Реконструкция

Реконструкция


     Друзья уходят. Почему?
     Нет, они не умерли, они живые. Они просто меня покинули.

     Мне снится старый друг,
     который стал врагом,
     но снится не врагом,
     а тем же самым другом…

     … Это что же такое, что?
     У меня не умер никто,
     и немного прожито лет,
     а уж стольких товарищей нет?..*

     Многие друзья умерли, пришло их время. Но смерть одних отозвалась в моем сердце не такой болью, как уход других еще живыми и любимыми.
Или мы замечаем их уход от нас, а свой от них не видим, не придаем ему значения?
     Личный конфликт порой рождает дружбу...
… - Товарищ лейтенант! Что у вас с сапогами? Приведите свою форму одежды в порядок!
     Передо мной стоял старший лейтенант и показывал на мои сапоги, собранные на курсантский манер в гармошку.
     - А вам-то что за дело?
     - Я начальник 8-го отдела полка старший лейтенант Дашков и, как офицер управления, имею право по уставу делать замечания младшим по воинскому званию при нарушении ими порядка и формы одежды. Поднимите голенища!
«Вот привязался», - подумал я, а вслух сказал:
     - Я и поболе званием видал офицеров и вас слушаться не собираюсь.
     - Ну тогда вам уже сегодня придется побеседовать с начальником штаба части, - сказал старший лейтенант, повернулся и пошел в зал управления офицерской столовой. Я же с испорченным аппетитом - в зал инженерно-технического состава.
     Дашков сдержал свое слово. Не в тот же, но на следующий день меня вызвали в штаб части.
     - Ну, ты что, лейтенант, не слушаешься старших по званию офицеров? - довольно добродушно и даже весело спросил меня начальник штаба нашего военно-транспортного поисково-спасательного полка Военно-транпортной авиации ВВС СССР подполковник Тиханович, закуривая папиросу «Казбек».
     - Да я, товарищ подполковник, ничего такого …
- Только сапоги гармошкой, да? Ха-ха-ха! Дашков у нас молодой, но серьезный офицер, - сказал начальник штаба, выпуская дым изо рта. - А ты подружись с ним, лейтенант. Он ведь хороший парень. Как и ты, наверно. Хоть он и старлей, но уже начальник целого шифровального отдела.
      Я и вправду подружился с Дашковым. Нет, я не пошел к нему и не сказал: «Извините меня, товарищ старший лейтенант. Давайте дружить!». Судьба сама распорядилась сделать нас друзьями …

… Валера Бормаченков мне очень нравился - высокий, широкоплечий лейтенант, сдшник (СиД - самолеты и двигатели) из 2-й эскадрильи, прибывший в полк в том же году, что и я. С такими хочется дружить. Мы с ним и еще несколькими офицерами летали в начале сентября 1971-го в Свердловск на встречу командующего войсками Уральского военного округа  с выпускниками военных училищ. Помню, самолетом Ил-14 нашей эскадрильи тогда управлял ветеран полка капитан Кузин. Через пять месяцев мы с этого самолета будем прыгать с парашютом с Юрой Самсоновым и Витей Румянцевым.
     Я видел Валеру  на улицах города с какими-то девушками, но не придавал этому значения - мало ли кто с кем ходит? Но в какое-то время он стал чаще бывать с одной и той же  и даже приходил с ней на танцы в ДК, чего раньше никогда не было. Девушку эту звали Зина.
     Зина была высокой, свеженькой девушкой с большими светло-серыми глазами, со стройной, но не спортивной фигурой, всегда ходившей по городу и на танцы со своей подругой такого же роста, но немного сутулой и некрасивой Галей. Обе они, как и большинство девушек в городе, были заняты поиском женихов, особенно среди вновь прибывших молодых офицеров, получавших в то время немалые деньги и носивших красивую военную авиационную форму.
     И вот она нашла Валеру. Валера ходил-ходил с ней и вдруг пропал, и две субботы я не видел его на танцах, вообще в городе и в полку. Не знаю, какие у него были причины отсутствия. Может, болел, может, отправили в командировку. Возможно, Зина решила, что Валера ее бросил, и однажды, когда на танцах объявили белый танец, она подошла и пригласила меня. Что ж, девушка хорошенькая, и я вызвался проводить ее. Уже после второй встречи и похода в кинотеатр «Экран» на Гойко Митича мы целовались. А что было еще делать? Большие глаза, тонкая белая кожа.
     Валера Бормаченков появился через две недели. Где он был всё это время, неизвестно, но по тому, что он направился ко мне, когда я гулял со знакомыми ребятами и девчатами по центральной улице города, я понял - ему уже доложили. Он подошел ко мне близко, встал в полуоборота, как будто намереваясь ударить, постоял молча с насупленным лицом, потом повернулся и вдруг ушел. Я не чувствовал себя виноватым. Но и драться с Валерой я бы не стал - Зина не стоила того, да и ей он был уже безразличен, он же, наверно, еще этого не понимал.
     В новогоднюю ночь всё решилось. Серёга из соседнего вертолетного полка, друг Валеры Кичигина, пригласил меня на свою свадьбу, а я позвал с собой Зину. Гуляли в доме невесты на окраине Южноуральска. Было холодно, снежно, но весело. Я пришел в парадной офицерской форме, Зина - в коричневом платье с декольте и стеклянными стразами, которые меня сразу очень сильно раздражили, как и цвет платья, и, когда я напился и начал насмехаться над её «бриллиантами», мы поссорились, и я даже не стал провожать ее после свадьбы.

