Секретные архивы и эволюция взглядов Пушкина

Эволюция взглядов Пушкина после работы в секретных архивах


В 1833 году Пушкин получил прямой доступ к святая святых — делам Тайной экспедиции Сената и архиву Военной коллегии, став первым частным лицом в истории России, допущенным к следственным протоколам пугачевцев.
В архивных папках поэт обнаружил не схематичную картину «бунта черни», а системную катастрофу империи:

• Тотальный паралич власти на местах: В 1773–1774 годах до трети европейской части империи оказалось вне правительственного контроля. Воеводы бежали, бросая гарнизоны, чиновники прятались, а регулярные армейские части сдавались повстанцам без боя.

• Массовая поддержка восстания: Пугачева поддержали не только казаки и беглые крестьяне, но и башкиры, калмыки, татары, а также рабочие уральских заводов, отливавшие для мятежников пушки и ядра.

• Переписка Екатерины II с военачальниками: Пушкин читал тайные рескрипты императрицы к генералам Бибикову, Панину и графу Петру Салтыкову. В этих письмах не было ни капли придворного бахвальства: Екатерина осознавала, что империя висит на волоске, а падение Москвы открыло бы мятежникам путь на Петербург.

Работа с архивными первоисточниками разрушила юношеский максимализм Пушкина образца 1822 года, когда он клеймил императрицу как коварного деспота. Поэт перешел на позиции зрелого исторического реализма.


Признание железной государственной воли

 В «Истории Пугачева» Пушкин показал, что Екатерина II проявила бесстрашие и хладнокровие, когда столичная знать впала в панику. Она лично координировала переброску войск с турецкого фронта, объявила себя «казанской помещицей» в знак солидарности с разгромленным дворянством Поволжья и не пошла на попятную перед угрозой анархии.


Рождение реформы 1775 года: Пушкин увидел прямую причинно-следственную связь между восстанием и «Учреждениями для управления губерний» 1775 года. Пугачевщина доказала несостоятельность гигантских, неуправляемых петровских губерний. Екатерина мгновенно сделала оргвыводы: разукрупнила губернии, создала сеть уездных судов, полицию и дворянские опеки, создав дееспособную административную вертикаль на местах.

Изучение секретных архивов превратило Пушкина из критика-обличителя в глубокого государственного мыслителя: он увидел в Екатерине II правительницу, спасшую Россию от погружения в хаос гражданской войны и сумевшую извлечь из катастрофы уроки для укрепления институтов государства.



Интересно, что эволюция взглядов Пушкина на Михаила Богдановича Барклая де Толли — это точный слепок его переосмысления Екатерины II. Пушкин проделал путь от поверхностного разделения уличных предрассудков толпы к глубокому постижению трагического    величия государственного деятеля и стратега, спасшего армию и страну.

Ранний период: эхо дворянского ропота 1812 года

В юности и ранней молодости Пушкин находился под обаянием той мифологии 1812 года, которую создало московское и петербургское дворянство, ненавидевшее Барклая за «немецкую фамилию» и отступление в глубь страны. В армии и высшем свете фамилию военного министра язвительно рифмовали с изменой («Болтай да и только»), обвиняя его в трусости.

В ранних набросках X главы «Евгения Онегина» (создававшихся в 1829–1830 годах) Пушкин зафиксировал это настроение общества без прикрас:

«Гроза двенадцатого года
Настала — кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский бог?
Но бог помог — померк надменный...»

Здесь Барклай еще стоит в одном ряду с безличными факторами — «зимой» и стихией, а в черновых строфах поэт и вовсе транслировал народную обиду за сдачу древней столицы:

«И чайный шумит самовар...
Роптали на Барклая...
Уж Кутузов назначен...»

