Райский сад Розалинды Спайс

Продолжение «Провинциальных бесед Розалинды Спайс».

Розалинда жила в гостинице у Провинциала уже целый месяц. Она думала, что он захочет заняться с ней сексом. Рано или поздно до этого доходили все знакомые мужчины. Но у него была молодая жена, на которую у Провинциала не хватало сил. Так что с Розалиндой он предпочитал просто беседовать.
С одной стороны, это более чем её устраивало. Тем более жила она бесплатно, и ужинали они в шикарных ресторанах. Но с другой стороны ей было немножечко обидно. Всё-таки она привыкла к обожанию и к желанию мужчин. А так она видела, что Провинциал не делал никаких намёков и поползновений. Она была старше его жены ровно на пятнадцать лет. Жена Провинциала оказалась хорошенькой и глупенькой, но впрочем довольно милой. Улыбчивой и позитивной. Рядом с ней Провинциал расслаблялся — а это, в общем, то, что нужно мужчине после тяжёлого рабочего дня: рюмка коньяка да щебетание жены.
Поначалу Розалинда была просто в восторге. Провинция, озеро, пение птиц. Она спала как убитая. Просыпалась, садилась за ноутбук и писала, писала, писала. Она писала книгу о себе — о той девочке, которая старалась быть очень хорошей, чтобы понравиться родителям, и так и продолжила быть хорошей, чтобы нравиться мужчинам. Но внутри этой девочки жили собственные демоны, которые постоянно сбивали её с пути.
Она посылала готовые отрывки издателю, и тот плакал от счастья. Ей самой нравилось то, что она пишет. Не на потеху публике, а по велению души.
Но её энтузиазм стал гаснуть. Оставшиеся в столице два её любовника особо себя не проявляли. Оба писали ей сухие сообщения раз в несколько дней. Если честно и положа руку на сердце, она ожидала совсем другого. Она ожидала, что оба прискачат, будут умолять её вернуться, уверять и клясться в любви. В её воображении оба предлагали ей руку и сердце одновременно. Но по факту они прекрасно жили свою жизнь без неё. И это ранило. И злило.
Все последнее время Розалинда металась между ними, пытаясь удовлетворить обоих. Мотивировала Роберта, а для Кострова притворялась, что хочет секса двадцать четыре на семь. Нет, Розалинда любила секс. Но она любила, когда после секса можно поговорить. Ну и вообще, когда люди на одной волне. Ей казалось, что с Костровым они на одной волне. Теперь, в разлуке, она понимала: она просто подстраивалась. Одевалась в молодёжную одежду для встреч с его друзьями, пыталась говорить на сленге, слушала популярные группы, только чтобы быть в курсе. Смотрела дурацкие сериалы на Netflix, как будто ей было больше нечего делать.
И кстати, именно от связи с молодым футболистом к ней стали приходить мысли о её собственном возрасте. Не то чтобы она выглядела хуже него или у неё были какие-то глубокие морщины. Дело в другом: она была взрослее. Не старше, а именно взрослее. Мудрее. Костров признавался ей в любви и говорил, что без неё не выживет. Пару раз она намекала, что собирается выбрать Роберта — и Костров вставал на колени, буквально плакал. Видели бы его поклонники. Но как говорят: с глаз долой — из сердца вон. И Розалинда убедилась в этом на собственном опыте.
Порой ей хотелось бросить всё и сорваться домой, чтобы доказать себе, что её всё ещё хотят, что они оба горят желанием. Но она знала, что нельзя бросать работу. По своему опыту знала: если пишется — нельзя это бросать. Муза капризна.
Но ощущение того, что она не всесильна, ранило очень сильно. В памяти всё ещё жила история с цирком: когда она укатила с бродячим цирком, а влюблённый в неё юноша ждал её целый год.
Одновременно с приходом музы пришло неприятное: она осознала, что совершенно разучилась быть одна. Её будни занимали встречи с журналистами, два любовника, работа на радио, ведение соцсетей, да и просто порой перемещение в одиночестве из бара в бар. На то, чтобы побыть наедине со своими мыслями, не хватало времени. Теперь у неё было всё время этого мира и тишина. И это пугало.
