Когда Луну прорежет лезвие ножа

1.

Ну, вот еще. Дорогу на данном участке ремонтируют. Сняли верхний слой асфальта, и теперь ты едешь, можно сказать, по рифлёной поверхности. И как долго такое может продолжаться? «Дык-дык, дык-дык, херак-хренак», - зубодробильный мотив. Как будто бы какие-то разбойники с большой дороги её же раздели и ограбили, и ты перемещаешься по выставленным ими граблям, да еще платишь им дань за проезд в виде этакой вот тря-сучки.

Но нет уж вам. Будем надеяться, что то не вечно.

О, а вот это вот здорово! Пустили хорошую песенку. Отличная штучка на такой вот отрезок жизненного пути. Люблю её и клип. Там певица предстаёт в двух ипостасях. Одна - сдержанная - поначалу ведёт машину и негромко поёт. А вторая - бешенная - поначалу сидит на заднем сиденье и внимает.

Старику исполнилось девяносто восемь,
Он выиграл в лотерею и умер на следующий день.//
В твоём бокале вина — чёрная муха.//
Весть о помиловании осужденного «прилетела» через две минуты после расстрела.//
Ну не ирония ли это судьбы, как ты считаешь? *

И «сдержанная» обращается к «бешенной», как бы испрашивая мнения. Ну, и тут начинается. Песня переходит в ор, И-йе-и-эй!

Это как дождь в день твоей свадьбы.
Как бесплатный проезд, когда уже всё оплачено.
Как прекрасный совет, воспользоваться которым поздно.
И кто бы мог подумать и предугадать?.. *

Бешенная начинает неистовствовать: прыгает на сидении, машет беспорядочно руками, головой, разметав свою причёску, ну чисто ведьма, - сумасшедшая же! В общем, основной текст (куплет) поётся спокойно, даже с некоторой грустью, и, безусловно, с иронией. А припев — это неистовство чувств.

На следующем припеве Бешенная, что оказалась уже на переднем сидении, рядом с водителем, открывает окно и пытается взлезть на крышу. Впрочем, там уже трудно различить, кто «сдержанная», а кто нет, - беснуются «обе». И вообще там, мало того, что на «них» меняется одежда (зелёный свитер сменяется желтым и т. д.), но «они» как бы запросто перелетают с сиденья на сиденье, с места на место, а в какой-то момент и вовсе трудно понять, кто же вообще-то управляет транспортным средством?

Жуткое зрелище, согласен. На любителя. Шабаш.

Но постепенно всё стихает, философически истончается в иронично спроектированную метафизическую призму.

Уфф! Стукнув колёсами (надо быть осторожнее!) моя колымага въезжает на твердую (здесь это, как ни странно, синоним к слову «гладкая») землю; на Большую, можно бы еще сказать.

Ну, теперь можно успокоиться, расслабиться. Отныне всё должно быть хорошо.

---

* - песня Аланис Мориссетт, «Ироничное».

2.

Стук в дверь. Неужели опять он? Черт, а я как раз придремал. Открываю. И точно, он, мой друг, блади-бадди. В приличной, красной с синими решетками фланелевой рубашке.

- Ты украл ключи? - начинает с порога.
- Что, опять предчувствие? - спрашиваю с понятной дрожью в голосе.
- Ну! Побежали!

(Требуется объяснение. Я у него как дневник. Обычно приходит, чтобы рассказать о событиях прошедшего дня. Нахрен мне, конечно, не интересных и ненужных. Но для него, как риэлтера, это яркие, важные, узловые моменты. Каждый день у него где-то три, четыре, пять (а иногда и поболее) разных встреч. С покупателями или продавцами недвижимости, с какими-то богатейками, которые могут «по-черному» дать деньги взаймы, - ну, потенциально; встречи с юристами, чтобы что-нибудь ловко «обстряпать». Просто со старыми «друзьями-приятелями», которые никак не могут его позабыть, забивают телефон звонками, и с которыми вот уж, как-никак, нужно, наконец, повидаться. Встречи с хорошими друзьями-приятелями, с коими следует повидаться непременно. Посещение всевозможных торжеств / веселинок, похорон.

