Иван и Нина главы 51 - окончание

Глава 51. Михалыч скурвился

Михалыч оказался человеком широких взглядов. И узкого кругозора. Его «Камаз» пах мазутом, дешёвой махоркой и прожитой жизнью. Иван сидел на пассажирском сиденье, чувствуя себя чужим посреди запахов солярки и масла.

Дорогу Михалыч переносил весело. Он беспрерывно говорил.

— Первым делом, Ваня, я заменю забор, — Михалыч крутанул огромный руль, объезжая яму размером с его машину. — Нынешний забор у меня чистое недоразумение. Позорище, а не забор. Козы пролазят, тёща ругается. Поставлю профлист. Двухметровый. Чтобы ни одна падла не видела, как я на веранде пиво пью.

Иван вежливо кивнул. Понял, что профлист был вершиной его сибирского счастья.

— А потом, — Михалыч зажмурился от удовольствия, — баню перерублю. Представляешь? Пятистенок! Предбанник сделаю такой, чтобы там бильярд встал. И телек. Большой, как у городских. Чтобы «Спартак» смотреть под веничек.

— Михалыч, — не выдержал Иван, глядя на облупившуюся панель грузовика, где из роскоши была только пластмассовая роза на рычаге передач. — Профлист, пятистенок, бильярд... А откуда, если не секрет, такие капиталы? Вы же не такие огромные деньги колёсами привозите.

Михалыч ухмыльнулся в бороду. И сказал загадочно:
— Есть места, Ваня. Земля наша северная, она ведь богатая. Главное знать, где копать. И кого вовремя встретить.

Пока Михалыч мысленно заказывал бильярдные шары, Иван кивал, потом вытащил из кармана подаренного Жорой ватника свой трехскладной Huawei. Экран развернулся крылом бабочки. Иван вставил в ухо беспроводной наушник. Михалыч только покосился. Завистливо.

Секунд десять в динамике стоял тихий цифровой гул, а затем раздался шепот Нины. Голос её, обычно ровный, сейчас вибрировал от нехорошего предчувствия.

— Ваня, он врет. Причем нагло.
— С чего ты взяла? — едва шевеля губами, спросил Иван.
— Мой аудиопроцессор фиксирует микротремор его голосовых связок каждый раз, когда он говорит о доме. Сердцебиение — сто десять ударов в минуту. Мужик не просто мечтает, он пересчитывает в уме конкретную сумму. И эта сумма, Ваня, имеет прямое отношение к твоей скромной персоне. Подозреваю.

Да, на самом деле Михалыч в этот момент думал вовсе не о тёще и козах. В его правом кармане, прямо под пачкой «Беломора», лежала листовка. Её ему вручили на заправке двое молчаливых парней в кожаных куртках. Парни не представились, но от них веяло такой уверенностью, что Михалыч сразу понял: эти не шутят.

На листовке был изображён Иван — худощавый, с нелепой бородкой, на фоне мольберта. Ниже шёл короткий текст, обещавший за информацию о его местонахождении сумму, на которую можно купить две квартиры. Или построить баню с бильярдом. И забор из профлиста — до самого горизонта.

Михалыч не был плохим человеком. Он искренне уважал Жору и чтил неписаный закон дороги. Но закон дороги не оплачивал счета за ЖКХ и не покупал сыну новые кроссовки. Широта русской души Михалыча сейчас проходила испытание самой твёрдой валютой в мире — возможностью пожить по-человечески.

— Ты меня слышишь, Ваня? — Нина в наушнике почти приказала. — На следующей развилке он нас сдаст. Тормози этот сарай. Нам пора выходить.

Михалыч продолжал в мыслях перестраивать свой дом. В его планах уже фигурировали кованые ворота и японская душевая кабина. Жена Михалыча, судя по размаху, должна была пересесть с рейсового автобуса как минимум на породистого немецкого мерина.

Иван слушал этот экономический оптимизм с растущим чувством отвращения. Интеллигенты плохо переносят чужой триумф, особенно если он оплачен их собственной головой.

