Ожидание...

     Редко моросил холодный дождик – мелкий, едва приметный, точно просеянный сквозь серую ткань неба. И каждая его капля, не падала, а словно оседала, тихо возвещая о приближении зимы. Остывший воздух будто сковал всё вокруг, придавив землю тяжёлой, неподвижной сумрачностью; даже лёгкий ветерок не смел проявить себя – он затаился, сжался в укромных углах, боясь нарушить эту угрюмую сосредоточенность природы.
     Кусты кизильника, вытянувшиеся строгой бордюрной изгородью, уже почти оголились, лишь редкие красные листочки ещё держались на ветках – будто крохотные упрямые огоньки, не желающие сдаваться наступающей серости. Они цеплялись за материнские веточки изо всех сил, и в их тусклом багрянце было что-то трогательное, почти героическое. Холодно серел сырой асфальт, а редкие лужи скупо отражали мир, закутавшийся в сумрачный воздух, казавшийся размытым, нечётким, словно его небрежно накрыли серым покрывалом.
     Ощетинившись жёсткой хвоей и гордо вытянувшись в молчаливом строю, стояли туя и можжевельник – вечнозелёные стражи этого уголка двора, не подвластные осеннему увяданию. А между ними, словно застенчивый гость, спрятался почти облетевший куст форзиции. Тонкие ветки её торчали во все стороны, лишённые прежней пышной листвы, и вид куста был такой сиротливый, что взгляд невольно скользил мимо.
     Её хотели было по осени вырубить: махнув рукой, мол, зачем держать этот голый скелет. Мол, будто какой-то куст ивы затесался в благородный ряд украшающих дворик дерев, забыв, что это такое. Но я напомнил, что это вовсе не ива, а родственница сирени, и стоит лишь дождаться весны, чтобы увидеть, какой солнечной красавицей она становится.
     Ранней весной, когда земля ещё холодна, а воздух прозрачен и как бы пронизан уже тёплыми лучами, форзиция вспыхивает золотом. Плотно обсыпав бутонами побеги, она будто надевает праздничный наряд. Кусты ещё без листвы, но каждая ветка усыпана облаком нарядных жёлтых цветов – лёгких, ярких, похожих на маленькие животрепещущие колокольчики, звенящие беззвучно в утреннем воздухе, встречая солнце. И тогда весь дворик представляется озарённым изнутри, а воздух наполняется нежным ароматом с тонкими миндальными нотками – таким неуловимым, что, кажется, его можно не столько понюхать, сколько услышать, словно тихую мелодию пробуждающейся земли.
     Но это будет весной. А сейчас, посреди глубокой осени, даже память о солнечном золоте кажется чем-то далёким, почти сказочным...
     За ночь асфальт высох, а утром стал падать первый снег – робкий, несмелый, точно осторожная проба пера приближающейся зимы. Он ложился на асфальт и тут же таял, оставляя после себя лишь влажные тёмные пятнышки, похожие на следы чьих то невесомых шагов. То была лишь первая разведка, лёгкое касание зимы, которая ещё не была готова расписывать морозными узорами и инеем свои матовые полотна на окнах и жестяных крышах, сковывать льдом лужи и превращать голые ветви в причудливые заснеженные скульптуры.
     Воздух уже заметно остыл, и теперь резко дул пронизывающий ветер – не тот тёплый осенний, что ласково перебирал ещё радостно трепещущую листву, а холодный, колючий, словно торопивший всю растительность скорее укрыться, спрятаться, уснуть до весны. Он путался в пустых ветках, шевелил последние сухие листья, заставляя их шуршать, будто перешёптываться о чём то важном и тревожном.
     Глубокая осень стояла во всём своём строгом величии – тихая, суровая; но в этой суровости была своя особая красота: красота перехода, красота порога, за которым уже явственно чувствуется дыхание зимы. И казалось, будто природа, замершая на этом пороге, прислушивается к чему-то далёкому и неизбежному, будто вот-вот готова шепнуть что-то многозначительное... Но ветер вздыхает, и тишина смыкается над двориком, оставляя только ожидание.