Я — просто дневник, записная книжка с отрывными страницами, немой диктофон для надиктовки текста. Записал — стёр. Главное — рассказать, надиктовать. Понятно, что после всех этих встреч ему самому такое уже невмоготу, ну так вот же и я, кстати, — сообщить кому-то всё то, что неизбежно будет стёрто. Нет, ну а что еще прикажете с этим делать?

Да, обычно он приходит. Но однажды блади-бадди именно что прибежал, причём в страшном волнении. Ему то ли привиделось, то ли приснилось нечто страшное.
- И что это нечто? - зевнул я в ответ.
- Знаешь, ужасное, ужасно страшное!
- ?
- Когда Луну прорежет лезвие ножа… - и замолчал.
- И что? Ну, дальше-то что? Прорежет лезвие ножа, откровенный бред, но с претензией. А что дальше, что кроется за этой бессмыслицей?

...И вот с тех пор, как у него появится Предчувствие, он прибегает ко мне и мы бежим на крышу. Ключи обязан воровать я. Конечно, ведь главному шоу-мэну и организатору безумия не по чину отвлекаться на подобные частности.

Такая вот, в-общем, скучная история).

3.

Итак, бежали. Впрочем, сейчас уже с трудом идём, ведь высоко же! Пользоваться лифтом в такой момент категорически воспрещается, «иначе будет еще хуже».

Открываю дверь. Вот и родимая крыша. Э, да мы тут порядком уже натоптали.

Луна действительно на небе. Целая и невредимая. Звёзд почему-то не видно. Отдышавшись и не отрываясь от ночного светила, начинает рассказ о событиях прошедшего дня. Я, как записная книжка, подставил под запись очередную отрывную страницу, очередную дорожку для магнитозаписи (с последующим размагничиванием), etc. Запись идёт гладко, стараюсь не прерывать её глупыми ненужными вопросами.

Впрочем, стоп, - посещение похорон. «Одна протиснулась ко мне и что-то сунула в руку. Сказала, что я красивый мужчина, ей понравился, вот и номер телефона, чтобы перезвонить. И где-то мы как будто уже встречались». Я чуть не брякнул: «Тоже на кладбище?» Но сдержался. В делах сердечных иронию стоит придерживать.

- Как её зовут?- спросил, лишь бы «сбросить» исполненную важности паузу.
- А, вот, Хелен, - и он начал зачитывать номер телефона, но я поставил диктофон на паузу, ибо уж совсем лишнее.
- Хорошенькая, молодая?
- Лет тридцать пять, а там кто знает. Да, симпатичная.
(У него всем им где-то тридцать пять, все симпатичные, и страшно его хотят, так что ничего нового, тем более, удивительного).
- Замужем?
- Хорошо, что спросил. Похоже, да. Ей потом какой-то мужчина замахал, причём с сердитым видом.
- Записку порви и выбрось.
- Как, прямо с крыши?
- Конечно. Дальше улетит.

Он выбрасывает клочки бумаги, я выбрасываю окурок. «Ну что, по домам?» Кивает. Расходимся. Назад, вниз, можно ехать на лифте. Нет, чтобы наоборот?!

4.

Приятной наружности молодой человек лежит в горячке на кровати. Минуту назад он метался в бреду, пускал ртом пузыри, и та сторона подушки, куда было обращено лицо, - мокрая.

Внезапно, словно что-то почувствовав, поворачивается к окну. Нечто красное, догорая, падает на балкон.

В дверь стучат. Он не отвечает, только поворачивает голову обратно, на «мокрую сторону». Стучат опять, входит почтенного возраста и вида доктор (на нём для солидности — белый медицинский колпак). Сбросив на пол шикарное пальто, идёт к постели. Ставит свой саквояж. Выпрямляясь, задним ударом ноги сшибает со стула уснувшую сиделку. Так и не проснувшись, та кувыркается на полу.