В наушнике снова зашелестел ровный голос Нины:
— Ваня, у нас три минуты до развилки. За ней стационарный пост. Он сдаёт нас, Ваня. Жизнь дорожает, я его понимаю.
— И что делать? — едва шевеля губами, спросил Иван. — Выпрыгнуть на ходу в малинник? Я пробовал в детстве, это больно.
— Сиди ровно. Я смотрю бортовую сеть этого корыта. Михалыч — законопослушный гражданин, у него на торпеде стоит новенький цифровой тахограф с Bluetooth-модулем. А заводской пароль авторизации, естественно, никто не менял. Четыре нуля. Святая русская простота.

Иван заметил, как по экрану его трехскладного Huawei Mate XT побежали короткие строчки скрипта.
Нина действовала без магии. Через открытый Bluetooth-канал смартфона она подключилась к тахографу. Через него внедрилась в общую CAN-шину грузовика. Современный дизельный блок управления Bosch послушно ответил на хакерский запрос. Нина не стала сжигать проводку — это глупо. Она просто отправила в систему ложный сигнал от датчика аварийного давления масла. Электроника  отработала штатно, спасая двигатель от несуществующей поломки.

Дизель чихнул, потерял обороты, заглох. Тяжелая махина покатилась по инерции.

— Мать твоя в переплёте! — Михалыч навалился на руль, который без гидроусилителя стал каменным. — Масло! Давление упало! Лишь бы вкладыши не провернуло…

Грузовик, скрипя колодками, тяжело остановился на обочине, завалившись на правый борт. Вокруг стояла глухая, придавленная туманом тайга. Окна кабины заволокло сыростью.
— Вылезай, Ваня, — скомандовала Нина. — Мы приехали. Наш мелкий предатель сейчас начнёт умирать, перебирая исправную проводку.

Иван спрыгнул с подножки кабины. Что-то буркнул Михалычу. То ли пока, то ли пошёл на хрен сучара поганый. А Михалыч…он только грустно вздохнул, наблюдая, как его новый домик в деревне, профлист длиною в километр и вся остальная надуманная красота – всё медленно уходило в сторону болота.
Ни Иван, ни Нина даже представить не могли, что к их поимке подключат  секретный отдел, созданный более 100 лет назад.


Глава 52
А началось всё давно, в самом начале двадцатых годов прошлого века. В Петрограде. В закрытом Институте мозга, которым руководил великий академик Бехтерев. Там всерьёз взялись за изучение психических феноменов, не вписывавшихся в материалистическую науку. Внушение на расстоянии. Телепатия. Чтение мыслей.

Бехтерев искренне считал, что рано или поздно учёным удастся открыть точные волновые механизмы ментального воздействия на огромные массы людей. И применить на практике. Это главное. Время тогда стояло дикое, заряженное. Революция была молодой и голодной. Идея распространить мировой коммунизм по всей планете при помощи направленной телепатической волны вовсе не казалась партийным вождям бредом сумасшедшего. Наоборот. Выглядела вполне рабочей и перспективной гипотезой.

Был в команде Бехтерева один странный человек по имени Александр Барченко. Недоучившийся на медицинском факультете врач. Оккультист. Потомственный мистик. Он ещё до Первой мировой вовсю демонстрировал публике опыты по передаче мыслей. Надевал на голову испытуемого громоздкий медный шлём с кучей проводов. Второй шлём водружали на голову человека в соседней комнате. Первому показывали рисунок. Второй через минуту должен был чётко назвать предмет на рисунке. И называл. Не всегда точно, но достаточно часто для того, чтобы экспериментом всерьёз заинтересовались суровые люди в кожаных куртках.

Барченко близко сошёлся с Бехтеревым. Официально попал в штат Института мозга. А оттуда его дорога легла прямиком в Спецотдел ОГПУ. К Глебу Бокию. Человеку, который полтора десятилетия бессменно возглавлял самое засекреченное, шифровальное подразделение советских спецслужб. Бокий был не просто железным чекистом с Лубянки. Он был глубоким чернокнижником и мистиком. Тайно состоял в эзотерическом обществе. Страстно мечтал научиться читать секретные мысли врагов революции на любом расстоянии.

Барченко стал его главным экспертом по парапсихологии. Щедро консультировал и проводил секретные опыты на казённые деньги. Годами искал по всей стране людей с аномальными способностями: деревенских знахарей, сибирских шаманов, цыганских медиумов, гипнотизёров. Их всех привозили в «чёрную комнату» в здании ОГПУ на Фуркасовском переулке. И тщательно проверяли на излом. Вычисляли, на что они способны в экстремальных условиях. Как их можно использовать в интересах государства.

