный, кто может понять, что с отцом, и единственный, кому она не прикажет молчать.

— Храм над городом, — сказал Эрик. — Вы знаете, что это значит?

— Знаю. Через весь Элерион, по улицам, мимо казарм и рынков, три поста на одних Внутренних Воротах. Ночью, под патрулями. — Она проглотила ком. — И меня узнают через три шага. Светлые волосы, светлое платье, лицо, которое видели в зале в тот день.

— Значит, дело не в дороге, — сказал Эрик. — Дело в том, кто вас проведёт.

Маэрин опустила взгляд на его руки, на седые волосы на костяшках, на золото наплечника, в котором тускло горел белый огонь Храма.

— Я позвала вас, потому что вы уже однажды рискнули за меня, — сказала она. — И потому что за это вам сегодня могли снять голову. Я хотела... — Она запнулась, ища слово, которое не было бы просьбой, и не нашла. — Сэр Эрик, я вам не приказываю. Я не могу приказывать человеку идти за это. Если меня возьмут на улице или у Ворот, будет суд, а судить будет не король, которого нет, а она. Вас отдадут Короне рыцарей, а это значит, что вас отдадут ей. Вы не будете ни старым, ни больным, ни незаменимым на посту. Вас повесят, и не быстро.

Он молчал. Она заставила себя договорить:

— Я даю вам выбор. Настоящий, сэр Эрик. Откажитесь, и я не назову ваше имя ни ей, ни каменщику, ни палачу. И не буду считать вас предателем. Обещаю.

Он поднял голову, и она увидела, что глаза у него старые, усталые и совершенно спокойные.

— Я служил вашему деду, — сказал он. — Я служил вашей матери. Королева Аэлла была живой, госпожа, и я помню, как она смеялась, когда я в первый раз не сумел начистить наплечники. Долгая история и не к ночи. — Он перевёл дыхание. — Я служил вашему отцу. И теперь служу вам.

Он опустился на колено. Наколенник лязгнул о камень, суставы старого человека хрустнули так громко, что Маэрин вздрогнула. Руку он положил на грудь, кулак к золоту, и заговорил ровно, без возвышения:

— Я, Эрик, страж покоев короля Лорлина, клянусь вам, принцесса Маэрин Санфлейм, клянусь дочери короля, служить, как служил ему. Клянусь не оставить вас и защищать, пока во мне есть дыхание. И мёртвым упасть между вами и теми, кто придёт за вами. Если за это мне положена плаха, значит, моя голова стоит недорого, и я готов её отдать.

Голос у него не дрогнул. Он не смотрел на неё снизу вверх, как смотрят, ожидая ответа. Он ждал, когда она примет клятву.

Маэрин почувствовала, как ночь вокруг стала другой: в ней появилось то, чего не было четверть часа назад, и она поняла, что это просто человек, стоящий рядом.

— Встаньте, — сказала она, и слово получилось неожиданно ровным. — Сэр Эрик, встаньте, пожалуйста.

Он поднялся, крякнув, и отряхнул наколенник плащом, будто извинялся перед камнем за доставленные хлопоты.

— Одного меня мало, — сказал он. — Идёмте.

Он пошёл первым и больше не оборачивался, и Маэрин оставалось только идти следом, ступая туда, куда ступал он. Гравий под каблуками скрипел так громко, что казалось, будто они волокут за собой по аллее мешок с битым стеклом; Эрик шёл по краю, где земля была плотнее, и она поняла это без слов, как понимают собаки и дети.

У конца аллеи темнел проём в стене, прикрытый тисом. Калитка в нём была низкая, и старик пригнулся, отводя ветку плечом.

— Это ход садовников, — сказал он вполголоса. — Через него выносят срезанные ветки. Я знаю его тридцать лет, и за тридцать лет никто ни разу не поставил тут человека.

— А если поставят?

— Тогда я буду очень удивлён, госпожа.

За калиткой оказалась лестница, вырезанная в толще стены и уходившая вниз крутыми, стёртыми посередине ступенями. Свод нависал так низко, что Эрику приходилось идти с наклонённой головой. Пахло мокрым камнем, землёй и чем-то сладковатым, вроде прошлогодней листвы, которую никто не убрал. Маэрин подобрала подол обеими руками и пошла, считая ступени, чтобы не думать о том, что осталось наверху.

На седьмой ступени она всё-таки спросила:

— Сэр Эрик, что с вами будет, если нас увидят?

— Со мной будет то, о чём вы мне уже сказали, — ответил он спокойно. — А с вами будет хуже. Поэтому давайте, госпожа, сделаем так, чтобы нас не увидели.