Развернув спинкой к больному стул, садится. Облокачиваясь на спинку руками, а затем положив на руки подбородок, с какой-то тоской вглядывается, словно перед ним смертельно больной, а его принудили для приличия провести его осмотр. Да, наверное, это именно что в некотором роде осмотр, пусть и ночной. Молодой человек тоже в него всматривается, причём с плохо скрытым ужасом.

«Так!» - вдруг громко и резко говорит доктор. Вскакивая со стула, ставит на него что-то из своего саквояжа. Быстрые движения руками, словно бы он мнёт некоему устройству бока и разворачивает его как раскладушку. Вот выпадает шнур. Быстро и резко его дергает, заводит свою бензопилу. «Ррр-вяу!» - ревёт пила, набирая обороты. «Ох-хо-хо!» - хохочет доктор, и, ухватив пилу, как меч, делает пробные взмахи. Пару витков вперёд, пару назад, чтобы ощутить свободный ход  оружия. Идет с пилой на пациента.

Тот, невзирая на болезнь, уже вскочил с кровати. Пытается нанести доктору боковой удар в висок. «Жжжмых!» - орёт пила, ловко и со смаком отрезает больному руку; она, брызгая кровью, летит на постель, как ненароком разбитая банка с анализами.

5.

Лежу, пытаюсь заснуть. Но ведь для этого нужно ни о чём не думать, вот решительно ни о чём. Потому что если начнёшь, пусть даже о какой-то безделице, то опять всё свернёт к тому, о чем нельзя, ну, просто нельзя думать.

«Чёрт, а где ключи?» - вдруг пронзает нежеланная мысль. Ни в одном из карманов их нет. Неужели оставил в замке двери? Ну надо же, вот растяпа! Вызываю лифт и еду наверх.

Завладев опять ключами, не могу удержаться, чтобы не взглянуть на город свысока. Каждый большой город с крыши, а тем более при ночном освещении, кажется куда как прекраснее, чем днём и снизу, с улицы.

Но что это?! Серая туча, она похожа на длинный нож, которым я разделываю рыбу. У неё острое, всё утончающееся лезвие, а с правой стороны — утолщение, как рукоятка. И она медленно, едва заметно глазу продолжает разрезать сырную головку Луны пополам.

Какая ирония судьбы! Неужели мы ушли в самый кульминационный момент? Похоже, что так. Да, я его торопил, мне эти наши бессмысленные похождения порядком надоели. Нехотя разрывал и выбрасывал он ту дурацкую записку. Нехотя, цепляясь взглядом за девственную Луну, уходил от самого интересного. Недосмотрели, недоглядели.

Хотя, что мы могли бы тогда, пусть даже бдительно наблюдая, реально изменить в ходе вещей? Ведь ничего же, правда?

Как-то я спросил его: а что, если действительно - она будет разрезана — и случится, действительно, катастрофа, то что мы сможем сделать, исправить, вернуть к прежнему? Он подумал и сказал, что если произойдёт катастрофа, то мы там, высоко, разделим её на двоих, и она не будет так ужасна, ну, может, не будет уже такой, вероятно.

Я так, переосмысливая и додумывая всё это в развитии, предположу, что он подспудно имел в виду целостность катастрофы. Если нас двое и мы её разделим между собою по-честному, то целостность катастрофы — вот что важно — уже будет нарушена. 

6.

Попросил Хелен что-нибудь рассказывать, какую-нибудь историю. Ведь он гребёт, ему делается скучно производить одни и те же механические движения. Интересных историй в её пустой голове не нашлось, и она спросила:
- А можно пересказывать фильм?
- Да, а почему бы и нет. Рассказывайте. Я буду наслаждаться звуком вашего голоса.

И она стала пересказывать фильм, который он уже смотрел, но, естественно, в том не признался. У него даже появилось существенное преимущество. Когда дойдет дело (рассказ) до эротических или постельных сцен, он сможет направить её мысль в правильном направлении. Ведь для чего ему, собственно, это дурацкое ночное катание на лодке? Практического смысла — никакого. Ну разве что отплыть как можно дальше от берега, и там уж он будет хозяином положения.

Но, рассказывая, она искусно лавировала между теми моментами, на которых ему хотелось бы заострить внимание. Хитрая чертовка.