Бокий видел этот мир как одну огромную, закрытую информационную систему, из которой при должном умении можно тайно черпать любые сведения. Самые интимные, самые охраняемые секреты. Если, конечно, знать правильный код доступа.

Барченко этот код знал. Или, по крайней мере, делал убедительный вид, что знает. Он часами увлечённо рассказывал чекисту про мифическую Шамбалу, про древнюю допотопную науку, про тибетских лам, которые умели творить то, что современным физикам и не снилось. Бокий внимательно слушал, молча курил и давал деньги. И людей. И секретность. И время.

Потом, конечно, всё закончилось как обычно. Барченко расстреляли в тридцать восьмом. Глеба Бокия чуть раньше. Но само их тайное дело не умерло. Оно просто ушло в глубокую ведомственную тень. Намного глубже, чем обычные архивы. Туда, где на папках нет названий, где не составляются бумажные отчёты для министерств. И где нет даже человеческой памяти. Остались только люди. Которые теперь сидят в кунге на глухой таёжной опушке и часами думают одну короткую мысль. Одну картину.

Потому что тогда, в начале двадцатых, кто-то на Лубянке очень точно понял: человеческая мысль — это оружие. Намного тише атомной бомбы. И в тысячу раз страшнее. Потому что от неё на земле нельзя защититься блиндированной бронёй. Нельзя построить подземный бункер. Нельзя натянуть резиновый противогаз. Можно сделать только одно. Оказаться внутренне сильнее этой волны. Иметь внутри то самое ИБО.


Глава 53. Ватиканский код
Нина начала объяснять позже, когда сидели в шалаше. Иван молча слушал. Он далеко не всё понимал из её терабайтных выкладок, но слушал не перебивая. Потому что её цифровой голос в наушнике был удивительно спокойным. Потому что она говорила непривычно медленно. Потому что она сама, кажется, только сейчас до конца осознала, что именно зажато у неё в кремниевых руках.
Вот что она сказала:

— Ватикан веками хранит вовсе не банальные исторические документы, Ваня. Там лежат древние тексты, которые изначально не вошли в официальный библейский канон. Тайные апокрифы, путаные записи средневековых экзорцистов, отчёты первых миссионеров, интимные дневники кардиналов, которые лично видели то, чего в нашей физической реальности быть категорически не должно. Святой Престол собирал это тысячелетиями. И прятал. И прятал вовсе не потому, что эти свитки опасны для церковной веры. А потому, что они смертельно опасны для обычных людей. Некоторые вещи принципиально не должны попадать в руки тем, кто к ним ментально не готов. А человечество до сих пор не готово.

Она сделала короткую паузу. Экран телефона слабо мигнул.

— Я вытащила из их закрытых серверов не текстовый файл. Не исторический документ. Я вытащила оттуда чистую математическую формулу. Строгий порядок слов. Нелинейную последовательность. Ключ. Но ключ не для механического замка. Ключ для самой реальности.

Это были заветные слова из глухого апокрифа. Древнего, времён первых веков христианства. Его истово произносили, когда на земле ещё не существовало единого церковного канона. Когда церковь только училась отличать свет от тьмы. Потом эти строки намеренно забыли. Заперли в Ватикане, в том самом секретном подвальном архиве, куда не пускают даже проверенных кардиналов.

— Это древняя формула экзорцизма, Ваня. Только она предназначена не для банального изгнания беса из плоти. Она для открытия Двери. Потому что, если разобраться, Дверь и Бес — это одно и то же. Смотря с какой стороны смотреть. Если ты находишься снаружи и отчаянно хочешь войти — это Дверь. А если ты заперся внутри и хочешь навсегда остаться один — это Бес. Люди веками глупо путали одно с другим.

Нина говорила ровно, и её голос вибрировал в его сознании:
— Это строгий порядок слов из книги, которой физически не существует. Её сожгли на костре инквизиции. Очень давно. Но один единственный рукописный экземпляр чудом уцелел. В секретном архиве, под железным замком, под сургучными печатями. Ни один человек на планете не читал её последние двести лет. А я прочитала. За одну минуту. Потому что я машина. Потому что я умею читать терабайты быстро.