Лестница вывела в галерею, где было холодно и где между окнами висели шпалеры, выцветшие до цвета пыли. Сквозь свинцовые переплёты виднелся город: чёрные крыши, редкие огни, дым над кузнями, будто кто-то дышал на небо из трубы. Где-то далеко внизу стучали колёса по мрамору. Элерион не спал, он просто притих, и от этого притихшего города у Маэрин заныло под ложечкой сильнее, чем от собственных мыслей.

— Нас не должны видеть на галерее, — сказал Эрик, не сбавляя шага. — Окна светятся изнутри, а мы для тех, кто во дворе, — две тени в тени. Но если кто-то поднимет голову, он увидит две тени.

Они прошли галерею до конца, свернули, прошли ещё одну, короче, и вышли во двор, где стояли две телеги с поднятыми оглоблями и спал, поджав ноги, серый мул. Мул открыл один глаз, посмотрел на них и снова закрыл. Пахло навозом, сеном и остывшим дымом.

— Дальше низко, — предупредил старик. — Пригнитесь, госпожа, тут арка для людей поменьше.

Арка действительно оказалась низкой, и, когда Маэрин выпрямилась по ту сторону, перед ней лежал длинный приземистый дом у внутренней стены, сложенный из того же камня, что и стена, только темнее от копоти. Окна были забраны решётками и светились тускло, из-под двери шла полоса жёлтого света, и в этой полосе медленно крутилась пыль. Из дома доносился храп, ровный и тяжёлый, как работа мехов, и ещё звук, который она узнала не сразу: кто-то водил точилом по стали, коротко, с нажимом, и железо отвечало тонким звенящим вздохом.

— Казармы, — сказал Эрик. — Здесь спят те, кому утром на стены. Внутри двадцать восемь человек, из них человек десять просыпаются, если скрипнет половица. — Он помолчал. — Нам нужны трое. Может, четверо.

— Кто?

— Артис, — сказал он сразу. — Тот, с кем я стоял у дверей вашего отца. Он из тех, кто верит в присягу, а не в того, кто её приносит. И ещё двое: Даг и Ивар. Даг старый, служил ещё при королеве Аэлле, и у него на левой руке нет двух пальцев, поэтому его не поставили в строй, а оставили при казармах. Он ворчит, пьёт и знает про этот дворец больше, чем капитан. Ивар молодой и глупый, но глупый в ту сторону, в которую нам надо.

Маэрин остановилась.

— Сэр Эрик. Если они откажутся, они будут знать.

— Будут, — согласился он.

— И что тогда?

Старик посмотрел на неё в темноте, и она увидела, что он уже думал об этом и что ответ ему не нравится.

— Тогда я попрошу их дать мне слово, — сказал он. — Не вам. Мне. И буду надеяться, что слово у них крепче страха. Другого пути у нас нет, госпожа. Впятером мы пройдём, вдвоём — нет.

Он подошёл к двери и постучал: три раза, потом один, с паузой. Полоса света под дверью дрогнула, кто-то внутри выругался сонно, и засов отъехал с тяжёлым скрежетом.

На пороге стоял Артис. Он был без доспеха, в одной рубахе, подпоясанной ремнём, и в руке держал не меч, а точило и клинок. Увидев принцессу, он замер, и лицо у него сделалось сначала пустым, а потом растерянным, как у человека, которого разбудили посреди ночи и сразу оглушили новостью.

— Госпо... — начал он и осёкся, потому что Эрик уже положил ему ладонь на плечо и втолкнул обратно в караульную.

— Тихо. Дверь закрой. И не кланяйся так, будто тебя видят.

Караульная оказалась тесной комнатой с каменным полом, столом, тремя табуретами и жаровней, в которой ещё жил красный уголь. На стенах висели алебарды, поставленные в стойку, и золото на их древках в этом свете сделалось цветом меди. Пахло ваксой, железом, мокрым сукном и варёной репой.

Артис закрыл дверь и всё-таки поклонился, коротко, но так низко, что Маэрин стало неловко.

— Милорд, — сказал он Эрику шёпотом. — Что случилось?

— Пока ничего, — ответил старик. — Пока. Подними Дага и Ивара. Тихо подыми, не весь барак. Если кто спросит, скажи: проверка караула, капитан прислал.

— Ночью? — Артис перевёл взгляд с него на принцессу и обратно. — Милорд, капитан не...

— Скажи так, как я сказал, — повторил Эрик, и голос его стал другим: ровным и твёрдым, без всякой теплоты, и Маэрин впервые услышала в нём то, что делает человека начальником над другими людьми. — И потом вернись сюда. Оба. Живо.

Артис ушёл, и дверь за ним закрылась так осторожно, что засов не стукнул.