Она очень много думала, и чем больше думала, тем сильнее беспокоилась. Думала о том, что в эпоху искусственного интеллекта писатели перестанут быть нужны. Думала, что однажды вдохновение может иссякнуть навсегда, что у неё просто закончатся темы. А вдобавок она писала о своём прошлом — это тоже не добавляло энтузиазма. Она постоянно погружалась в воспоминания, и эти воспоминания пугали её, печалили, делали задумчивой. Ей было около сорока лет, на носу маячил кризис среднего возраста: тот момент, когда начинаешь перебирать свои успехи и достижения.
Розалинда много об этом думала. Несмотря на то что она была сильно занята и очень много работала, денег у неё было значительно меньше, чем у Роберта или у того же Кострова. К Роберту казалось, деньги вообще липнут: что бы он ни задумал, во что бы ни вложился — всё приносит доход. С другой стороны, он не был жадным: легко дарил ей подарки, тратился на её наряды, постоянно давал ей деньги. Розалинде не хотелось просить. Ей хотелось иметь столько денег на счету, чтобы быть свободной.
И тогда она задумалась: стала бы она встречаться с Робертом, если бы он был бедный? По всему выходило, что нет. И вообще выходило, что изначально она выбрала его из-за денег. Это печалило. Особенно после того, как он легко про неё забыл. Точнее, официально не забывал, но писал настолько сухие сообщения, что они буквально царапали. Такие сообщения не пишут любимым женщинам. Любимым пишут, что задыхаются без них, что воздух отравлен, что необходимость увидеть не даёт спать. Вот что пишут любимым. А не: «Ок, всё хорошо, жду встречи». Это пишут коллегам по работе.
Костров же писал всякий бред, по всей видимости, когда выпивал. Типа: «Детка, я скучаю по тебе». Розалинда ненавидела слово «детка». Во-первых, она была старше Кострова на десять лет. Во-вторых, деткой она, конечно, не была. И честно, это «детка» унижало её. Она даже не знала, что обижает сильнее: сухость робертовского тона или вот это «детка» от Кострова.
К тому же кризис среднего возраста — а очевидно, это был именно он — поднялся в голове и начал её доставать. Подумай, кто ты. Чего ты добилась? Что ты добилась без мужчин? Что дальше? Стоит ли рожать ребёнка? От кого? Если стоит — как потом его обеспечивать? Ну и вообще, что ты сделала за свои годы.
Выходило, что сделала она не так много. Да, у неё были поклонники, но их счёт не шёл на миллионы, так что сказать «меня знает вся страна» было бы преувеличением. Да, у неё были радиослушатели, но они не присягали ей на верность. К тому же ей казалось, что на радио она всегда немножечко лезет из кожи вон, чтобы им понравилось, чтобы они не переключались. И тогда она начала играть с собой в старую игру: а если бы я была миллионершей, чем бы я занималась?
Писала бы, однозначно. Но вот всё остальное… Была бы она с Робертом или Костровым? По всему выходило, что нет. А что она вообще с ними тогда делала, если бы не выбирала их? Вопросов было много, ответов мало. К тому же история с двумя любовниками висела в подвешенном состоянии, и надо было что-то решать. Скорее всего, надо было послать Кострова. Но и Роберт — не идеальный выбор, с его сухостью, функциональностью робота и так себе сексом.
С возрастом она с ужасом понимала: ей хочется больше околосексуальных телодвижений, чем самого секса. Ей хочется ухаживаний, долгих ужинов, бесконечных бесед обо всём на свете, прикосновений, флирта, волнительных переписок, переглядываний. Глупо хотеть всего этого, когда тебе сорок. И так хочется хотеть этого, когда тебе сорок. Но самое обидное — что всего этого не объяснить. Не Роберту, скупому на эмоции. Не молодому футболисту Кострову, который бы просто не понял, что ей нужно. Потому что детки не рефлексируют. Детки хихикают, надувают пузыри из жевательной резинки и садятся на коленки. И это гораздо проще, чем быть взрослым.
В общем, Розалинда хандрила. Впервые в жизни у неё не было секса так долго — и более того, ей не хотелось. Конечно, при желании она могла бы теоретически соблазнить Провинциала, но ей не хотелось. Она понимала, что это принесёт только проблемы: он может захотеть большего, а разве могла бы она предложить ему что-то большее? Конечно нет.