Пушкин с юношеской пылкостью отдавал пальму первенства народному ополчению и Кутузову, видя в первом главнокомандующем лишь холодного исполнителя чужой воли.
Перелом: Военная галерея Зимнего дворца и стихотворение «Полководец» (1835)

К середине 1830-х годов, углубившись в архивы эпохи Александра I, стратегические карты 1812 года и мемуары участников кампании (включая свидетельства генерала Ермолова и Дениса Давыдова), Пушкин осознал грандиозность подвига де Толли: именно Барклай разработал скифский план заманивания Наполеона, сберег регулярную армию под Смоленском и принял на себя всю ненависть двора и солдат, зная, что поступает верно.


Результатом этого потрясения стало стихотворение «Полководец», написанное после посещения Военной галереи 1812 года в Зимнем дворце:


«У русского царя в чертогах есть палата:
Она не золотом, не бархатом богата...
Толпою тесною художник поместил
Сюда начальников народных наших сил...
Но в сей толпе суровой
Один меня влечет печальный и безмолвный.
Его не знает мир; и взор его холодный
Не оживлен лучом победы благородной.
О вождь несчастливый! Суров был жребий твой:
Все в жертву ты принес земле тебе чужой.
Непроницаемый для взгляда черни дикой,
В молчанье шел один ты с мыслию великой...»


Пушкин не просто оправдал полководца — он возвел его драму на уровень античной трагедии: человек, спасший державу ценой собственного доброго имени, добровольно отдавший плоды своей гениальной стратегии сменившему его Кутузову:

«И миг, когда твой бег, блестящий и победный,
Померк, и старец наш, владыка седины,
Принял венец побед и лавры тишины...
О люди! жалкий род, достойный слез и смеха!
Жрецы минутного, поклонники успеха!»


Буря в высшем свете и ответная статья «Объяснение» (1836)


Публикация «Полководца» в пушкинском «Современнике» (1836, № 3) вызвала взрыв негодования у патриотически настроенной элиты. Родственники и почитатели Кутузова, генералы и критики обвинили Пушкина в «оскорблении национальной святыни» — памяти светлейшего князя Михаила Илларионовича.
Пушкин не стал отступать и написал развернутую историософскую статью «Объяснение» (опубликованную в том же «Современнике»), где выступил как профессиональный военный историк:

• Восстановление исторической справедливости: Пушкин прямо указал, что Барклай де Толли нес на себе тяжелейшую часть войны — отступление до Царева-Займища:

«Отступление, начатое Барклаем, было столь же необходимо, как и спасительно. Оно требовало неизмеримого мужества и самоотвержения, ибо соединяло в себе стыд кажущейся слабости с опасностью действительной».

• Развенчание обвинений в «немецком происхождении»: Пушкин резко одернул критиков, упрекавших полководца в чуждости России, напомнив, что род Барклаев служил империи верой и правдой и сам Михаил Богданович был русским генералом до мозга костей:
•
«Барклай, не будучи русским по происхождению, был русским сердцем и делом... Он жертвовал славой ради блага отечества, презирая клевету толпы».


• Оценка Кутузова без умаления Барклая: Пушкин подчеркнул, что назначение Кутузова было психологически неизбежно (армии нужен был русский по духу старец-символ), но сам Кутузов лишь следовал выработанной Барклаем колее:
«Кутузов один облечен был народной доверенностию... Но Барклай посеял то, что пожал Кутузов».


Общий знаменатель: зрелость исторического взгляда Пушкина

И в случае с Екатериной II, и в случае с Барклаем де Толли Пушкин прошел одинаковую внутреннюю эволюцию:

• Первый этап (юность): Доверие эмоциональным штампам и оппозиционной риторике своего дворянского круга (Екатерина — «лицемерный деспот», Барклай — «немец, сдавший Москву»).

• Второй этап (архивы и факты): Постижение масштаба вызовов, стоявших перед лидерами, и признание того, что реальная государственная необходимость часто идет вразрез с сиюминутными ожиданиями публики.


• Итог: Пушкин осознал, что высший подвиг государственного деятеля в России — это готовность принять на себя бремя непонимания и ненависти современников ради спасения державы и будущих поколений.