     В следующую субботу я пошел на танцы, за неделю забыв о Зине, считая, что наши отношения остались в прошлом и не обращая на неё никакого внимания. Она снова под ручку ходила со своей подружкой Галей, когда я танцевал под Маришку Вереш с двумя симпатичными 17-летними Наташами - одноклассницами, только недавно закончившими школу.
     Я забыл о Зине, но Зина обо мне не забыла.
     - Слышь, пойдем, выйдем.
     - Зачем?
     - Выйдем, узнаешь.
     Два неслабых парня стояли передо мной, рассматривая меня с видом, не терпящим возражений.
     - Давай, Бабай тебя ждет.
     Я слышал о Бабае. Говорили, что он сидел или отбывал срок на «химии» в самом Южноуральске, а теперь был кем-то вроде пахана у здешней молодежи.
     Не заставляя себя упрашивать, не одеваясь, я вышел во внутренний двор с колоннами дома культуры. Слева у одной из колонн стоял Бабай, а рядом с ним - еще трое, среди которых я узнал тех двоих, что приходили за мной в танцевальный зал.
     - Тебя Игорь зовут? - спросил Бабай.
     - Да, - ответил я.
     - Бронский?
     - Да. А что?
     После слова «что» краем глаза я увидел летящий в меня кулак Бабаевской «шестерки» и мгновенно сделал нырок, пригнулся  - занятия боксом не прошли даром - кулак просвистел мимо. Выходя из нырка, я заметил свинговый замах другого Бабаевского «бойца» и почти инстинктивно выставил согнутую правую руку. Удар удалось отбить.
     - Бля, сука, - просипел Бабай и в его руках мелькнул нож.
     - Эй, вы ох...ли здесь, что ли? - отвлекся я на чей-то громкий голос и в этот миг получил удар под правый глаз.
     - Кончай Бабай! - опять раздался тот же голос, и я увидел и узнал Дашкова. К нему сквозь толпу зевак пробивались два летуна из 1-й эскадрильи - Пичуев и Епанчин. Пичуева я уже знал, он хорошо играл в волейбол, а Епанчин был его друг.
     Дашков схватил мою руку, оттащил от Бабая и, закрывая меня и уже разбухающий у моего правого глаза синяк, заорал прямо в ухо:
     - Дай номерок на пальто и беги вон к тому 3-этажному дому! Я возьму своё и - за тобой!
     Меня почти волоком потащили под руки Пичуев и Епанчин, а, когда я оглянулся, за нами уже бежал Дашков в расстегнутом пальто и в замотанном на шее шарфе. Он бежал без шапки, и пар из его рта развевался на ветру как из паровоза. Я засмеялся.
     - Ты чего ржешь? - с недоумением толкнул меня в спину Пичуев. - Радуешься, что Бабай не успел пырнуть тебя ножом? За что это они тебя?
     - Понятия не имею, - несколько отрезвленный недружелюбием летунов и отходящий от эйфории простонал я.
     - Спасибо, парни, - задыхаясь прокричал Дашков. - Завтра я всё узнаю.
     Пичуев и Епанчин развернулись и трусцой побежали к дому культуры.
     - Эй! - крикнул им вслед Дашков, - берите польта, он так и сказал, польта, и уходите. Мало ли что Бабаю взбредёт в его больную голову.