Маэрин осталась стоять посреди караульной. Садиться она не стала: табуретов было три, и все три выглядели так, будто на них спали по очереди сто лет. Уголь в жаровне дышал красным, и от этого дыхания по полу тянуло теплом, которого не хватало ногам. За стеной кто-то перевернулся на топчане, вздохнул и снова захрапел. В углу капало: вода шла по стене тонкой струйкой и падала в подставленную плошку с ровным, сонным звуком.

— Сэр Эрик, — сказала она тихо. — Вы им скажете про яд?

— Нет, — ответил он. — Про яд скажете вы, если сочтёте нужным. Я скажу про другое.

— Про что?

— Про то, что король жив, а принцесса во дворце одна, — сказал старик. — Ложь им не нужна, госпожа, но и правды они не выдержат сразу. Человек, которому говорят «королева отравила короля», сначала думает не о короле. Он думает о своей голове.

Дверь открылась, и вошли трое.

Первым, пригнувшись под притолокой, шагнул человек лет пятидесяти, сутулый, с седой щетиной и лицом, похожим на старый, много раз чиненный сапог. Он был в куртке, накинутой поверх рубахи, и левую руку держал на груди, будто она у него всегда мёрзла. На этой руке не хватало двух пальцев, и обрубки были гладкие, давно зажившие. Он оглядел караульную, оглядел принцессу, и Маэрин увидела, как его сонное лицо разом сделалось собранным.

За ним вошёл молодой, веснушчатый, с волосами, торчащими в разные стороны, как солома из-под навеса. Он был без куртки, в одной рубахе, и, увидев Маэрин, встал так прямо, что, кажется, перестал дышать.

Третьим, последним, снова был Артис, и он притворил за собой дверь и остался у неё, скрестив руки.

— Милорд, — сказал сутулый. Голос у него был низкий, простуженный. — Проверка караула, значит.

— Значит, проверка, Даг, — ответил Эрик. — Садитесь оба. Не на что смотреть, я всё равно всё скажу.

Даг сел. Ивар остался стоять, потом посмотрел на Дага, потом на Артиса и сел тоже, на самый край табурета, как садятся в гостях у строгих людей.

— Это принцесса Маэрин, — сказал Эрик. — Вы её знаете. Я не буду вам объяснять, кто она. Я скажу, зачем она здесь. Сегодня ночью она должна уйти из дворца и дойти до Храма. Я иду с ней.

Даг медленно перевёл взгляд на Маэрин и задержал его на её лице. Потом сказал, ни к кому не обращаясь:

— Вылитая мать. Волосы её. И глаза её. — Он помолчал. — Я служил при королеве Аэлле, госпожа. В ту весну, когда она умерла, я стоял в карауле у её дверей. Так что я знаю, что я тогда не сделал.

— Что вы не сделали? — спросила Маэрин.

— Ничего, — сказал он просто. — Стоял. За это мне и оставили руку. А пальцы я потерял раньше, по другому делу.

Эрик дождался, когда он замолчит, и продолжил:

— Идти на улицу нельзя. Все ворота, все три поста, все патрули. Нельзя и через главные лестницы: кто-нибудь из рыцарей Короны нас увидит.

— Рыцарей Короны? — переспросил Ивар, и голос у него сорвался. — Милорд, они же... они же присягали.

— Они присягали короне, — сказал Эрик. — Короне, мальчик, а не человеку. Между этими двумя присягами была разница, пока был жив король, и пока он жив, она ещё есть. Мы ей не изменим. Мы пойдём не против короны.

— А против кого? — спросил Даг.

— Против тех, кто от её имени запер двери, — ответил Эрик. — Больше ни против кого. Я не бунтую, Даг. Я вывожу девочку из дома, где её ждут.

Он подождал. Даг не спорил, только смотрел на свои обрубки, будто считал на них что-то про себя.

— Есть старый ход, — сказал Эрик. — Я узнал о нём мальчишкой, от старого караульщика, который его самого узнал от такого же старика. Ещё до Раскола, когда на Элерионе стоял оплот рода Ласточки, а не город, к нему вели разведчиковские тропы. В толще камня, вот здесь, за стенами, вырублена лестница. Её строили не для королей. Её строили для тех, кто уходил и возвращался ночью и не хотел, чтобы их считали.

— Тайная лестница, — сказал Даг. — Сказки.

— Я знаю, где её верхний вход, — сказал Эрик. — Я видел его своими глазами. Он завален, но не замурован, и завал этот разбирали, когда я был ещё молод. Не мы одни знаем про эту лестницу, Даг. Тот, кто её строил, тоже знал, для чего она может понадобиться.

— Куда она ведёт? — спросила Маэрин.