Из одного окна её номера был вид на озеро, из второго — на сад. Она предпочитала смотреть на воду, но иногда это надоедало, и она садилась в кресло разглядывать сад. Там она и заприметила Садовника. Он был вполне себе ничего мужик, только слишком хмурый. Но он был садовник. Розалинда предпочитала мужчин со статусом. Когда-то давно, в восемнадцать, у неё был роман с институтским профессором. Тот говорил, что нужно быть с мужчинами, которые могут тебя чему-то научить, или трахать так, что ты забудешь, как тебя зовут. Лучше — и то, и другое одновременно.
Розалинда почти никогда не связывалась с обслуживающим персоналом. Был короткий роман с инструктором по йоге, пара перепихонов с официантами — и всё. В серьёзные отношения вступала только с теми, кто чего-то достиг. Категорически не принимала жадных мужчин, не понимала и не терпела их рядом с собой. Она привыкла, что её кавалеры хорошо зарабатывают, порой очень хорошо. А садовник — не её поля ягода.
Тем не менее делать в провинции было нечего, ей было скучно, и она начала прогуливаться по саду. Прогуливаться тоже было скучно, зато можно было разглядывать Садовника поближе. Мужик как мужик: ни урод, ни красавец, постоянно хмурый. Но работу свою знал: постоянно что-то подрезал, подвязывал, подметал дорожки.
Если бы она не услышала, как он свободно говорит по-английски по телефону, она бы с ним никогда не заговорила. В ней сидел определённый снобизм, и она этим, пожалуй, гордилась.
Она проходила мимо, он говорил по телефону, в речи звучали фразы, которые для неё ничего не значили: венчурный капитал, акции, облигации и что-то вроде этого. Розалинда ничего в этом не понимала, а когда она в чём-то не разбиралась, мозг предпочитал не заморачиваться. Тем не менее английский у него был хорош. У Розалинды был любовник — преподаватель английской литературы с Туманного Альбиона, так что она знала толк в языке. Итак, кунилингус у него выходил великолепно, гибкий речевой аппарат. У садовника, судя по всему, тоже не было проблем с речевым аппаратом.
Когда он закончил разговор, она подошла.
— Только не говори, что ты крутой бизнесмен, — пробормотала она. — Это было бы слишком. Как в кино или в книгах.
— А ты уже думала, что наткнулась на прекрасного принца?
— Зачем ты кокетничаешь? Ты же не девушка, — отбрила она его. У неё никогда не было проблем с остроумными ответами.
— На самом деле я не крутой бизнесмен. Я просто переводчик, хотя переводчик, кажется, достаточно крутой.
— А зачем ты тогда работаешь в саду? — изумилась она.
— Нахожу дзен, — ответил он. — Соприкосновение с матерью-природой и прочее «бла-бла». Очень помогает, знаешь ли. Очищает мозг, стимулирует кровообращение, сплошные эндорфины. Опять же свежий воздух, движение, никакой спортзал не нужен.
— Мне бы тоже не помешал дзен, — вздохнула Розалинда.
И незаметно для себя выложила ему всё: про кавалеров, про деньги, про то, что они по ней не скучают, про то, как мало она добилась, про молодых авторов, за которых пишет ИИ, про то, что она вообще не понимает современный сленг, и про то, как бы она ни притворялась, что ей плевать на разницу в возрасте с Костровым — на самом деле не плевать.
Внезапно он протянул ей метлу.
— Вот, — сказал он. — Подметай листья. Я каждый день подметаю, а утром всё заново.
Розалинда ненавидела подметать. Она вообще ненавидела любую домашнюю работу. Но тут всё-таки не дом, и подметать нужно было не кухню. К тому же Садовник ей понравился. Не в смысле переспать за кустом, а вообще. Чем-то он её цеплял. Возможно, даже тем, что не расплывался в улыбке, глядя на неё, как делали остальные. Особенно женатики — те буквально сглатывали слюну.
И она взяла метлу из рук садовника и начала подметать садовую дорожку.
И чувствовала, как с каждым взмахом метлы мысли в голове устаканиваются, находят свои места. Вдруг она поняла, что ей вообще не нужно принимать решение насчёт выбора между Костровым и Робертом. Скорее всего, это решение будет принято не ею. И скорее всего, оно уже принято. И что наиболее вероятно — она снова будет свободной. Но её это не пугало. Она просто подметала листья. Садовник давно ушёл, а она всё подметала и улыбалась. В её душе порхали бабочки.