     Мы вошли в желтый 3-этажный оштукатуренный кирпичный дом и затопали по деревянной широкой лестнице на 2-й этаж - там у Дашкова была квартира. Дверь открыла миловидная молодая женщина:
     - Вера! Это Бронский, - и Дашков ткнул пальцем в мою грудь. - Зовут его Игорь. Это тот борзый лейтенант, я тебе о нем рассказывал, и сегодня он получил по морде.
     - Я уже вижу, - сказала Вера. - Проходите! Я вам лед к ране приложу.
     - Ну, это еще не рана - шишка! - засмеялся Дашков.
     Я быстро прошел на кухню и огляделся. У Дашковых была большая и теплая однокомнатная квартира.
     - Садитесь вот здесь, Игорь, - и Вера показала на стул, - Я сейчас достану лед из морозилки.
     - Ты там что покрепче еще достань, - сказал Дашков и повернулся ко мне. - Бронский! - А ты знаешь, как меня зовут?
     - Знаю, - сказал я. - Александр.
     - Откуда узнал?
     - Тиханович еще тогда сказал, - ответил я и повернулся к Вере.
     Вера стала накладывать повязку со льдом на распухшее место под моим глазом. В это время Дашков разливал коньяк по рюмкам.
     - Давайте за знакомство, - сказал он. - И благодари Бога, что я вышел покурить с друзьями. А то бы ты не коньяк сейчас распивал, а на больничной койке валялся. В лучше случае.
     - Саша! Тебе нельзя пить! - с укоризной посмотрела на Дашкова Вера. - У тебя же почки.
     - А я и не пью, - рассмеялся Дашков. - Я же только одну рюмку за знакомство с этим строптивым лейтенантом. И вообще, Вера, ты мне уже не указ и почти не жена.
     - Мог бы это и не говорить при Игоре, - покраснев, сказала Вера.
     - А! Всё одно, - сказал Дашков. - Может, за него замуж выйдешь.
     Теперь покраснел я. Про шишку под глазом я на время забыл.
     Вера достала из холодильника сыр, колбасу, лимон и стала их нарезать.
     - Вот это другое дело, - сказал Дашков, налил всем по рюмке и приобнял Веру. Она не отстранилась. - За дружбу! - сказал он.
     - И за любовь! - сказал я. - Вам же ни в коем случае нельзя разводиться! Вы же, мне кажется, любите друг друга.
     - Любим, - сказала Вера. - Только я ребеночка хочу, а у Дашкова не получается. Ему нельзя пить, курить, чтобы получилось, а он всё равно …
     - Перестань, Веруня, - и Дашков перевел разговор на другую тему. - Ты вот что, друг мой Бронский, скажи, почему Бабай к тебе прицепился? Ведь он серьезная фигура на районе. Я на неделе всё узнаю, но и сейчас можно поразмышлять.
     - Ты ни с кем не полаялся на танцах? - спросил он меня.
     - Нет, ничего такого не было, - сказал я.
     Дашков как-то тяжело вздохнул. Вера откинулась на спинку стула и вдруг нагнулась и почти в упор спросила меня, прищурив свои карие глаза:
     - Игорь, а вы с кем в последнее время дружили? Ну, ходили?
     - Ха-ха-ха! - засмеялся Дашков. - Отвечай, Бронский, как на духу. У нее высшее юридическое образование. И из нее выйдет хороший следователь.
     - В смысле? - удивился я вопросу. - С девушкой.
     - А как ее зовут? - Вера продолжала задавать странные, как мне казалось, вопросы.
     - Зина, - сказал я.
     - А фамилия? - не отступала Вера.
     - Хватит, Вера! - не выдержал Дашков и опять налил всем по рюмке.
     - Я не интересовался ее фамилией. Но подруга звала ее кузнечик.
     - Вот оно! - воскликнула Вера.
     - Что такое? - опрокинув рюмку, встрепенулся Дашков.
     - Да всё просто, - сказала Вера. - Бабай не занимается мелкими и случайными делами. А вы, Игорь, видимо, обидели дочь первого секретаря райкома партии Зинаиду Кузнецову.
     И она снова откинулась на спинку стула, довольная результатом и выражением моего лица.
     - Ну ты влип, Бронский, - сказал Дашков. - А ты как вышла на след, дорогая? - и он посмотрел на Веру восхищенными глазами.
     - Ты же сам говорил, что из меня бы вышел хороший следователь. Я всё местное начальство изучила, когда искала работу.
     - Ха-ха! - Дашков похлопал меня по плечу. - Не бойсь, чего застыл? Я всё улажу с Бабаем.
     - Пойдем покурим, - и он встал и обратился к Вере:
     - Верочка! А у нас есть бадяга?
     - Нет, Саша, откуда? Мы же с тобой не деремся, слава Богу, - и она рассмеялась.
     - Ладно. Мы на площадке, - и Дашков подтолкнул меня к выходу из квартиры.
     Выйдя на площадку, он ловким движением выбил одну сигарету из пачки «BT» и протянул мне:
     - Куришь?
     - Нет, - ответил я. - Я спортсмен. А спорт превыше всего!
     - Хорошо. Молодец, - и мы вместе засмеялись.
     Дашков достал дорогую зажигалку «Zippo» и закурил:
     - А я курю, - сказал он. - И если бы я не курил, мы бы с тобой не познакомились.
     - Да здравствует табак! - сказал я. - Я никогда не забуду этого, Саша!
     - Ладно, не забывай, - засмеялся он, - но завтра же сходи в аптеку, купи мазь бадягу и мажь ею под глазом три раза в день. В среду синяка уже не будет. Сташко скажи, что упал на тренировке по волейболу и ударился. Он тебе поверит, ты же спортсмен и даже замсекретаря партбюро эскадрильи. Шустрый ты, смотрю. Тиханович мне по секрету  сказал, что хочет предложить тебе должность начфиза полка. Майорская, между прочим.
     - Да ладно, - удивился я. - Есть же сейчас человек.
     - Рыжий? Он уходит, двугодичник, - затянулся  Дашков и стал искусно выпускать дым кольцами.
     Майор Сташко был нашим командиром эскадрильи - среднего роста, с приятным, даже красивым лицом летчик, приехавший из Военно-воздушной академии имени Ю.А. Гагарина за год до меня.
     - Я через две недели поеду в Челябинск к своим родным. Если хочешь, присоединяйся, - Дашков затушил окурок плевком, но бросать не стал - на площадке не было ни соринки.
     - С удовольствием, - сказал я. - И Вера поедет?
     - Интересуешься моей женой? - и Дашков шутливо помахал пальцем. - Нет, родные уже знают, что я развожусь. Пойдем.
     Мы вошли в квартиру, я попрощался с Верой и побежал домой на улицу Мира - завтра надо пораньше встать, чтобы сходить в аптеку за бадягой.