— Вниз, — сказал Эрик. — К Бесконечной лестнице. Есть у неё ответвление, и оно выходит наверх, в верхние пределы города, к старым мастерским, где льют стекло. До Храма через этот ход не попасть, госпожа. Храм выше, и к нему ведёт своя дорога. Но из верхних пределов города есть ступени к Храму. Которые никто никогда не считал. — Он помолчал. — Когда-то через этот ход можно было выйти в город и не пройти ни одних ворот. Когда-то. Теперь я не поручусь за то, что там на стенах и что внизу.

— Внизу Порченые, — тихо сказал Ивар.

— Внизу лестница, — сказал Эрик. — А Порченые стали забираться выше, это правда. Если ход открыт, снизу им удобно. Значит, там может быть их пост. Значит, может быть схватка.

Тишина в караульной стала другой. Уголь в жаровне щёлкнул, и все четверо посмотрели на него, как на что-то, что подало голос.

— Вы хотите сказать, — медленно произнёс Даг, — что мы пойдём в тёмный каменный мешок, где нас могут ждать с той стороны.

— Да, — сказал Эрик.

— И это, по-вашему, лучше, чем улица.

— На улице нас возьмут до третьего поста, — сказал Эрик. — А в старом ходу нас ждут, может быть. Может быть, нет. Я стар, Даг, и я за свою жизнь видел больше завалов, чем засад.

Даг усмехнулся, коротко и криво, и потёр левой рукой колено.

— Сказки, — сказал он. — Хорошо. Допустим. Допустим, ход есть, и вы его помните лучше, чем я помню, как меня зовут. — Он поднял голову, и в глазах у него не было ни насмешки, ни страха, только усталость человека, который слишком долго живёт при чужом дворе. — А что будет потом, милорд? Когда королева проснётся и узнает, что принцессы нет во дворце. Что вы ей тогда скажете?

— Ничего, — ответил Эрик. — Я не собираюсь с ней разговаривать.

— Она с вами поговорит.

Маэрин шагнула вперёд, прежде чем старик успел ответить.

— Я скажу, — проговорила она, и голос вышел тише, чем ей хотелось, но не сорвался. — Это моё дело, Даг, и отвечать за него мне. Я не знаю, что будет потом. Я знаю, что будет, если я останусь: отец умрёт, а я буду следующей, и никто в этом дворце не станет задавать вопросов. Я иду не за короной. Я иду за человеком, который может его вытащить, и я не могу идти одна. — Она перевела дыхание. — Я не обещаю вам ни награды, ни прощения, ни того, что мы вернёмся. Я обещаю только одно: если кто-то из вас решит остаться, я не назову его имени. Ни королеве, ни капитану, ни палачу. Ни под каким допросом.

Она посмотрела на них по очереди: на Артиса у двери, на Ивара, который сидел, вцепившись в край табурета, на Дага с его рукой без двух пальцев. В караульной было слышно, как в углу капает вода, как дышит уголь и как за стеной храпит человек, которому утром вставать на стену.

— Сэр Артис. Даг. Ивар. — Она назвала каждого и на каждом остановила взгляд, как учил её когда-то Регвард, когда объяснял, что человек, которому не смотрят в лицо, не слышит приказа. — Я не приказываю вам. Приказывать я не имею права. Если внизу нас встретят и нам придётся драться, вы будете драться? А если придётся умереть, вы умрёте? Мне нужно знать это сейчас. Пока мы ещё можем повернуть назад. Потому что потом я уже не смогу никого отпустить и никого не смогу взять с собой против его воли.

Тишина стала такой, что Маэрин услышала собственный вдох.

Артис отлепился от двери. Он положил на стол точило и клинок, положил рядом, ровно, как кладут вещи перед долгой дорогой, и вытер ладони о рубаху. Потом вышел на середину караульной, опустился на колено и положил кулак на грудь.

— Я, Артис из казарм Внутренней стены, — сказал он громко, не понижая голоса, будто отвечал не в тесной комнате, а на плацу. — Клянусь принцессе Маэрин Санфлейм, законной наследнице короля Лорлина и законной наследнице престола. Служить ей, как служил её отцу. Драться, пока стою. И упасть там, где встану между ней и теми, кто придёт за ней.

Он сказал это ровно и твёрдо, и в его молодом голосе не было ни одного лишнего слова.

Ивар вскочил так, что табурет качнулся под ним. Он не стал дожидаться, пока Артис встанет, опустился на колено рядом, чуть не задев его плечом, и заговорил быстро, горячо, будто боялся, что ему не дадут договорить:

— Я, Ивар, клянусь... Клянусь принцессе Маэрин, законной наследнице короля Лорлина и престола. Не оставить её. Драться. И... и умереть, если надо.

