Щенок

Дмитрий был встревожен и разрывался между больницей и работой. Его сын в коме, а хороший уход стоит хороших денег. Сутки напролёт он уже не спал как следует несколько месяцев, был разбит, но не сдавался. Если он проявит слабость — его сын умрёт. Этого он допустить не мог. Мужчина сделал пару глотков чая и почувствовал, что его сморило.
Дмитрий заснул прямо на стуле. Голова упала на грудь. Рука всё ещё держала телефон — он ждал звонка с работы, хотя знал, что никто не позвонит. Но вдруг. Мастер обещал. Если подвернётся шабашка — обязательно даст знать.
Ему снилось поле.
Он шёл по нему босиком. Трава была сухой и колкой. Вдалеке — редкие дома, серые, будто выцветшие. Он искал сына. Он всегда искал сына. Даже во сне.
На его пути встали идолы. Похожие на японских истуканов — деревянные, с широкими лицами и узкими щелями вместо глаз. Они заговорили. Тонкими голосами. Наперебой.
— Останься с нами. Останься. Здесь тихо. Здесь не больно.
— Я ищу сына, — сказал Дмитрий.
Идолы засмеялись. Пискляво. Противно.
— Он уже у нас. Он останется здесь. Навсегда.
Дмитрий почувствовал, как в груди поднимается что-то тяжёлое. Ярость. Он не знал, что делать. Но он знал, что не останется.
Он смерил их суровым взглядом и пошёл дальше.
Его ушей вдруг коснулся голос сына.
И он пошёл на этот голос — к старому обветшалому домику. Двор этого домика был без всякой растительности и выглядел мрачно.
Окно было открыто. Из него лился свет.
— Тётенька, отпусти меня, пожалуйста.
Голос сына. Артёма. Это точно он. Мужчина обрадовался и с беспокойством оттолкнул идола, который встал у него на пути. Тот покачнулся, но не упал. Дмитрий вошел в калитку, прошел по дорожке и толкнув дверь ворвался в дом.
В кресле сидела старуха. Маленькая. Сморщенная. С чёрными глазами. А у её ног сидел щенок. Чёрный. Смотрел на Дмитрия и говорил голосом Артёма:
— Папа. Папа, это ты?
Дмитрий не поверил. Ни ушам. Ни глазам. Ни себе.
— Что здесь происходит? — спросил он. Голос сорвался.
Старуха ухмыльнулась.
— Ну вот видишь, — сказала она, обращаясь к щенку — Твой папа сам пришёл. Скажи ему, пусть тоже остаётся.
Она повернулась к Дмитрию.
— Успевай с ним поговорить. Пока он ещё помнит человеческую речь. И тебя. Скоро он это всё забудет.
Дмитрий почувствовал, как внутри него что-то треснуло.
— Что ты сделала с моим сыном? — закричал он в ярости. — Верни ему облик! Сейчас же!
Старуха расхохоталась. И исчезла.
Дмитрий подхватил щенка. Тот был тёплый. Живой. И дрожал.
— Папа, — сказал щенок голосом Артёма. — Мне страшно.
— Не бойся, — прошептал Дмитрий. — Я здесь. Я тебя не отдам.
Он выбежал из дома. Не зная куда. Просто прочь. Подальше от этого проклятого места.
Идолы облепили его. Снова. Их было много. Они кружили вокруг хоровод. И смеялись. Пискляво. Ехидно.
— Останься. Останься. Здесь тихо. Здесь не больно.
— Нет, — сказал Дмитрий. — Нет. Все прочь. Оставьте нас в покое.
Он подобрал с земли щепу. Старую. Она была острой. Как нож. И твёрдой. Как камень. Нет прочнее камня — дожди и солнце сделали из неё идеальное оружие.
Он ударил. Первого идола. В лицо. Щепа вошла легко. Слишком легко. Будто идол был не деревянный. А мягкий. Из трещины потекла коричневая жижа. Густая. Вонючая.
Идол упал, разливая жижу по земле. Но на его место встал другой. И ещё один. И ещё.
Дмитрий держал щенка одной рукой. Он боялся, что если отпустит — то снова его потеряет. А этого он допустить не мог. Другой — бил. Он не думал. Он резал. Он рвал. Кромсал и кричал куда-то в пустоту.
— Колдовству нет! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Смерти нет!
Он скользил по лужам коричневой жижи, а ярость и злость разливались по венам. Он готов был убить всех, кто мешал ему двигаться вперёд.
— Смерти нет! — выкрикнул он снова и проснулся.
Он сидел на стуле. В палате. Рядом — кровать. На кровати — сын. Артём. Живой. Дышит. Но не сам. Аппарат ИВЛ производит вдохи и выдохи — это и держит его пока ещё здесь, с ним. Монитор бесчувственно отсчитывает сердцебиение, а безразличная тишина является невольным свидетелем этого горя.
Дмитрий посмотрел на свои руки. Они ещё хранили чувство боя и липкой грязи, но были чистые. Никакой жижи. Никакой крови. Только дрожь.
«Приснится же такое, — раздражённо подумал он. — Даже выспаться не успел, лишь чуть вздремнул».
Он наклонился к сыну. Коснулся его лба. Тёплый. И обессиленно зарыдал.
И вдруг — рука Артёма шевельнулась. Дмитрий замер. Посмотрел. Рука снова шевельнулась. А потом ожил монитор. Сердце забилось чаще. Громче.
Дмитрий вскочил.
— Врача! — закричал он. — Врача, скорее!
Дежурный врач вбежал. Посмотрел на монитор. На Артёма. На Дмитрия. И немало удивился.
— Этого не может быть, — прошептал он.
А утром — выяснилось. Болезнь отступила. Опухоль мозга уменьшилась до размера горошины. Сама. Без объяснений. Врачи разводили руками. Говорили — чудо. Дмитрий не спорил. Он просто сидел рядом. И держал сына за руку.
Когда все ушли, Артём открыл глаза. Посмотрел на отца. Долго. А потом — тихо. Почти шёпотом произнёс:
— Спасибо, папа. Что не отказался от меня. И не бросил. Когда я был щенком.
Дмитрий замер. Слёзы потекли по щекам. Он хотел что-то сказать. Но не смог. Только сжал руку сына крепче. И кивнул.
«Смерти нет!» — промелькнула мысль как заклинание. Есть только счастье. И его здоровый сын.