     Бадяга и в самом деле помогла.
     К среде синяк сошел, осталось лишь желтое пятно, которое я припорашивал пудрой, взятой у хозяйки. К субботе моё лицо было такое же чистое и веселое, как и неделю назад. В 20 лет неприятности быстро забываются.
     Бабая на танцах не было, иначе я бы его сразу заприметил. Да и не ходил он особо в ДК, только неделю назад пришел «по делам».
     Я стоял в холле, где всегда проходят танцы, и ждал начала концерта местного ВИА «Эксперимент-70», исполнявшего обычно репертуар Челябинской группы «Ариэль» и Ленинградской «Поющие гитары». Женя Бабанов, Слава Желнин, Толик Карлыханов настраивали инструменты, а Юра Борисов им мешал грохотом своей ударной установки.
     - Ты можешь потише разминаться? - на правах руководителя ансамбля сердился Бабанов.
     В полупустой зрительный зал вбежала, запыхавшись, плотная, но стройная девушка с широко расставленными большими глазами.
     - Ну ты курица, Галя, - незло поругал ее Бабанов. - Чё опаздываешь?
     - Поезд, поезд, поезд …, - пропела девушка сильным и красивым голосом, напоминавшим голос Дженис Джоплин.
     - Давай быстрее! Ты же открывашка сегодня. Не ломай черемухи!
     Несколько раз ко мне подплывала как бы невзначай неразлучная пара Зина с Галей, явно не случайно флавировавшими мимо меня, как фигуристы в парном катании, и заглядывавшими то справа, то слева. Я не сразу сообразил, что они искали синяк под моим глазом, не находили его, но снова и снова пытались найти. Увы! В тот вечер, видимо, я сильно огорчил их, а себя, а потом и Дашкова, порадовал, и мы от души посмеялись над этими глупыми и коварными девушками.

     Семья Дашковых жила в 3-комнатной квартире в доме на две семьи не в центре, но и не на окраине Челябинска. Меня встретили очень тепло и как родного. Мама Дашкова была любимым и центральным человеком их семьи, папа при маме, ещё младшая сестра Люда, младший брат Слава, старшего брата не было с ними, он, как и Дашков, служил в армии, но не рядом с Челябинском - вот такая обыкновенная, но дружная семья.
     Нет, мы не ходили в кафе или на танцы в дома культуры этого большого города. Дашков был уже «степенным» мужчиной, одна женитьба у него закончилась, другая зарождалась. Рядом с ним я стал замечать небольшого роста шатенку помладше его, к которой я отнесся скептически - Вера мне больше нравилась. Дашков показал мне все достопримечательности главного города Южного Урала: площадь революции, цирк, театр оперы и балета, театр драмы - вобщем, стандартный набор учреждений любой областной или краевой столицы. Но всё же первым местом нашего посещения стал рынок-барахолка, занимавший огромное пространство. Вот он, этот рынок, в самом деле был необыкновенный - бескрайний, как море: везде люди, люди, вещи, вещи. Как же хорошо и интересно было по нему ходить! Я на нем купил  себе ондатровую шапку и небольшой портфель-дипломат светло-серого цвета. Это сейчас все, мужчины и женщины, юноши и девушки, мальчики и девочки, ходят с рюкзаками за плечами, а тогда в моде были дипломаты - взял в руку и пошел. Очередь барсеток и полиэтиленовых пакетов еще не наступила. Дипломаты крали, их теряли, но всё равно с ними ходили и даже девушки.