Он покраснел до ушей, и Маэрин вдруг поняла, что он боится не схватки. Он боится, что сказал не так, как надо.

Даг поднялся медленно. Он ничего не сказал, только посмотрел на Эрика, и Эрик ответил ему таким же долгим взглядом. Потом старый гвардеец подошёл к принцессе, тяжело, кряхтя, опустился на колено, и его обрубленная рука легла на грудь рядом с целой.

— Я, Дагмер, — сказал он низким, простуженным голосом. — Клянусь принцессе Маэрин Санфлейм, законной наследнице короля Лорлина и престола. — Он помолчал, и Маэрин увидела, как дёрнулось его горло. — Семнадцать лет назад я стоял в карауле у дверей её матери и ничего не сделал. Я стоял и слушал. Больше я стоять не буду, госпожа. Драться буду. Умирать буду, если так выйдет. Только, если можно, не сегодня.

— Не сегодня, — сказала Маэрин, и голос у неё дрогнул впервые за весь разговор.

Она обвела их глазами: трое на колене, старик у жаровни, золото алебард в стойке, красный уголь, тонкая струйка воды в углу. Час назад она сидела на скамье в северной аллее и считала, что у неё не осталось ни одного человека в этом городе, кроме старого гвардейца у дверей. Теперь их было пятеро, и все пятеро ждали, что она скажет.

— Встаньте, — сказала она. — Все. Пожалуйста.

Они поднялись, и Ивар снова чуть не опрокинул табурет.

Эрик подошёл к столу и развернул на нём то, что Маэрин сначала приняла за тряпку, а потом узнала: старую караульную накидку, тёмную, с капюшоном, протёртую на плечах до белых нитей.

— Платье, госпожа, придётся оставить здесь, — сказал он. — В нём вас узнают за три шага, а нам нужно, чтобы вас не узнали и за тридцать. Эта накидка старая и пахнет собакой, но она тёплая. И капюшон глубокий.

— Я надену, — сказала Маэрин.

— Смена караула через час, — сказал Эрик. — После неё нас хватятся не сразу, а если и хватятся, то до утренней смены искать не станут: решат, что принцесса в саду. Собираемся здесь. Свет не брать. Свеча в каменном мешке видна за сто шагов, а нам понадобятся не глаза, а память. Даг, ты пойдёшь первым, за тобой принцесса, за ней Ивар. Артис замыкает. Я иду рядом с принцессой. — Он помолчал и добавил, ни к кому не обращаясь: — И ещё. Внизу холодно круглый год. Возьмите кто что может, но так, чтобы на ходу не звенело.

Артис уже снимал со стойки алебарду.

— Госпожа, — сказал Эрик, и Маэрин услышала в его голосе то, чего не слышала прежде: не заботу, не теплоту, а вопрос. — Теперь вы должны приказать. Они присягнули вам, а не мне. Я не могу отдать им первый приказ через вашу голову.

Маэрин посмотрела на них. На Артиса, который затягивал ремень. На Ивара, который искал свою куртку и не находил. На Дага, который уже стоял у двери и слушал коридор, склонив голову набок. На старого Эрика, ждавшего её слова с тем спокойным терпением, с каким ждут неизбежного.

Она выпрямилась, насколько могла выпрямиться девушка в накидке, пахнущей собакой и мокрым сукном, и сказала:

— Готовьтесь. Мы идём.



Регвард

Он лежал на камне, и первым вернулся запах.

Пахло палёным пером и пеплом: сухим, тёплым, с горькой гарью, от которой саднило в горле. Потом пришёл холод. Камень под лопатками, камень под ладонью, ветер по мокрому виску. Потом тело.

Тело было не его.

Оно оказалось тяжёлым, как мешок с песком, и чужим, как одежда с чужого плеча. Регвард попробовал пошевелить правой рукой и не сразу понял, послушалась она или нет. Пальцы дрожали мелко и часто, будто в них завели пружину и забыли, как её остановить.

Он открыл глаза.

Над ним висели ветви, чёрные на чёрном, и между ними стояло небо, каким оно бывает перед рассветом, когда ночь уже кончилась, а света ещё нет. Ветер шевелил листья, и они шуршали сухо, как бумага. В стороне лежало что-то большое и тёмное, и Регвард долго смотрел, прежде чем понял: врант. Мёртвый, с обугленным крылом, наполовину рассыпавшийся в пепел.

Память вернулась не картинкой, а тяжестью. Хлопки над дорогой. Крик без звука, от которого из ушей потекла кровь. Морн, падающий лицом вперёд. И золото, которое он выпустил из ладоней, потому что иначе было нельзя.

