25. Буся и тихий свет из прихожей

Буся уютно устроилась в большом кресле — так что почти в нём утонула. Сначала она поёрзала, проверяя, где мягче, потом сделала пару кругов, будто сбивая невидимую подушку, и наконец свернулась клубочком. Кресло такое большое, что, даже если Буся во сне потянется, всё равно никуда не свалится.

За окном потихоньку темнеет, и в комнате становится тихо-тихо. Только где-то на кухне тихонько тикают часы, да из спальни доносится лёгкий шорох — наверное, это осенний ветерок тронул букетик на тумбочке. Буся чуть приоткрыла один глаз, посмотрела на этот шорох, подумала: «А, это просто вечер пришёл» — и снова прикрыла.

Ей снится что-то очень спокойное: будто она идёт по мягкому ковру, а рядом кто-то тихо напевает, и пахнет ромашковым чаем и тёплым пледом. Иногда она чуть вздрагивает во сне — то ли от кошмара, где за ней гонится пушинка, то ли просто от того, как приятно быть дома. А потом снова расслабляется и тихонько сопит.

Хозяйка тихонечко заходит в комнату — так, чтобы не спугнуть вечер. В руках у неё чашка ромашкового чая, пар от неё поднимается тонкой струйкой, будто чуть-чуть замедляет время. Она останавливается, смотрит на кресло, где в мягких складках пледа почти спряталась Буся, и улыбается.

Тихонечко, одними пальцами, хозяйка чуть-чуть подтягивает плед — ровно настолько, чтобы Бусе стало ещё уютнее, но и не разбудить её при этом. Потом садится на край кресла, совсем на минутку, ставит чашку на подлокотник и просто сидит, слушает эту домашнюю тишину: как часы на кухне считают секунды, как за окном шелестит листва, как где-то вдалеке проехала машина — и снова стало спокойно.

Буся во сне чуть-чуть шевелит ушком — будто чувствует, что хозяйка рядом. И снова замирает, доверчиво сворачиваясь клубочком. А хозяйка смотрит на неё, думает про сегодняшний день — про зимние шины, про аккумулятор, который надо будет менять: все эти «мужские» дела, раньше незаметные, а теперь такие ощутимые. И ещё — про всё, что было хорошего в этот день. И чувствует, как усталость потихоньку уходит.

Потом она берёт чашку, делает один маленький глоток и шепчет почти беззвучно: «Спи, моя хорошая. Я тут». И выходит из комнаты так же тихо, оставляя дверь чуть приоткрытой, чтобы в щель лился мягкий свет из прихожей — совсем как маленький ночной фонарик.

Хозяйка тихо наливает ещё одну чашку ромашкового чая — на этот раз чуть медленнее, будто сама не хочет, чтобы мгновение кончалось. Пар поднимается, лёгкий и тёплый, и на секунду будто прячет её лицо в мягкой дымке.

Она подходит к окну, отодвигает край занавески — совсем чуть-чуть, чтобы не впустить холод, а только лунный свет. Луна нынче убывающая, тонкая, словно кто-то аккуратно стёр краешек серебряного круга. Она висит высоко, спокойная и тихая, будто тоже бережёт эту домашнюю тишину.

Хозяйка стоит у окна, прижимает чашку к ладоням, греет пальцы. Смотрит на Луну и думает: вот ведь как бывает — день крутился, спешил, что-то требовал, а сейчас всё вдруг стало на свои места. Даже усталость теперь не колючая, а мягкая, будто плед, в который хочется завернуться.

За спиной, в кресле, по-прежнему уютно сопит Буся. Из спальни доносится тот самый лёгкий шорох — наверное, ветерок снова тронул осенний букетик. И хозяйка улыбается, совсем тихо, одними уголками губ.

— Ну вот, — шепчет она, будто и Луне, и комнате, и самой себе. Теперь всё хорошо. День прошёл, и слава Богу!