А потом, когда они отплыли далеко-далеко, и он раздумывал, не хватит ли грести и не пора ли переходить ли к самому интересному, она вдруг сказала:
- Джастин, у меня уже язык заплетается. Скажите что-нибудь и вы, а?
И он брякнул первое, что пришло ему из этакого, мало-мальски вычурного, в голову:
- Когда Луну прорежет лезвие ножа…
- Боже, как поэтично! А дальше, дальше, - даже захлопала в ладоши, скорее всего, придуриваясь.
- Не знаю.
- Нет, нет, я хочу продолжения!
- То распадётся лодка, задрожав, - опять брякнул он исключительно для того, чтобы хоть что-то сказать.

Она хлопала в ладоши, изображая восторг. Он присматривался. Потом вдруг по небу пролетело что-то красное, упало вдалеке в воду.
- Что это? - спросила она.
- Не знаю. Возможно, какой-то метеор? Или нет, останки нашей научной деятельности на орбите.
- Как интересно! Ой, а это что?!

И он тоже вперился в небо. Серая, острая, как нож, туча, прорезала Луну.
- Как вы там выразились насчет Луны, ножа? - пыталась она вспомнить.
Ну точно, все эти восторги были мнимым лицедейством!
- Ой, крикнула Хелен, вы слышали?
- Ничего не слышал, - буркнул он. (Всё, уже расхотелось. Непонятно почему, и вот так, от какой-то мелочи, но ему уже ничего с ней не хотелось).

Вдалеке, с одной и с другой стороны вдоль берега шли скалы. Даже если что-то где и зашумело, то разобрать, откуда идёт звук — сложно.
- Опять какой-то всплеск! Слышите?!
На этот раз он и сам что-то услышал. Что-то совсем негромкое. И, чтобы её слегка попугать и проучить, сказал:
- Может, где-то за теми или вон за теми скалами всплыло чудовище? - и сам улыбнулся в темноте такой глупости.

- То распадётся лодка, задрожав! - крикнула она, по-видимому, принимая игру. И даже, как бы в ужасе, прижала ладошки к щекам. - А ведь мы в лодке! В утлой резиновой лодке!
- Точно! Радостно крикнул он. - И развернул лодку и стал грести к берегу. (Надоело. Поскорее сойти на берег, откланяться, и будь ты здорова, Хелен! Надо же так всё испортить?!)

Но всплески становятся всё громче, всё приближаясь. Да и море заметно раз-волновалось. И вот они уже, всматриваясь, могут различить что-то огромное, что мчится на них.

У чудища острая, как у крокодила, голова. На спине — огромный, в виде паруса, плавник или гребень. Извиваясь телом, гребя мощными лапами, оно летит на них.

- Боже?! Что это такое?! - кричит Хелен
Он хочет ответить, что, похоже, то самый крупный из тераподов - спинозавр - но нет времени на разговоры, да и глупо терять на это время, нужно грести, грести, гребсти.

То ли фыркнув, то ли шумно набрав воздуха, чудище зануряет в воду голову, а его острый когтистый «парус» разрезает лодку пополам.

7.

Еду вниз, домой. По дороге в лифт заходит какой-то молодой человек лет тридцати. На нём щегольский костюм, под которым — белая окровавленная рубашка. Одной рукой держит у себя за плечом большой черный пластиковый пакет. Второй рукав пиджака болтается пустопорожне, словно там нет руки.

Проявляя участие, спрашиваю:
- А что у вас с рукой?
- Да ничего, всё хорошо, уже отрастает, - он даже приветливо скалится, а пустой рукав делает небольшой взмах, словно это взмах руки, означающий «да ладно, что уж там, пустяки, всё идет нормально».

8.

Вот ведь странное дело. Отмечает про себя, что практически выздоровел и неплохо, пусть и против своей воли, освоил пилу. Выйдя на улицу, тащит последний мешок с кровавым доктором на соседскую мусорку. «Заметает следы».

9.

Ложусь спать с твёрдым намерением завтра всё сообщить Джастину и заявить, что больше нам таскаться на крышу нет смысла. Да надоело уже воровать ключи.