Белые ночи навылет Глава 6

  Глава пятая http://proza.ru/2026/10/31/1181

      Глава шестая.

Артём шёл быстро, прижимая к груди свёрток с лекарствами, словно это было не стекло и марля, а сердце, которое могло остановиться от любого неосторожного движения.

Петроград вокруг продолжал умирать.

Белая ночь не уходила. Она висела над городом, как проклятие — мертвенная, прозрачная, безжалостная. В этом свете каждая трещина в мостовой, каждое разбитое окно, каждое бледное лицо прохожего казались частью какого-то кошмарного сна, из которого невозможно проснуться.

Артём свернул с Литейного в узкий переулок, где Соня должна была его ждать. Она сказала: «Жди у третьего фонаря, там ниша в стене, тебя не будет видно».

Он уже видел фонарь — старый, чугунный, с разбитым стеклом. И нишу.

Но Сони там не было.

Вместо неё — голоса. Тихие, злые, шипящие, как гадюки в траве.

Артём замер. Прижался спиной к холодной, влажной стене дома, чувствуя, как сквозь ткань пиджака проступает сырость. Он осторожно выглянул из-за угла.

В нише, в той самой, где должна была ждать Соня, стояли двое.

Они выглядели так, будто их собрали из остатков разных эпох и разных свалок. На одном была кожаная тужурка, расстёгнутая, с грязным воротником, из-под которого виднелась тельняшка. На голове — бескозырка с болтающимся ремешком. Лицо — широкое, скуластое, с тонкими, жестокими губами и маленькими, бегающими глазками. В руке он держал короткую, обрезанную двустволку, направленную вниз, но готовую к выстрелу.

Второй был выше, худой, в длинном, до пят, сером пальто, которое когда-то, наверное, было чёрным. На голове — фуражка с красным кантом, но без кокарды. Лицо — острое, бритое, с тонким носом и глазами, которые смотрели холодно и спокойно, как у хирурга перед операцией. Он курил папиросу, и дым от неё тянулся тонкой, сизой струйкой в неподвижном воздухе белой ночи.

А между ними, прижатая к стене, стояла Соня.

Её лицо было бледным, как мел, но глаза горели тем самым, наглым, одесским огнём, который Артём видел на чердаке. Только сейчас в этом огне было что-то ещё — страх. Смертельный, животный страх, который она изо всех сил пыталась скрыть за маской нахальства.

— ...а я тебе говорю, тётенька, — тихо, почти ласково произнёс худой в пальто, выпуская дым. — Мы не из ЧК. Мы — друзья Мишеньки. Старые друзья. Мы просто хотим навестить. Понимаешь?

— Ой, какие милые, — Соня фыркнула, но её голос дрогнул. — Друзья Мишеньки. А я, значит, его нянька. Вы бы ещё форму медсестры надели, чтоб совсем смешно было.

Тот, что в тужурке, дёрнулся, но худой поднял руку, останавливая его.

— Не груби, девочка, — так же тихо сказал он. — Мишенька — наш старый товарищ. Мы с ним ещё в Одессе воровали, когда ты под стол пешком ходила. Он нам должен. И мы пришли забрать своё.

— Врете всё, — Соня упрямо подняла подбородок, но Артём видел, как её пальцы вцепились в край своего платка. — Мишка вам ничего не должен. Он в Одессе никогда не был. Он с Малой Арнаутской, я его знаю с двенадцати лет.

— Ой, какая ты умная, — худой усмехнулся, и в этой усмешке было что-то такое, от чего у Артёма по спине пробежал холод. — Очень умная девочка. Только вот беда в том, что Мишенька нам действительно должен. Он у нас кошельки крал, пока мы спали. И теперь он должен вернуть. С процентами.

— Не верю, — Соня скрестила руки на груди, пытаясь казаться больше, чем она была. — Мишка хороший. Он нас кормил. Он вам ничего не должен.

— Ах, хороший? — худой сделал шаг ближе, и его тень упала на Соню, накрыв её с головой. — Хороший, значит. А ну, расскажи нам, где он прячется. В каком подвале. В какой дыре. И мы уйдём. И не тронем ни его, ни тебя.

— Не знаю, — тихо, но твёрдо сказала Соня.

Худой вздохнул, словно разочаровавшись в ребёнке, который не хочет учить уроки.

— Ну, Сонечка, — он затянулся папиросой и бросил окурок под ноги девушке. — Ты же умная девочка. Ты же понимаешь, что мы не уйдём, пока не получим ответ. И ты тоже понимаешь, что если ты не скажешь... — он кивнул на напарника. — То Володя начнёт с пальцев. А потом перейдёт к другому.