     24-го октября 1972 года Дашков женится второй раз. На той самой шатенке, имя которой было Христина. Невесте ее имя нравилось, она даже гордилась им.  Меня же оно смешило своим несоответствием, как мне казалось, её носителю. Что означает твоё имя, спрашивали её. «Принадлежащая Христу», - говорила она. «Вот те раз, - думал я, - Она верующая, что ли? И не скрывает. Где же она работает? Вообще-то, с сегодняшнего дня она принадлежит Дашкову».
     От нечего делать я незаметно для молодоженов перемигивался с очаровательной свидетельницей, имя которой хоть и было тоже громким, но зато соответствовало «натуре» - Маргарита. Рита была красивой девочкой - стройная, чуть раскосые глаза, прищуренный умный взгляд, черные брови, а волосы! Я таких волос никогда еще не видел - густые, вьющиеся, до середины её изогнутой спинки - не влюбиться в нее было невозможно.
     - Игорь! - Дашков внимательно смотрел на меня.
     - А? - не сразу ответил я.
- У меня свадьба, а ты о чем думаешь? Влюбился, что ли? - и он посмотрел на свидетельницу. - Не мудрено. Смотри, не потеряй голову. Твой тост сейчас.
     Свадьба была с размахом. Она соответствовала характеру Дашкова: черная  «Волга» с молодоженами, впереди и сзади главной свадебной машины эскорт из мотоциклистов на «Явах» и «Чезетах» - Сашка Демин, Толик Ульянов, Вовка Песчанский, Сергей Дуванский. За ними «волочился» и гудел длинный ряд легковушек - «Копеек», «Москвичей», «Волг», украшенных шарами, лентами и куклами.
     Перед дверью ресторана «Солнечный» повесили плакат «Рады всяк сюда входящему». Вечером пришлось срочно снять плакат - в зале стали замечать личностей отнюдь не при костюмах и которых никто не приглашал.
     Дашков, так же, как и я, служил с военными, а дружил с гражданскими, поэтому на его свадьбе в основном была городская молодежь. Когда невеста бросала венок, среди ловивших его я заприметил тех 17-летних девчонок, Наташек, с которыми танцевал на танцах. «Ну, - подумал я, - вам ещё рано замуж-то, девчушки, хорошие мои». «Хотя, это они для веселья, наверно. И чтобы подразнить старых дев», - мысленно одобрил я их.
     Отцы-командиры, полковник Грачёв и его заместитель по политчасти подполковник Соломко, не забыли почтить свадьбу Дашкова своим визитом, но отплясывать на ней оставили начштаба подполковника Тихановича. Тиханович не подкачал и плясал со своей супругой так лихо, что молодежь останавливалась и одобрительно хлопала в ладоши.

