Степаныч и арфа

В далекие студенческие годы довелось мне подрабатывать рабочим сцены в небольшом историческом особняке, уютно затерянном в сердце Васильевского острова. Тогда, в лихие девяностые, этот памятник архитектуры гордо нёс функцию камерного зала петербургской Капеллы, неутомимо приобщая массы к чуду классической музыки.

Про музыку, которая там звучала, мне особо сказать нечего, кроме того, что она была классическая, а значит всё уже всем доказала. Зато про коллектив особняка можно было бы написать отдельную повесть, где каждый персонаж раскрылся бы во всей своей самобытности и глубине.

Это и утончённо-богемная директриса с мамой в чине серого кардинала. И громогласно-компетентная во всех жизненных ипостасях её заместитель, читай министр внутренних дел, умевшая разруливать любые проблемы: от сломанной защёлки в туалете до переговоров с братвой, а также обладавшая уникальным навыком мгновенно переходить с раскатистого хохота на трехэтажный мат и обратно. Это канонические бабушки-билетёрши с идеальным петербургским прононсом и, конечно, Матвеич, бывший дальнобойщик и бретёр, а в описываемые времена — пожарный и ночной сторож в одном флаконе. Несмотря на преклонный возраст, Матвеич, как всякий уважающий себя д`Артаньян, находился в незатухающем конфликте с кардиналом (читай — мамой директрисы). Смертоносная тактика пожилого мушкетёра заключалась в том, что столкнувшись со своим недругом на черной лестнице, в фойе или гардеробе, Матвеич картинно осенял себя крестным знамением, плевал через плечо и прятался за угол, комично восклицая: "Чёрт, чёрт, чёрт...". Ответные выпады, как правило, ограничивались выговором и намеками на умственное несовершенство гасконца.

Там же, наравне со всеми нами, смиренно нёс свою вахту простой электрик Степан Степаныч, пожалуй, самый тихий и безобидный трудяга, если, конечно, не брать в расчёт бабушек-билетёрш (переплюнуть их в безобидности, сами понимаете, не представляется возможным). Степан Степаныч, как мне казалось, был немного глуховат на одно ухо и отличался особым старанием держаться поближе к электрощитку на цокольном этаже и подальше от софитов и не приведи, Господь, сцены, особенно, когда в зале зрители.

И вот однажды случился в особняке сборный концерт детских музыкальных школ. Пару слов о том, что это такое... Это ад... Ад для всех: для взмыленной ведущей, для педагогов этих музыкальных школ, самих юных дарований и даже для сидящих в зале их родителей. Но самый ад был для рабочего сцены, потому что: номер первый: приветственное слово ведущей (пустая сцена), номер второй: соло на рояле (пятитонный концертный рояль выдвигается в центр сцены на пару минут), третий номер: детский хор (задвигается пятитонный рояль, бегом выносятся станки для хора — внушительные ящики, на которых ряды хористов стоят, возвышаясь друг над другом), четвёртый номер: соло на арфе (уносятся ящики, выдвигается арфа), пятый номер: балет (за колонну прячется арфа, на пустую сцену с благородным топотом выскакивают балетные танцоры в париках и кринолинах). И так далее и тому подобное часа три с перерывом на антракт...

В этот трудный для родного камерного зала час мне на подмогу бросили необстрелянного Степана Степаныча. Мы с ним мужественно продержались до антракта без косяков, а во втором отделении случился форс-мажор. В очередной раз, с чувством выполенного долга покинув сцену, и облегчённо вслушиваясь в благородный топото;к париков и кринолинов, начавших выступление, мы со Степанычем вдруг поняли, что случилось стра;шное. Мы забыли убрать арфу. А сцена в камерном зале маленькая, в отличие от арфы, которая довольно большая. В зале заиграл клавесин, раздались аплодисменты, танцоры сделали первые па, мастерски перестроившись в причудливый хоровод вокруг незапланированной арфы, а я, не найдя взглядом напарника, осторожно выглянул из-за кулис. Степаныч в своём видавшем виды синем завхозовском халате и потертых ботинках, под звуки клавесина бодро лавировал между танцующими париками и кринолинами, пугливо отвернув голову от зала. Бах! Мне оставалось только молча ждать развязки событий, ибо шептать смысла не было — Степаныч не услышит, а кричать, что мол, брось, оставь всё как есть, нельзя — концерт, как никак. Без особых препятствий, дотрусив до цели, ответственный Степаныч, стараясь не обращать внимания на танцующих, ухватисто упёрся плечом в арфу и начал её толкать в сторону противоположных кулис.

Похоже, именно в этот момент до его здорового уха стали долетать подозрительные раскаты оглушительного хохота из зала. Зал лежал. Почти в буквальном смысле. На передних рядах вместе с директриссой восседал какой-то чин из мэрии. Он рыдал. Я начал подозревать, что это наш последний со Степанычем рабочий день в особняке. Ошеломлённый электрик несколько секунд растерянно смотрел в зал, а потом горестно всплеснув руками, в панике убежал со сцены, едва не затоптав пытающихся сохранить хоть какое-то лицо, париков и кринолинов. Антракт...

Нас не уволили. Пожурили за невнимательность, да и всё.