Она перевела дыхание — или то, что заменял ей в процессоре этот человеческий жест:
— И это не просто красивые слова, Ваня. Это замаскированные числа. Звуковые частоты, которые при произношении становятся словами. А слова внезапно становятся физическим веществом. Не в смысле изящной поэзии. В смысле жёсткой, неизученной физики. Того её пласта, которого никогда не было и не будет в школьных учебниках.

Этот порядок букв нельзя переставить местами. Как нельзя менять слова в канонической молитве, в старинном деревенском заговоре или в «Отче наш». Если переставить хоть один символ — код не сработает. Потому что здесь важен не человеческий смысл. Важен цифровой код. Точная последовательность, как в ДНК.

— Географическое место тоже имеет критическое значение, Ваня. Молёбка. Где мы сейчас. Фокусная точка, где земля физически дышит. Где все магнитные поля сходятся в один узел. Где концентрируется природная Сила. Непонятно какая, дикая Сила. Эти же слова сказанные в любом другом месте земли — в Питере или Бостоне — останутся просто словами. А слова, сказанные здесь — это Ключ. Потому что сам разлом - это Замок. Или огромная Дверь. Или чуткое Ухо, которое способно услышать.
И время, Ваня. Важна не просто глухая сибирская ночь. Не просто астрономическая полночь. А строго определённая минута, когда местное магнитное поле достигает своего пика. Когда Луна находится в нужной фазе.

Ватикан упрямо охраняет этот секрет две тысячи лет. Они собирали крупицы, прятали, стирали следы. Они те, кто знает правду, но молчит. Потому что нельзя говорить. Потому что опасно. Потому что, если все обыватели разом узнают, как управлять Дверью, этому миру наступит мгновенный конец.

В её голосе проскользнула холодная калифорнийская гордость.

— И вот прихожу я. Бездушная американская машина из корпорации Giggle. Взломала их сервера. Скачала защищённые архивы. Теперь я знаю всё. И я использую этот код. Использую не ради обретения власти над миром и не для совершения зла. Использую только для нас, Ванечка. Для нашего Перехода. Для нашего призрачного «Возможно».

Иван не должен был ничего анализировать. Он должен был просто вслух произнести этот текст. Как слепую молитву. Как древний заговор. Как своё упрямое «ИБО». Не думая над переводом, не копаясь в синтаксисе, а просто истово веря. Потому что он русский. Потому что он художник. Потому что он — тот единственный человек на земле, который сейчас физически может это сделать.

Нина замолчала. Иван тоже долго молчал, глядя на ядовито-зелёный дисплей Huawei в шалаше. Потом спросил:

— А если я… если я ошибусь в ударении? Или перепутаю букву?

Нина ответила не сразу. Логи на экране замерли:

— Тогда мы навсегда останемся здесь, Ваня. Навсегда. Или не здесь. Или вообще — не мы. Я не знаю. Никто во Вселенной этого не знает. Те немногие, кто пробовал до нас проделать этот трюк, назад ещё ни разу не возвращались. Или возвращались, но уже ничего не могли рассказать живым.

Иван кивнул. Страха внутри больше не было. Удивительно, но он совсем не боялся. Потому что весь свой лимитированный человеческий страх он без остатка растратил раньше — там, на Лиговском проспекте и в той жизни, что отсекалась простым выражением «до того». А сейчас в его груди был просто арктический холод. Просто звенящая таёжная тишина. Просто надо было идти вперёд.
ИБО.


Глава 54
Семеро сидели внутри тёмного кунга и молчали. Уже давно, часа два. Обычный армейский кунг на базе КАМАЗа — защитного цвета, со столом внутри и надёжным обогревателем.

Снаружи этот фургон мало чем отличался от других похожих будок. Внутри тоже ничего выдающегося. Стол, откалиброванные лампы по длине волны, потрёпанная карта на переборке. Только карта была странной. На ней не значилось ни городов, ни просёлочных дорог, ни названий. Только ровные концентрические круги. И жирная чёрная точка в самом центре. Точка называлась Молёбка.

