Скрипка и футляр

  Их вместе создал великий мастер — в тот год, когда осень в его городе была особенно тихой и мягкой, а в воздухе мастерской витал смешанный запах пихтовых, грушевых и кленовых стружек. Ещё вкусно пахло из маленького бочоночка. В нём был светло-жёлтый лак, сделанный из смолы, с бронзоватым оттенком. Правда, его точный состав и рецепт приготовления не был никому известен.

  Скрипка вышла из рук маэстро на свет лёгкой, будто сотканной из чистого, небесного звука, с плавными корпусными изгибами, в которых угадывались женские силуэты и профили. Футляр же, сделанный из ели, получился строгим, выдержанным, надёжным, словно маленький крепкий дом: внутри — лучший бархат, по краям — крепкие, профессиональные стыки, а в самой древесине — скрытая тихая сила, способная выдержать и дорогу, и время.

   Они начали свой путь вместе. Скрипка бесподобно блистала в руках выдающихся скрипачей на концертах в лучших залах Европы: под высокими сводами, где игривый хрусталь люстр ронял кокетливые блики преломлённого им света на одинаковые ряды бордово-бархатных кресел. Она пела так, что публика надолго восторженно замирала и, взрываясь, неистово рукоплескала этому чуду.

  А футляр терпеливо ждал на полу в тени кулис, на диванчике в углу гримёрной, в руках нетерпеливого антрепренёра, на столике в коридоре. Незаменимый — он всегда был рядом невидимым ангелом-хранителем. Он оберегал её от непогоды, когда экипаж трясся по булыжникам. Защищал от сырости в портовых городах. Предохранял от жары в южных гостиницах и от ледяного ветра на горных перевалах. Он умело сглаживал перепады температур, не пускал внутрь пыль и влагу, стоял на страже её тишины и покоя между концертами. И это всех устраивало. Каждый делал то, что умел и к чему был предназначен.

  Но шли века. Скрипку реставрировали — не раз, бережно, вдумчиво и с любовью. И каждый раз футляр оставался с ней: он видел, как мастера осторожно подклеивают деку, как обновляют лак, как возвращают её чарующий голос. Он был её верным спутником, её тихой крепостью-пристанью.

  Однако, время меняет даже тех, кто создан для вечности. Скрипка, давно привыкшая к овациям, к восхищённым и подобострастным взглядам и к тому, что весь мир крутится вокруг её звучания, начала смотреть на футляр иначе. Ей казалось, что он стал старомодным, тяжёлым, ненужным. Ни разу не обновлённый, он пах затхлым, как ей казалось, прошлым, а она хотела яркого и искромётного будущего.

  В один день, когда футляр, заметно рассохшийся от долгих дорог и бессонных ночей в холодных вагонах и издал звук треснувшего дерева, скрипка заявила окружающим: «Я больше не хочу быть с ним. Можете  его отреставрировать, но не для меня. Я буду жить без него, мне можно найти более современный вариант». И, будто стыдясь его неподобающего вида, она не разрешила чинить его рядом с собой. Просто забыла о его существовании.

  Прошло время. Футляр всё же продали через аукцион. Дорого, потому что в нём чувствовалась истинная история и выдающаяся работа великого мастера. Его купили с уважением и благоговением: его же создавала рука одного из великих! Привели в порядок: подклеили, подтянули, обновили бархат. И он снова стал красивым и надёжным домом — только теперь для другой скрипки того же мастера. И он хранил её преданно, как умел: в дороге, в паузах между репетициями, в ожидании первого звука.

  А что старая скрипка? Та самая, первая...

  Она быстро привыкла к свободе. Или сделала вид, что привыкла. Частенько лежала у пылающего камина — чтобы согреться после концерта на морозе. Ей приходилось играть на улице в дождь, потому что публика требовала «ещё!». Играла в промёрзших залах, где пальцы скрипача-виртуоза едва сгибались. Надо же было угодить капризам тех, кто оплачивал её игру. В это время никто не берег её: ни жар огня, ни капли дождя, ни холод.  Не было никого, кто тактично останавливал бы: «Осторожно. Тише. Тебе нужен покой».

  Со временем лак потрескался, дерево рассохлось. Клей пришёл в негодность. В деке появились трещины, которые не спрятать лаком. Корпус стал хрупким, голос — надтреснутым и фальшивым. Конечно, её пытались спасти, отдавая на реставрацию. Но лучшие мировые мастера качали головами: реставрация была бы слишком дорогой и хлопотной, а результат — непредсказуемым. Ни один из них не хотел браться за эту работу всерьёз. Да и секрет состава лака, который резонировал с деревом, был утерян.

  И вот, спустя многие годы, в одном музее под толстым стеклом витрины рядом оказались две скрипки одного мастера в футлярах. Один из них — старый, видавший века, отреставрированный, спокойно-умиротворённый, будто знающий цену тишине. В нём лежала другая, внешне безупречная скрипка, которую он приютил и оберегал. А рядом, в нестаром, более современном, лежала старая скрипка: красивая, но безнадёжно повреждённая, с трещинами, похожими на морщины. Внешне всё ещё была прекрасной, но уже никогда она не смогла бы спеть так, как прежде.

  Старенький, седой смотритель музея иногда, шаркающими шагами пересекая зал, останавливался возле этой витрины и тихо говорил посетителям, стоящим у этой витрины: «Иногда самый важный — не тот, кто поёт красивее всех. Самый важный — кто бережёт твой звук, пока ты поёшь».