Он зачерпнул слишком много.

Регвард попытался сесть. Первая попытка кончилась ничем: тело не поднялось, только плечи оторвались от камня, и в спине что-то дёрнуло так, что он зашипел сквозь зубы. Вторая вышла лучше. Он сел, опираясь на левую руку, и мир качнулся, поплыл, и пришлось долго ждать, пока он встанет на место.

Перед ним лежала дорога.

Он узнал её не сразу. Плиты были засыпаны пеплом, и пепел лежал неровно, будто по камню прошли босыми ногами. Вранты лежали там и тут, чёрные кучи, из которых ветер вытягивал серые хлопья. Один ещё дёргался, и Регвард смотрел на это, пока движение не прекратилось.

Потом он увидел свои руки.

Они лежали на коленях, и это были не его руки. Кожа висела складками, как мокрая ткань на палке, вены проступили синим, а пальцы не гнулись до конца: он попробовал сжать кулак, и кулак вышел пустой и слабый. Среднего пальца он не чувствовал вовсе, будто тот был не его.

Он поднял глаза.

Морн сидел у чёрного дуба, привалившись к стволу спиной. Плащ его был разорван на плече, рукав потемнел от крови, и ладонь он держал у ямки под ключицей, прижимая к ране скомканную тряпку. Лицо у старика было серое, губы белые. Он смотрел на Регварда и молчал.

А за спиной у Морна, в двух шагах, лежал волк.

Сумрак лежал на боку, вытянув передние лапы. Пятно у него под рёбрами росло, стоило ему вздохнуть, и камень под ним уже потемнел от влаги. Он не скулил. Он смотрел на Регварда тёмными человеческими глазами, и в этих глазах не было ни боли, ни жалобы, только терпеливое ожидание.

— Живой, — сказал Морн.

Голос у него был хриплый и тихий, будто говорил он через тряпку.

— Живой, — ответил Регвард и не узнал собственный голос.

Он звучал сухо и высоко, с дребезгом на концах слов, как голос очень старого человека, который давно не говорил. Регвард поднял руку к лицу, провёл ладонью по щеке и почувствовал под пальцами дряблую кожу, впадину у скулы, жёсткую щетину, в которой не было ни одной тёмной волосинки.

Он посмотрел на руку Морна, лежащую на ране.

Его собственная была старше.

Старик понял, куда он смотрит. Ничего не сказал. Только отвёл глаза, и в этом движении было больше правды, чем в любом слове.

Регвард опустил взгляд на дорогу. Плиты, пепел, мёртвые птицы. До Шепота оставалось идти ещё несколько дней, а сколько именно, старик теперь вряд ли сказал бы точно. Он попробовал представить, как встаёт и идёт. Ноги отозвались тупой болью, и он понял, что не встанет. Не сейчас. Может, через час. Может, никогда.

Он снова посмотрел на свои руки.

— Я не дойду, — сказал он вслух.

Морн не ответил.

Он сидел, привалившись к дубу, и рука его лежала на ране так, будто он держал что-то, что иначе выпадет. Взгляд у него был не на Регварда и не на дорогу. Он смотрел в сторону, в темноту между стволами, где лес стоял стеной, и губы у него шевелились. Регвард смотрел на эти губы и понимал: старик считает. Считает шаги, часы, капли крови в тряпке, дни, которые остались у них обоих.

И тогда в голове прозвучал голос.

«Он молчит столько, сколько нужно, чтобы решить, что мы не дойдём».

Сумрак не поднял головы. Глаз его в темноте был одной тёмной точкой, но смотрел он прямо на Регварда.

«Скажи ему, — сказал Регвард. — Скажи то, что думаешь».

«Я и говорю. Ты слышишь».

Морн повернул голову, и Регвард этому не удивился: он знал, что старик слышит волка так же, как он сам, и знал это давно. Новым было другое. Сейчас они говорили не для него.

— Не лезь, — сказал Морн волку. Тихо, но зло.

«Он не дойдёт до Шепота, — сказал Сумрак. — И ты это знаешь. Ты знаешь это с той минуты, как увидел его руки».

Морн промолчал.

— Сколько мне осталось? — спросил Регвард.

Ответа не было. Старик смотрел мимо него, и в сером лице не двигалось ничего, кроме глаз.

«Меньше, чем нужно, чтобы дойти, — сказал Сумрак. — И меньше, чем ты думаешь. Он считает не твои годы, жрец. Он считает свои».

— Замолчи, — сказал Морн.

«И мои», — добавил волк.