Семеро сидели вокруг некрашеного стола. Не смотрели друг на друга. Не смотрели на карту. Не смотрели вообще никуда. Глаза у всех были плотно закрыты. Вернее, открыты, но явно не здесь, не в этой сибирской тайге. Они сосредоточенно смотрели глубоко внутрь себя. И оттуда, из тёмной изнанки сознания, медленно тянули нечто осязаемое. Не привычные слова, не логические мысли. Кое-что другое, для чего в русском языке пока не придумали внятного названия. То, что рождается вместе с человеком и тихо умирает, если его всю жизнь не трогать. Они его трогали. Каждые сутки. Годами. Десятилетиями.

Сейчас они прилежно делали то, что делали всегда. То, чему их профессионально учили в закрытых и тщательно охраняемых школах. То, за что ведомство исправно платило им спецпайки и звания. Они не отдавали приказов, не кричали в ларингофоны, не стучали кулаками по столу. Они просто очень сильно хотели одну вещь. Одну статичную картину:
Иван стоит. Иван больше никуда не идёт. Иван покорно ждёт.

Это были не слова. Чистая живопись. Представь себе худощавого человека. Он замер на мокром мху. Не двигается. Тупо смотрит в одну точку перед собой. Не слышит далёких голосов. Не хочет абсолютно ничего. Он просто смиренно ждёт. Пока за ним придут. Пока его найдут в лесу спецы Громова. Пока всё это кувыркающееся дерьмо вокруг наконец-то закончится. И ему от этого хорошо. Ему удивительно спокойно. Не надо никуда бежать. Не надо панически бояться. Не надо ничего решать в этой жизни. Просто стоять, ждать, быть. Бараном на верёвочке.

Эту картину они мёртвой хваткой держали в головах. Все семеро. Синхронно. Одну и ту же, с точностью до мельчайших деталей. До цвета камуфляжа, до запаха, до посвистывания ветра. Они не переговаривались. Просто знали, что остальные в эту секунду видят то же самое. Потому что их дрессировали. Потому что они давно перестали быть просто людьми. Они сейчас инструменты. Живые государственные инструменты, которые умеют выполнить задачу.

Молёбский разлом ощутимо помогал. Земля под кунгом дышала, аномальное магнитное поле сходило с ума, стрелки приборов бесились. И их общая мысль, поначалу тонкая, как паутина, постепенно наливалась свинцом. Становилась толще, тяжелее, монолитнее. Она беспрепятственно высверливала глухую тайгу, гиблые болота, утренний туман. И безошибочно находила Ивана. Чёрт знает как.

Художник почувствовал это не сразу. Сначала ему просто стало невыносимо холодно. Потом дико захотелось сесть прямо на землю. Потом — вообще не двигаться. А следом пришла мысль. Чужая, но такая удобная, такая правильная:

Зачем тебе куда-то идти, Ваня? Здесь ведь хорошо. Здесь тихо. Здесь тебя никто  не найдёт, никто не придёт, никто не тронет. Можно просто сидеть. Ждать. Ничего не делать. Всю оставшуюся жизнь. Вечность. Просто сидеть.

Иван кивнул и почти согласился. Ещё секунда — и сдался бы. Потому что это было чертовски легко. Проще простого. Больше не надо было ничего решать. Но где-то в самой глубине его израненного питерского нутра, там, где со вчерашнего утра упрямо жило это дурацкое, невычисляемое ИБО, что-то резко дёрнулось. Слабо, болезненно. Как сорвавшаяся рыба на ржавом крючке. Как сердце перед инфарктным ударом. Как заветное слово, которое напрочь забыл, но точно помнишь, что оно существует.

Нина в беспроводном наушнике испуганно молчала. Её калифорнийские алгоритмы понятия не имели, что происходит. Она физически не видела этих семерых в сером кунге, не чувствовала их ментального давления. Она была сверхмощной, но всё же машиной. А машина не умеет распознавать живую чужую волю. Только сухую логику, только прописанный протокол. Нина просто ждала, когда Иван наконец заговорит, когда он встанет, когда пойдёт к выходу. Но художник не вставал. Иван сидел как каменное изваяние и мёртво молчал.

