Повод вспомнить Толкина

Когда я слышу речи светских и религиозных лидеров «о единстве», я устало улыбаюсь. Поскольку фальшь коллективной разнарядки ощущал с детства.

Единство, к слову, бывает и романтичным. Не как политический или религиозный инструмент манипуляций в интересах узкого круга бенефициаров, а дух братства художников. Или бардов-слушателей на том самом песенном фестивале. Амбиции, мол, вторичны, смысл в качестве творения. Дальше и дольше всех с данной идеей продвинулись хиппи: у нас тут всё единое и общее – рок-н-ролл, палатки, трапеза; парни и девушки – тоже.

Мне было лет 17, когда я вовсю посмеивался вместе с вечно мрачноватым Оззи над «утраченным светом Вудстока» и прочей мифологией былого братства. Ибо догадывался о неизменной несколько тысячелетий человеческой природе. Если ты нащупал призвание, наделён способностями, начинаешь постепенно реализовываться и внятно представляешь к чему движешься, все «общаки» исчезают из системы ценностей навсегда. Потому что вот эту работу ты выполнишь лучше остальных, эта девушка нравится тебе, и для осознания чувств не нужно встречаться с десятью другими, а для воплощения творческой сверхзадачи художнику насущны время и согласие с самим собой, а не сто сподвижников (вы видели хоть раз в жизни коллективные стихи или картины?).

Как только человек обретает признаки личности и подобия, коллектив как смысл бытия становится анахронизмом. Как и все разговоры «о единстве». Оно становится возможным в краткие периоды жизни и Истории. Например, спортивный матч или глобальное потрясение (как в том же 1612 году). Единство всегда исключение ради выживания, катарсис, который невозможно сделать ежедневной нормой, ибо тогда оно вырождается в безлико-безответственный коллективизм.

Что нам прекрасно проиллюстрировано и в Новейшей Истории.


****** 


Гениальней иных о сути единства мне поведал Толкин в мои прекрасные 16-17. Взломщик в отряде гномов – хоббит Бильбо, который невесть как вляпался в эту авантюру – скорее всего, он просто не умел произносить твёрдое «Нет». А в Братстве Кольца единство должны явить мистер Фродо (как и его дядя Бильбо, он не осознаёт – ни ценность Кольца, ни во что ввязался), его преданный, но не особо умный садовник Сэм, полные раздолбаи по жизни Мэри и Пиппин. Но у них был спецназ! – да-да, я уже слышу, как меня поправляют любители Трилогии. Вот этот «спецназ»: лесной бродяга Арагорн, пусть и первый потомок имперского рода Нуменорцев, но давно не верящий ни во что, кроме острого слуха и крепкого меча. Посланец от Гондора Боромир, проигравший несколько важных битв и павший при первом искушении от Кольца. Гном Гимли, слишком молодой, чтобы участвовать в предыдущем походе Торина, блещущий юмором, но не умом и отправленный на совет у Элронда ради приличия. Эльф Леголас, схожий с Арагорном – бродяга без особой веры в символы прошлого, и Питер Джексон очень уместно показал в «Хоббите» ещё и парня с безупречным луком и разбитым сердцем.

Есть ещё Гэндальф. По Толкину, низший чин среди магов. Водит странную дружбу с полуросликами, развлекает детишек фейерверками и всё ещё недостаточно мудр для прожившего пару тысяч лет. Высший разум – Саруман, к коему он неизменно обращается за советом до предательства главы Ордена. 

Саруман, Элронд, Галадриэль и лучший отряд эльфов никогда не предпримут путешествие с Кольцом до лавы в Мордоре – никто из них не верит в успех данной миссии. Как и отряд орлов, способный только к адресной помощи.

Братство Кольца составляют раздолбаи, аутсайдеры и неудачники под руководством чудаковатого мага. При всех торжественных клятвах, оно внешне распадается в первые дни похода. Разрозненные группы выглядят как осколки провозглашённого единства и разбить их легче. На самом деле у каждого в этом походе – уникальная линия жизни и личная мера ответственности, не связанная с тем самым «чувством локтя». Только тогда миссия выполнима.

Моё потрясение от первого чтения Толкина связано ещё и с тем, что ничего подобного адепты советского коллективизма сообщить не могли. Они в принципе не ставили вопросы о той самой роли личности и з в н е от законов больших чисел.

С тех пор я знаю, что соль всякого единства – искренне совпасть в главном, сути и сущности. При том, что и при единстве ценностей путь у каждого свой. А внешнее братство, повторюсь, заканчивается, едва на горизонте появляется личная перспектива – хорошая работа (а лучше осознанное призвание), красивая девушка или нечто, с чем возможно поделиться с немногими. И в юности эти «немногие» чаще живут на страницах книг, чем в обыденности.