     Через год я буду учиться в Военно-воздушной инженерной академии в Москве. Дашков поступит в академию связи в Ленинграде через год после моего отъезда из Южноуральска. Встретимся мы спустя два года после расставания ...
     … Поезд «Москва-Ленинград» «Красная стрела»замедлял свой ход, как бы отдыхая от быстрого бега и предвкушая предстоящую передышку. Мы были готовы к выходу и с нетерпением ждали его остановки. Я никогда не был в Ленинграде. Толик, мой друг по академии, с которым мы снимали квартиру у «Речного вокзала», вырос в Хакасии и, как говорил, всю жизнь мечтал побывать в северной столице и пройтись по Невскому проспекту. Так мы вместе оказались в Лениграде. Дашков пригласил меня к себе на майские праздники, я пригласил Толика, а Толик пригласил свою девушку, с которой познакомился буквально за несколько  дней до нашей поездки и не где-нибудь, а в ресторане «Беговой», что располагался на ипподроме. Таня, так звали девушку Толика, сама была из Ленинграда, и этот город был знаком ей с детства.
     Поезд ещё не остановился, как в тамбуре послышался какой-то шум, голоса и даже свистнули в свисток.
     - Гражданин! Нарушаете!
     - Ну девушка! Ну красавица!
     Я узнал голос Дашкова. Он, не обращая внимания на сопротивление проводницы, буквально ворвался в вагон и через секунду уже держал меня в объятиях.
     - Бронский!
     - Дашков!
     Дашков приподнял меня. Я с трудом освободился от его объятий.
     - Ну ты здоров стал! Саша, друг! - и я чуть не заплакал.
     Когда мы наконец вышли из вагона, я представил своего «академического» друга Толика и его девушку Татьяну.
     - Очень рад, - сказал Дашков. - Очень рад. Милости прошу в город на Неве.
     - Не бойтесь, Саша, - сказала Татьяна. - Я провожу Толика и поеду домой. Я ленинградка, - с гордостью сказала она.
     - А я и не боюсь, - счастливо засмеялся Дашков. - У меня на всех места хватит. Но мы вас так просто не отпустим.
     Татьяна была стройной, приятной внешности девушка среднего роста, уверенной в себе. Они с подругой решили развлечься поездкой в Москву, и теперь она возвращалась в Ленинград не с подругой, а с другом. Я знал Дашкова, и было видно, что Татьяна ему понравилась.
     - Друзья! - громко сказал Дашков. - Едем на метро до «Гостиного двора», любуемся Невским проспектом, идем пешком к Спасу на Крови, а от него до моей квартиры рукой подать. Моя царица уже накрыла на стол и ждет нас, - улыбнулся Дашков.
     Мы спустились в ленинградское метро с удивившими нас  станционными дверями, открывавшимися одновременно с вагонными, проехали всего одну станцию  и очутились на Невском.
     - Толик! Твоя мечта сбылась, - сказал я. - Можно возвращаться в Москву.
     - Рано, - сказал Дашков. - Надо сначала обмыть встречу.
     Мы полюбовались величественным Казанским собором со множеством колонн, развернулись в сторону Храма Спаса на Крови, и тут Толик открыл рот, который Татьяна ласково ему прикрыла.
     - А это что?! - спросил он.
     И он с восторгом указал на красивейшее пятиэтажное здание со стеклянным куполом и глобусом на его вершине.
     - Этот дом построил Зингер. Знаешь такого? - в свою очередь спросил Дашков.
     - Зингер, Зингер …, стал вспоминать Толик.
     - Швейная машинка у моей бабушки была такая, - вспомнил я.
     - Во, это он и есть, - сказал Дашков. - Исаак Зингер. Американец, а вон какую машинку придумал.
     - Да, - добавила Татьяна. - Он и построил это здание в начале 20-го века.
     Мы еще полюбовались «Зингером» и двинулись за Дашковым, шедшим впереди с развевающимися полами пиджака.
     - За мной, друзья!