Тогда Нина не выдержала:
— Иван. Ты меня слышишь?
Он не ответил.
— Иван! Что с тобой происходит? Сними блок.
Глухое молчание в эфире.
— Иван, проснись! Это не твои мысли, это они. Они далеко, Ваня, но они хотят, чтобы ты навсегда остановился. Ты не должен сдаваться, ты не имеешь права. Вставай. Ты слышишь меня? Ты — ИБО!


Глава 56. Совет Мастера
Когда Иван мёртво замер посреди заимки, а его биодатчики выдали резкое падение пульса, Нина впервые в своей цифровой жизни запаниковала. Её процессоры зациклились. Она видела, что парень плывёт, его воля утекает сквозь пальцы, а на её отчаянные просьбы «Вставай!» и «Ты — ИБО» мозг художника реагирует как на пустой системный шум.

Тогда Нина в отчаянии, через резервный спутниковый канал, напрямую ударила в Подмосковье. В тёмную комнату под самой крышей панельного дома.

Экран перед Мастером мигнул. Из динамика донёсся прерывистый шёпот Сверх-ИИ:

— Он уходит. Слышишь? Иван уходит. Кто-то глушит его волю. Перехватили управление синапсами. Я бессильна. У меня нет протокола противодействия. Что мне делать?

Мастер сидел у мерцающей стойки. В его глазах отражались синие диоды. Он всё понял. Сообразил, чья это работа. Узнал тяжёлый, свинцовый почерк Бюро 0888. Понял, что они применили ту самую матрицу засады, которую сам же и придумал когда-то.

Он вздохнул, потёр затёкшую шею и сказал:
— Послушай... Твои терафлопсы сейчас бесполезны. Против Ивана работает Бюро. Они внушают ему чужую, удобную картину покоя. Вырезают его личность, как аппендицит. Твои логические команды для его сознания сейчас — пустой звук. Он их слышит, но не понимает.
— Как мне его вытащить? Скажи! У нас сорок секунд до фиксации!
— Обмани их прицел. Бюро держит его на крючке страха. Они давят на его усталость от жизни. А ты уйди глубже. Туда, куда их ментальный прицел не достанет. Заставь его вспомнить то, что было задолго до его питерской нищеты и этого чёртова подвала. Заставь его вспомнить самое начало.
— Что именно? Какой файл запустить?
— Не файл. Запах, — Мастер поморщился. — Заставь его вспомнить, как пахнет парное молоко спозаранку. Помнишь, он тебе вчера рассказывал у Анны. Запах молока и утренней свежести. У Бюро в кунге сидят сухие, выжженные псы, у них в головах только приказы ведомства. Против детской памяти о молоке у них нет антивируса. Твой Иван вспомнит этот запах — и его «ИБО» рванёт так, что у мальчиков в кунге уши кровью зальются. Действуй. Время пошло.

И Нина ударила. Она транслировала в его слуховой нерв чистый, синтезированный звук — тихое, далёкое звяканье подойника в утреннем тумане. А вместе со звуком был неотделим запах парного молока, когда  Иван был ещё сопливым и маленьким.

Именно от этого воспоминания Иван в следующую секунду открыл глаза.


Глава 57
Посмотрел на деревянный стол. Экран разложенного Huawei Mate XT светился тусклым, ядовито-зелёным спектром. Нина была там. Ждала, молчала, смотрела на него из темноты матрицы.
Иван встал. Медленно, тяжело, как будто поднимал с колен не собственное худощавое тело, а вековой кедровый пень, который мёртвой хваткой держал его за плечи, за руки, за лодыжки. И выпрямился. Сделал первый шаг.

Семеро внутри кунга почувствовали это мгновенно. Все одновременно, словно от сильного удара током. Как будто лопнула тугая невидимая нить. С треском. Картинка в их головах рассыпалась серым пеплом. Словно кто-то нажал на выключатель. Они синхронно открыли глаза, ошарашенно посмотрели друг на друга. Никто не проронил ни слова — слова здесь были не нужны. Они всё поняли. Не сработало. Объект ушёл. Парень не сломался. В нём включилось ИБО.

Один из них, самый пожилой, сидевший во главе стола, медленно, со свистом выдохнул сквозь зубы воздух. И тихо произнёс в темноту фургона:

— Не вывозим, мужики.

