В отеле

Патриков любил свое эго. Просто обожал. Он выгуливал его на Патриках, поил шампанским, а по вечерам укладывал спать и тихо-тихо ходил на цыпочках, боясь разбудить.
В выходные он сидел где-нибудь в холле отеля, и его эго развалясь в роскошном бархатном кресле, думало о величии, о вечности, о сопричастности, о том, что в ресторане как раз таки  подают поздние завтраки и женщины, живущие здесь способны на обман.
Рядом с Патриковым сидели разные люди, они пили чай из тончайших фарфоровых чашек, и, звеня серебристыми ложками, неспешно вели беседы.
Несколько мужчин были в чалмах и походили на индийских актеров, они едва сдерживали себя, чтобы не запеть.
Несколько взрослых дам пили шампанское и Патриков подумал, что они, скорее всего театральные дивы, зашедшие перед спектаклем пропустить по бокальчику.
Один господин был в черной мантии, вероятно, чей-то посол или пресс-атташе, другой в длинной рясе с седой бородой.
У Патрикова возникла мысль, что он приглашен для освещения какого-нибудь номера, куда в скором времени заедет министр или известная набожная певунья, боящаяся вибраций, которые в спешке забыли прежние постояльцы.
Патриков улыбнулся этой изнеженной атмосфере и подумал, что именно в отелях проживают преступники, писатели, любовники, деятели искусств, ну и парочка каких-нибудь баб, которые ушли от своих мужей.
Эго Патрикова тоже хотело жить в отеле, чтобы горничная застилала ему постель, чтобы прям в номер завозили тележку с восхитительным завтраком, где под сверкающей крышкой распускаются воздушные круассаны с яйцами бенедикт и соусом голландез.
Вдруг Патриков увидел человека. Он лежал на диване, и был похож на сантехника Адыбайло. У него были черные глаза и усы, приклеенные наспех. Он вжимался в подушки, и боялся, что его обнаружат.
Патриков сделал вид, что они не знакомы, как вдруг к нему на диван подсела пожилая красивая дама и, перекидывая блестящий мех с одного плеча на другое, стала говорить о том, что она без него грустила, и что он нисколько не изменился.
- Ты такая же душка, - она сняла перчатку и погладила его по щеке. – Давай закажем шампанское…
Патриков хотел сказать, что это какое-то недоразумение, что она, вероятно, забыла надеть очки, но дама смотрела на него так нежно, так преданно, что он кивнул ей в ответ.
- Кстати, как твой французский? – дама достала из сумочки портсигар, и Патриков увидел на нем гравировку. – Ты стал еще красивее, нет-нет, не старше! – она улыбнулась и сделала знак официанту.
Патриков смотрел на ее крупные кольца, на жемчужные бусы, на загорелую еще не старую кожу и ему было страшно. Он представлял, как натирает бальзамом её больные колени, а потом разминает пятки, а потом и вовсе полощет ее вставную челюсть и чешет парик.
Он стал озираться по сторонам и увидел, как Адыбайло крадется по лестнице и, взмахивая руками, что-то хочет ему сказать.
Тем временем, официант принес шампанское, и дама приглушенно, как будто скрывая какую-то тайну, стала говорить о семи ключах, о том, что у нее подгорели вчера блины, и она разожгла камин, а в нем оказались …
Тут она прикрыла рот воротником и, боясь, что ее могут услышать стала что-то шептать, то ли об уликах, то ли о спрятанном ноже, то ли о следах на полу. Патриков склонился к ней лицом и видел, как шевелятся ее губы, как дрожит и вспыхивает на солнце изумительный синий мех, как она сжимает его руку своей рукой.
Он чувствовал, как горячо ее дыхание, как оно сладко пахнет  инжиром  и понимал, что она что-то знает, что она очень напугана и ему нужно ее защитить.
- Мне пора, - шепнула она и посмотрела на часы. – Позвони мне!
Она встала и грациозно направилась к выходу, и Патриков вдруг понял, что он больше никогда ее не увидит.