Тот, кого назвали Володей, ухмыльнулся, обнажив почерневшие зубы. Он поднял обрез и приставил его к животу Сони.

— А я начну с пуза, — тихо сказал он. — И посмотрим, как ты будешь умничать, когда у тебя дырка будет.

Соня побелела ещё больше. Её губы задрожали, но она не опустила глаз. Она смотрела прямо в лицо худому, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Артёму стало тошно. Это был взгляд человека, который уже принял решение умереть, но не сдать своих.

— Ой, я вас умоляю, — повторила она, и голос у неё был твёрдый. — Мишу я не знаю, где он — тем более. Хотите — стреляйте. Я с того гешефта ничего не скажу.

Худой посмотрел на неё долго, внимательно. Потом усмехнулся.

— Ну, хорошо, — он достал из кармана пальто короткий, тонкий нож. Лезвие блеснуло в свете белой ночи. — Раз ты не хочешь говорить словами, мы поговорим другими. Володя, держи её.

Володя схватил Соню за плечи, прижимая к стене. Она дёрнулась, но его хватка была железной.

— Пусти, гад! — взвизгнула она, но голос её сорвался на визг.

Худой подошёл ближе, нож в его руке дрогнул.

Артём не думал.

Мозг, который ещё минуту назад анализировал ситуацию, просчитывал варианты, искал выходы — просто отключился. Включилось что-то другое. Что-то древнее, звериное, выбитое из него годами тренировок в зале единоборств, спаррингами, кровью и потом на татами.

Он вышел из-за угла.

— Эй, — тихо, но так, что его услышали все. — Отпусти её.

Худой обернулся. Его глаза, холодные и спокойные, скользнули по Артёму, по пиджаку Мишки, по кепке, по свёртку в руках. Володя обернулся тоже, но обрез из живота Сони не убрал.

— Ты кто такой? — тихо спросил худой, делая шаг к Артёму. — Друг Мишеньки?

— Отпусти её, — повторил Артём, чувствуя, как адреналин бьёт в виски, как сердце колотится где-то в горле. — И уйдите. Оба.

Худой рассмеялся. Это был короткий, сухой смех, похожий на треск ломаной ветки.

— Ой, какой смелый, — он покачал головой. — Ты хоть понимаешь, кто мы такие?

— Мне плевать, — Артём сжал кулаки. — Отпусти её.

— А если нет? — худой прищурился. — Что ты сделаешь, шелупонь?

Артём не ответил.

Он не мог ответить. Потому что он не знал. Он не знал, что он сделает. Он не знал, сможет ли он победить двоих, один из которых с обрезом, а другой с ножом. Он не знал, сможет ли он спасти Соню, или они все умрут в этой подворотне, в этой мёртвой белой ночи.

Но он знал одно.

Он не уйдёт.

— Последний раз, — тихо сказал он. — Отпусти её.

Худой посмотрел на него. Долго. Внимательно. А потом усмехнулся.

— Ну, хорошо, — он убрал нож в карман. — Володя, отпусти девочку. Посмотрим, что сделает этот оголец.

Володя нехотя разжал руки. Соня шатнулась, но удержалась на ногах. Она посмотрела на Артёма, и в её глазах был такой ужас, что у него сжалось сердце.

— Беги, — прошептала она. — Беги, дурак.

Но Артём не бежал.

Он стоял. И ждал.

Худой сделал шаг вперёд.

— Ну, давай, — тихо сказал он. — Посмотрим, на что ты способен.

И в этот момент, когда всё должно было рухнуть — когда нож должен был войти в мясо, когда выстрел должен был разорвать тишину, когда кровь должна была политься по брусчатке — из конца переулка раздался голос.

— Эй, вы там! Что за сборище?

Все обернулись.

Из-за угла, тяжело ступая, вышел патруль. Трое красногвардейцев с винтовками. И впереди — тот самый, что вчера тащил старика с мешком.

— ЧК, — тихо сказал худой, и его лицо исказилось. — Сука.

— Руки вверх! — гаркнул патрульный. — Всем стоять!

Худой посмотрел на Артёма. Потом на Соню. Потом на патруль.

И вдруг усмехнулся.

— Ну, оголец, — тихо сказал он. — Ты выиграл этот раунд. Но мы ещё встретимся.

И он нырнул в тень.

Володя последовал за ним.

А Соня рухнула на землю, закрыв лицо руками, и начала тихо, беззвучно плакать.

Артём приподняв её  говоря:

—Соня надо убегать...

 Продолжение в работе.