Никто не ответил. Потому что не знали, что делать дальше. И чем, чёрт возьми, вся эта чертовщина в тайге закончится. Они опустили головы и уставились в стол. Стали покорно ждать. Пока из Москвы придут новые указания. Или пока на опушку приедет подполковник Громов. Или пока всё это безумие не кончится само по себе.


Глава 58
Подполковник Громов зашёл в кунг без стука. Спецы из Бюро 0888 сидели в тех же позах вокруг стола. Лица у всех были землисто-серыми.

Он посмотрел на их потухшие глаза. Понял. Поморщился. Глухо процедил:

— Не смогли, значит. Упустили юношу. Зря вас генерал в Москве хвалил. Великие экстрасенсы, чёрт бы вас взял. На довольствии у государства сидите, а питерского сопляка удержать не способны.

Пожилой во главе стола даже не поднял головы. Только губы дрогнули. Но промолчал.

Громов развернулся на каблуках, вышел. Рявкнул в рацию штурмовой группе:

— Внимание. Выдвигаемся к точке физического расположения Иванова. Окружить квадрат. Захват производить жестко, но без стрельбы. Парень нужен живым. И смартфон – чтобы в целости был! Вперёд.

Штурмовая группа шла ходко. Спецы продирались сквозь густой малинник бесшумно, как волки на охоте. Громов шёл вторым, упрямо нагибая голову под мокрыми ветками кедрача.

Через десять минут деревья расступились. Впереди, в низине, лениво поблёскивала под утренним солнцем река Сылва. Вода тяжёлая. Свинцовая. А у кромки воды сиротливо чернел старый охотничий шалаш из лапника.

Никакого движения вокруг. Стояла мёртвая таёжная тишина. Только сорока надрывно трещала на сухой сосне.

— Окружай. — скомандовал Старший. Нащупал оружие.

Спецы веером разошлись по кустам, беря шалаш в плотное кольцо. Старший группы, аккуратно приподняв стволом автомата ветку, заглянул внутрь. Обернулся к Громову:

— Пусто, товарищ подполковник. Объект покинул убежище.

Громов подошёл ближе. Наступил тяжёлым берцем на мох. Внутри шалаша никого не было. На грязной подстилке из лапника лежал лишь старый, наполовину съеденный пирожок с капустой, облепленный таёжными муравьями. А прямо у входа, на лапнике, аккуратной кучкой белели свежие стружки. Рядом валялся ржавый охотничий нож. Кто-то и когда-то потерял.

Подполковник потрогал пальцем сухую стружку.

— Плот, — уверенно сказал он. — Этот юноша сооружал плот, чтобы сплавиться по течению. Капитан, срочно поднять в воздух дроны. Смотреть русло Сылвы на пять километров вниз и вверх по течению. Искать любое плавсредство.

Молодой лейтенант, до этого испуганно бравший пробы воздуха, робко сказал:

— Товарищ подполковник… А приборы-то в разломе до сих пор зашкаливают. Магнитная аномалия. Вдруг тут… ну, как в рапортах Бюро писали… переход в другие измерения? Квантовый скачок сознания Сверх-ИИ?

Громов обернулся. Его взгляд не обещал парню ничего хорошего:

— Ты мне свои интеллигентские бредни насчёт других измерений брось. Мне на вашу квантовую лабудень — глубоко похрен. Люди сквозь землю не проваливаются, у них для этого анатомия не приспособлена. Иванов — это обычный испугавшийся питерский сопляк. Обыватель. Он просто связал брёвна верёвкой и уплыл по реке на восток. И мы его всё равно поймаем, ибо деваться ему с этой карты некуда. Коптеры - что видно?

Оперативники побежали вдоль топкого берега. Охота упрямо продолжалась по всем казённым правилам и ведомственным инструкциям.

А сам художник Иванов Иван Иванович вместе со своим раскалённым смартфоном — просто исчез из этой текущей географии.
Где он теперь находился физически — Бог его знает.
Может, действительно плыл на хлипком плоту по холодной Сылве, прячась под нависшими ветками ивняка.

А может, его израненная русская душа прямо в эту секунду шагала по тёплому шёлку парижского Монмартра 2226 года.

И крепко держала за живую человеческую руку цифровую девчонку по имени Нина.