     Дашков не шел - он как бы летел. Ветер с Невского поднимал его на вершину счастья от жизни и встречи с друзьями. Я еле поспевал за ним. Толик и Татьяна приотстали, воркуя между собой. Им было не до нас. Люди, шедшие навстречу, улыбались нам. Ленинградцы, - думал я, - особый народ, блокаду не всякий выстоит.
     Мы прошли Итальянскую улицу. Я посмотрел на ту сторону канала, это в полста метрах, не больше, там стояла девушка в темном длинном платье с лицом, закрытым вуалью - мода здесь, что ли, такая? - и махала кому-то белым платочком. Нам машет, решил я, и махнул ей в ответ.
     Подул сильный ветер, воду зарябило. Откуда ни возьмись, появились тучи и закрыли ласковое майское солнце. Мы подошли к Инженерной улице.
     - Саша! Долго нам еще? - спросил я Дашкова.
     - Мало-Конюшенный перейдем, и вот мы дома, - ответил Дашков, не останавливаясь, - Давай Бронский! У тебя что по физо?
     По «физо» у меня было «отлично», и мы «полетели» дальше. Я оглянулся, Толик поднял руку, мол, здесь мы. Вдоль набережной канала неспешно шли прогуливающиеся люди. Высокий мальчик в светлой косоворотке весело нес корзину на голове. «Как в Африке», - удивленно подумал я.
     На углу Инженерной улицы, засаженной частоколом тополей и кленов, стоял молодой человек в старинном сюртуке до колен, в сапогах и напяленном до ушей картузе с козырьком, какие носили наши прадедушки, с лицом, чем-то напоминавшим лицо Максима Горького в молодости: такие же длинные волосы по шею, только вместо шляпы - картуз, и усы пореже. Правда, взгляд этого человека отличался какой-то непримиримостью, напряженностью и непривычной жестокостью.
    В это время из улицы на набережную канала  выехала красивая одноконная карета темного цвета  с красным верхом, двуглавыми орлами на желтом фоне над фонарями. За ней следовали конные казаки в черкесках, черных папахах и с шашками на боку.
     - Саша! - с волнением спросил я. - Что это? Кино снимают?
     Дашков не отвечал, улыбки уже не было на его лице. Потом он произнес:
     - Сам ни х...ра не понимаю.
     Ни софитов, ни ограждения, ни съемочной группы нигде не было. Скрытая съемка, что ли?
     Необычность внешности, облика и одежды заставила меня задержать взгляд на «картузнике», как я его про себя назвал. Было тепло, но он почему-то держал правую руку за полой сюртука, из которого что-то выпирало. Только я хотел поделиться своей тревогой с Дашковым, как картузник развернулся, вытащил из-за пазухи какой-то предмет, похожий на большую банку тушенки, и метнул ее под колеса проезжавшей кареты. Раздался взрыв, каких мне еще никогда не приходилось слышать, и сквозь белый дым я увидел падающих лошадей с казаками, неподвижно лежавшего кучера, тщетно пытавшегося подняться мальчика, судорожно сжимавшего корзину, вокруг которой валялись куски мяса, и Дашкова, стоявшего на коленях и обнимавшего свою голову руками.
     Дашков встал, но шатался и прижимал платок к ране на голове.
     - Дашков! - крикнул я. - Помоги мне! Я не могу встать …
     Дашков посмотрел на меня невидящим взглядом - он в шоке, понял я - и пошел к стоявшей карете, задняя часть которой была разорвана, но корпус экипажа остался цел. Впереди и сзади лежали пострадавшие от взрыва люди. Вокруг стала собираться толпа ахающих и охающих зевак, какая-то баба завыла. Дашков, без пиджака, в разорванной рубашке, придерживая левой рукой окровавленный платок на голове, уже подходил к дверце кареты, когда из нее вышел высокий человек с застывшим, но не испуганным лицом, одетый в темно-зеленый мундир, на котором болтались орденские ленты, в высоких сапогах, без фуражки, с глубокими залысинами, без бороды, но с густыми бакенбардами и усами.
     - Император! - пронеслось в толпе.
     Толик и Татьяна подхватили меня под мышки:
     - Ты цел, Игорь?!
     - Я цел, - с трудом ответил я. - А вы? Дашков ранен в голову. - И я показал в его сторону.
     В это время Дашков подошел к императору, и было слышно, как он дрожащим, умоляющим голосом говорил:
     - Ваше Величество! Ваше Величество! Не выходите из кареты! Не выходите из кареты, прошу вас!
     Император пристально посмотрел на Дашкова:
     - Я вас не помню. Где капитан Кох?
     - Ваше Величество, я не знаю, где капитан Кох, я капитан Дашков. Но я знаю, что вон там лежит убитый казак Малеичев, а там - и он указал на два тела у решетки канала - тяжело раненый полковник Дворжицкий и умирающий мальчик-посыльный Коля Захаров. Вам никак нельзя выходить из кареты! В толпе может быть второй метальщик.
     - Благодарю вас, капитан, - не раздумывая ответил император. - Но есть такие понятия как честь и достоинство.
     И император пошел по направлению к схваченному террористу. Подойдя к нему поближе, он наклонился к его лицу, вгляделся в глаза и, ничего не сказав, развернулся, немного покачнулся, выпрямился и стал обходить каждого из лежащих людей. Кто-то принес и протянул императору фуражку с темно-зелеными тульей и околышем и алыми кантами.