Тишина после этих слов стала другой. Регвард услышал в ней ветер, услышал, как где-то далеко, за стеной леса, что-то ухнуло и смолкло. Он посмотрел на Морна, на его руку, прижатую к ключице, на тряпку, которая уже не впитывала, а просто была мокрой. Потом на волка, на его мокрый бок, на кровь, которая проступала при каждом вздохе.

— И вы не дойдёте, — сказал он.

— Дойдём, — сказал Морн.

«Нет», — сказал Сумрак.

Старик дёрнул плечом, и лицо у него от этого побелело ещё сильнее.

«Есть один путь, — сказал Сумрак. — Не в Шепот. Свернуть с Тракта, за старые каменоломни, к ближнему Роднику.»

Морн поднял голову.

— Нет, — сказал он. Одним словом, как отрезал.

Регвард перевёл взгляд с одного на другого.

— О чём он? — спросил он.

— Ни о чём, — сказал Морн. — Он бредит. Он ранен в голову.

«Родник, — сказал Сумрак. — Ты слышал о нём в овраге.»

И Регвард вспомнил. Овраг, ночь, золотистый барьер по краю, старик, рассказывающий про жрецов, которые не ушли наверх, и про воду, которая не берётся порчей.

— Ты сказал, что до него два дня, — проговорил Регвард.

— Два дня, если идти к тому, что на востоке, — ответил Морн. — А тот, что ближе, лежит в стороне. Полдня туда. Полдня обратно. Если не считать, что идти придётся не по Тракту, а через чащу, где нет ни тропы, ни следа, а у нас на двоих одна целая ключица.

— Полдня, — повторил Регвард.

— Полдня для того, кто может идти, — сказал Морн. — Ты не можешь встать. Ты это сам сказал.

— Встану.

— Встанешь, — согласился старик. — И через двадцать шагов сядешь. И я сяду рядом, потому что у меня в спине дырка, а у него, — он мотнул головой в сторону волка, — половина бока осталась на дороге.

«Тогда мы все умрём здесь, — сказал Сумрак. — Ты этого хочешь? Лежать под этим дубом и ждать, пока нас найдут?»

— Я хочу, чтобы мы не подохли из-за глупости, — огрызнулся Морн. Голос у него сорвался, и он закашлялся, прижимая тряпку к ране, и кашель этот был долгим, мокрым и злым.

Регвард ждал, пока он закончит.

— Ты был там? — спросил он, когда старик поднял голову. — На этом Роднике.

— Нет.

— Тогда почему ты так боишься?

Морн посмотрел на него, и в этом взгляде было что-то, чего Регвард не видел прежде: не страх, а давняя, застарелая злость.

— Потому что я знаю, что там, — сказал он. — Я знаю, что это за вода, и знаю, что она делает с такими, как я. Мне там будет плохо, жрец. Очень плохо. Может, хуже, чем тебе сейчас.

— Насколько плохо?

— Настолько, что я не смогу тебя тащить, — сказал Морн. — И даже стоять рядом.

Сумрак молчал.

— А здесь ты сможешь? — спросил Регвард.

Старик не ответил.

— Я не прошу меня тащить, — сказал Регвард. — Я дойду сам, сколько смогу. Ты покажешь направление и пойдёшь рядом. А если я не дойду, ты бросишь меня там, где я сяду. Это честно. Мне не нужен провожатый до могилы, мне нужен шанс протянуть ещё немного.

Морн долго смотрел на него. Потом на волка. Потом снова на него.

— Свет узнаёт своего, — сказал он наконец. — Ты это понимаешь? Вода там не для всех. Она может взять тебя, а может выжечь. Если у тебя внутри мало осталось, она возьмёт последнее.

— Я понимаю, — сказал Регвард.

— Ты не понимаешь, — сказал старик. — Но выбора у нас и правда нет.

Он поднялся. Медленно, упираясь здоровой рукой в ствол, и Регвард услышал, как под его весом скрипнула кора. Сумрак тоже встал, но не сразу: сначала поднял голову, потом передние лапы, потом тяжело, с усилием, поднялся весь, и на камне осталось тёмное пятно в том месте, где он лежал.

— Тогда слушай, — сказал Морн, и голос у него стал другим: сухим и ровным, каким говорят о деле. — Я расскажу тебе про Родник всё, что знаю. Потому что если ты войдёшь туда, не зная, ты там и останешься.

— Их было восемь, — начал он. — Не семь и не девять. Восемь. Я слышал это от старика, который слышал от старика, а тот от жреца, что ушёл наверх и потом вернулся. За правду не ручаюсь, но восемь.

Он сел на камень напротив, и Регвард видел, как старательно он оберегает раненую сторону.