     Какая-то баба подбежала ко всё еще лежащему террористу, стала его бить кулачками, приговаривая: «Скотина! Паскуда! Черт леший! Малец ещё не жил совсем! А царя-батюшку за што хотел, проклятый!».  Картузник, это был он, оправдывался, бормоча: «Я не хотел, не хотел малого … Для вас же царя, для вас, темные ...». Бабу оттащили.
     Подойдя к мальчику, еще живому, такому длинному и худому, босому то ли оттого, что ботинок на нем вовсе не было, то ли их сорвало при взрыве, пытавшемуся привстать и что-то сказать, император заплакал, прикрыл глаза рукой, повернулся, чтобы уйти, но в этот момент второй метальщик, выскочив из толпы и подойдя к нему вплотную, бросил завернутую в салфетку бомбу к ногам императора.
     Еще более оглушительный взрыв опрокинул императора, самого бомбиста и находившихся рядом людей.
     - Толик! - прокричал я, задыхаясь. - Ты видишь, где Дашков?
     - Он лежит в саженях пяти от императора, у кареты, - крикнула Татьяна. - Я вижу его рубашку.
     «Какие сажени? Мы вообще где находимся?», - промелькнуло у меня.
     Мы побежали к тому месту, где стоял Дашков, упрашивая императора не выходить из кареты. Дашков лежал на спине, тяжело дыша. Пиджака на нем не было, а рубашка на животе вся была в крови. Мы наклонились к нему. Его грудь вздымалась ежесекундно. Он кого-то искал глазами. Татьяна сняла свою кофту и подложила ему под голову. Он что-то говорил. Татьяна сказала мне:
     - Игорь, быстрей! Саша тебя зовет.
     Вокруг суетились люди, бежали к лежащему императору. Толик и Татьяна загородили Дашкова, чтобы они на него случайно не наступили. Я наклонился над ним.
     - Саша! Это я, Игорь. Ты слышишь меня?
     - Бронский … да …
     Глаза его закатывались, и я стал шлепать его по щекам.
     - Не уходи, Саша, не уходи!
     - Игорь … Я всё равно умру … не жилец …
     - Нет, Дашков, ты не умрешь! Как, зачем? Зачем всё это?!
     - Наверно, так надо … Ты был моим лучшим другом … И хорошо, что так …
     - И ты мой лучший друг сейчас, Саша! Не надо умирать!
     - Христину найдите ...в пиджаке адрес … бумажка …
     Черт! Где теперь его пиджак?
     Я поправил кофту под его головой и с тревогой  и отчаянием смотрел на его белое как полотно лицо и закатывающиеся глаза.
     - Ты выздоровеешь, Саша. Обязательно выздоровеешь! Сейчас подъедет скорая.
     - … Нет, поздно … Слушай меня … Так лучше … Так не будет 12-го года …
     - Саша, дорогой, что ты говоришь? Какого 12-го? Сейчас 1975-й на дворе!
     - … Вот и хорошо … хорошо … В 12-м … мы перестали бы … я виноват … А я этого не хочу … я позвонил тебе, думал ты на протестах был … видел тебя по телику ...Спьяну позвонил, дурной был … Перепутал ...
     Он всё невнятнее говорил, и я с трудом понимал его слова. Протесты? Какие протесты?
     - Дайте мне пить! - простонал Дашков.
     - Тебе нельзя пить, Саша! Да у нас и нету, - сказала Татьяна. - Сейчас, сейчас скорая подъедет. Да где же она?!
     - Игорь! - она обратилась ко мне. - Ему нельзя долго разговаривать!
     - Да, да, - заторопился я.
     Он продолжал говорить:
     - … Казаки, говорил я … на Кубани их пруд пруди … приедут, порубают вас шашками … Дурак ... что нёс … Это от тоски ... пьянка … детей Бог не даст … на взятке подставят … по глупости попадусь … жить хорошо захотелось …
     Он замолчал и еще чаще задышал.
     - А в 13-м Христина скажет тебе, не приезжай больше к нам … А я скажу тебе, когда ты мне позонишь, разбирайтесь сами ...
     - Почему, почему? С чем разбираться? Скажи, Саша! Почему, за что? - я почти закричал, боясь, что он не успеет ответить.
     - Ты слишком счастливый будешь … Красивая жена … Дети … Москва … Мы же … Племянник приходил, когда учился … а как закончил, забыл нас … Больно было, неприятно, что у других хорошо, а у нас … Черная зависть …
     И я вдруг вспомнил, как в 1972 году мы вместе с Дашковым отдыхали на одной из многочисленных заводских баз отдыха на Южноуральском водохранилище и, когда все расположились для сна в одной из палаток, Дашков стал читать стихотворение о черном человеке. Наизусть. Никто тогда не знал, чьё это стихотворение, а он знал:

     Друг мой, друг мой,
     Я очень и очень болен.
     Сам не знаю, откуда взялась
     Эта боль.
     То ли ветер свистит
     Над пустым и безлюдным полем,
     То ль, как рощу в сентябрь,
     Осыпает мозги алкоголь.

     Голова моя машет ушами,
     Как крыльями птица.
     Ей на шее ноги
     Маячить больше невмочь.
     Черный человек,
     Черный, черный,
     Черный человек
     На кровать ко мне садится,
     Черный человек
     Спать не дает мне всю ночь.**
     … …

     Он прочитал его всё, до конца. И все в палатке были поражены, как это он его всё мог запомнить …
… Приехала скорая. Дашкова осторожно положили на носилки и понесли в машину. Он был еще жив. Как и наша дружба.

     * Из стихотворений Евгения Евтушенко «Старый друг», «Я товарища хороню».
     ** Из стихотворения Сергея Есенина «Черный человек».
     Фотография с сайта www.pastvu.com

     1 мая 1975 - 1 марта 1881

1 ноября 2026 г.