— Когда люди поднялись на Элерион и заперли Врата, самые сильные из жрецов остались внизу. Они могли уйти, им предлагали. Они не пошли. — Морн помолчал. — Они разошлись от горы в разные стороны, по одному, и каждый встал там, где решил. Спиной к горе, лицом к лесу. И вобрали в себя столько света, сколько смогло вобрать человеческое тело.

— И сгорели, — сказал Регвард.

— Сгорели, — согласился Морн. — Не так, как горит дерево. Они горели изнутри, пока от них не осталось того, что остаётся от свечи: пятно на камне и тепло. На месте каждого такого пятна земля отторгла лес. Не сразу, за годы. Деревья отступили, земля выпрямилась, пробилась трава, а из-под камня пошла вода.

Он поднял руку и показал, сколько.

— Шагов тридцать, — сказал он. — Может, сорок. Круг чистой земли посреди Тапиолы. Внутри него нет ни гнили, ни спор, ни той сладости, которой здесь дышат. Трава там зелёная, жрец. Настоящая, не серая. И цветы бывают. Один такой круг я видел издали лет двадцать назад и не подошёл. Но видел.

— Почему не подошёл?

Морн усмехнулся, и усмешка вышла кривой.

— Потому что я не дурак, — сказал он. — И потому что мне и издали было плохо.

Он перевёл дыхание.

— Вода там не вода, — сказал он. — Она похожа на воду, течёт как вода и холодная, как вода. Но это не вода. Это свет, который нашёл себе русло. Его нельзя налить во флягу: он либо стечёт сквозь пальцы, либо станет обычной водой, а обычная вода в Тапиоле — это то, что мы пили из водосбора. Его нельзя унести. Ни в бочке, ни в кувшине, ни в золоте. Оно остаётся там, где пробилось.

— Сколько её пьют? — спросил Регвард.

— Нисколько. — Морн подался вперёд, и в голосе у него появилась жёсткость. — Вот это запомни крепче всего остального. Её нельзя пить, как пьют из колодца. Она не для жажды. Она входит в человека и делает с ним то, что делает. Если ты пуст, она может тебя наполнить. Если в тебе ещё есть своё, она возьмётся за него и будет тянуть, пока не вытянет. — Он посмотрел на Регварда. — Ты сейчас пуст, я вижу. Пустее тебя я не видел никого. Может, это и к лучшему.

— А если я не выдержу?

— Тогда умрёшь там, — сказал Морн просто. — На чистой земле, среди травы. Это, по крайней мере, лучше, чем под этим дубом.

Регвард промолчал.

— Ещё, — сказал старик. — Не входи в неё целиком. Не купайся, не ложись, не пей из ладоней. Омой раны, дай ей коснуться кожи, и выйди на траву. Если станет легче, посиди. Если станет хуже, уходи сразу и не оборачивайся.

— А Порченые? — спросил Регвард. — Они туда приходят?

— Не могут, — сказал Морн. — Не ходят. Для них там граница, как для нас обрыв. Они чуют её издалека и обходят. Поэтому возле Родника тихо. Не радуйся этой тишине: она значит только то, что мы уже близко.

— А люди?

Старик посмотрел на него, и в темноте его глаза блеснули серебром, коротко, как лезвие.

— Люди ходят, — сказал он. — Вода не спрашивает, кто ты. Она берёт и злого. Я знал одного, который ходил туда и вернулся здоровее, чем был, а потом ещё три года резал людей так же спокойно, как дышал. Так что если увидишь у Родника человека, не спеши кланяться.

Он поднялся, подошёл и протянул Регварду руку. Рука была сухая и горячая, и она подняла его почти без усилия, а он всё равно едва устоял.

— Посох твой там, — сказал Морн, кивнув на дорогу. — Возьми. Тебе он теперь нужнее, чем мне.

Регвард подобрал посох. Дубовый корень лёг в ладонь как прежде, но ладонь была другая: кожа не чувствовала гладкости, только холод.

Они свернули с Тракта. Морн шёл первым, и Регвард видел, что он выбирает дорогу по каким-то ему одному видимым приметам: обходит красный мох, держится тени, дважды останавливается и слушает. Сумрак шёл позади всех. Регвард оглянулся на него один раз и заметил, что волк ступает тяжелее, чем утром, и на каждом шаге чуть заваливается на левый бок.

Шли молча. Лес смыкался за спиной, и вскоре Тракта не стало видно совсем.

— Морн, — сказал Регвард на ходу. — А если мы пройдём мимо?

Старик не обернулся.

— Увидишь, — сказал он. — В темноте, между чёрных стволов, будет зелень. Только не радуйся раньше времени, жрец. Если увидишь в темноте зелёное, прежде посмотри, что это. Зелень не смотрит на тебя.