Чернобыль. Лето 1987-го

Чернобыль. Лето 1987-го
Документальная повесть
;
Пролог. После саркофага
Летом 1987 года саркофаг над четвёртым энергоблоком уже стоял. Он застыл над станцией огромным, тяжёлым памятником людям и тем дням, когда здесь решалась судьба не только самой станции, но и всего окружающего пространства.
Годом раньше сотни машин участвовали в строительстве «Укрытия», очистке территории станции и заражённой зоны. Бронетранспортёры обеспечивали связь и снабжение, специальные транспортёры подавали бетон, два мощных японских радиоуправляемых бульдозера убирали с территории графит, обломки и радиоактивную грязь. Теперь самые драматические события остались позади. В газетах и по телевидению продолжали появляться имена героев Чернобыля, а здесь, за пределами телевизионного кадра, шли новые, менее заметные трудовые будни.
Часть техники, работавшей на самых опасных участках, была захоронена. Другую, дорогую и уникальную, пытались очистить, чтобы после дезактивации она могла вернуться к обычной работе. Этим занимались сотни людей. Не все они попадали в репортажи и не все работали там, где стояли телекамеры.
Одним из таких мест был пункт специальной обработки техники — ПуСО. Именно с ним нам предстояло сотрудничать. Но сначала нужно было собраться, пройти медицинскую комиссию, инструктаж и добраться до Чернобыля.
1. Командировка
7 июля 1987 года я получил командировочное удостоверение. Предстояло работать в особой зоне с 10 июля по 10 августа — в составе группы Института физики Академии наук Украинской ССР. До отъезда оставалось пройти медицинскую комиссию и инструктаж по работе с источниками ионизирующего излучения.
С медициной возникли осложнения: повышенный уровень лимфоцитов заставил сдавать повторные анализы. Само слово «Чернобыль» всё ещё производило на людей сильное впечатление. Повторные анализы обещали сделать за пару часов — для тогдашней поликлиники учёных это было почти исключением.
На инструктаж мы пришли вчетвером: Сергей Скляренко, наш старший группы, Алик Гергель, Дима Калиндрицкий и я. Сергей был кандидатом технических наук; Дима, кажется, тоже имел учёную степень. Алик был механиком. Я — младший научный сотрудник и самый молодой в компании.
Первое впечатление от будущих товарищей я успел записать ещё до поездки. Алик показался мне мягким и покладистым человеком. Дима — резковатым, самоуверенным, любившим настоять на своём. Сергей сразу занял положение старшего. И почти сразу возник вопрос о закупке водки: похоже, все понимали, что без этого командировка не обойдётся.
В дневнике я тогда сформулировал, что хотел бы привезти из Чернобыля в своих записках: портреты людей, описание повседневной работы, события и собственное отношение к ним. Получилось, что именно этим я и занимаюсь теперь, спустя много лет.
2. Первые впечатления
В Чернобыль я прибыл 10 июля. Штаб Института физики АН УССР находился на первом этаже здания бывшего загса. Несколько комнат были затянуты полиэтиленовой плёнкой с рубчиками. В помещении имелись телефон, цветной телевизор и разные дозиметры. Всё выглядело вполне по-рабочему, хотя само место невольно напоминало, что это не обычная командировка.
Первое знакомство с местной жизнью состоялось в столовой. Народ был разношёрстный: кто в чёрной или синей спецовке, кто в белом костюме и матерчатых белых ботинках. Милиция и ГАИ ходили в чёрных, изрядно вылинявших комбинезонах. На входе стоял дозиметрист.
Питание было организовано неожиданно хорошо. Девушки комплектовали обеды из четырёх-пяти блюд и выдавали готовые подносы. Можно было взять колбасу, был и витаминный стол — что-то вроде шведского. Расплачивались талонами, которые дежурным по штабу выдавали свободно. Есть можно было до отвала. Продуктовый магазин, напротив, выглядел довольно пустым.
В наше распоряжение предоставили две машины — «Жигули» и УАЗ. «Жигули» были из числа частных автомобилей, оставленных при эвакуации. Номера с них сняли, а на капоте и сбоку нанесли номер 380. Внутри, однако, предшественники сняли практически всё, что можно было снять. Видимо, когда человек получает в распоряжение чужую, оставленную при эвакуации машину, отношение к ней становится своеобразным.
На дорогах часто встречалась характерная картина: стоит автомобиль, а под ним лежит водитель. Ремонтировали без особых церемоний — лишь бы доехать. Следующие пусть разбираются.
Жили мы в бывшем пионерском лагере «Сказочный», на втором этаже медпункта. Там размещались и солдаты, и гражданские. Уюта в комнатах не было, царил обычный беспорядок временного общежития. В лагере существовала и своя система человеческих отношений. Местные женщины пользовались популярностью, а если учесть, что спиртное тоже имелось, общая картина становилась понятной.
Постепенно складывалось ощущение, что жизнь здесь идёт своим чередом. Люди едят, работают, спорят, чинят машины, знакомятся. Только на входе в столовую стоит дозиметрист, а привычные вещи приобретают непривычный смысл.
3. Припять и дорога к станции
Уже в первые дни мы побывали в Припяти. Дорога проходила примерно в четырёхстах метрах от четвёртого блока, затем шла мимо Рыжего леса. Значительную часть пути она огибала энергоблок. На повороте, откуда открывался прямой вид на него, стоял монумент «Факел».
Вдоль дороги в этом месте фиксировался самый высокий уровень радиации: в машине — около 15 миллирентген в час, на почве — до 150. При въезде в Припять находился пост ГАИ, проверяли пропуска. Весь город был огорожен колючей проволокой и считался закрытой зоной.
Но сильнее дозиметрических цифр действовал сам город. Припять не выглядела разрушенной. Окна домов были закрыты, на балконах висело бельё. По улицам изредка проезжали машины. Попадались тощие собаки, но к людям они не подходили. Всё было на своих местах — и в то же время людей почти не было.
Мне пришло в голову сравнение с неповреждённым, но покинутым кораблём посреди океана. Корабль ещё цел, он будто может продолжать путь, но экипаж исчез. Это, пожалуй, точнее всего передавало впечатление от Припяти.
На территории станции встречались картины, к которым невозможно было привыкнуть окончательно. У входа в здание «Южэнерго» лежал человекоподобный робот. Если не присмотреться, его можно было принять за лежащего человека. Вокруг станции многие деревья засохли. Особенно печально выглядели берёзки с голыми ветвями, свисавшими вниз; на них гроздьями, словно гнёзда, распустились огромные листья.
Работали японские бульдозеры, планировали песок. Люди на отдельных участках трудились по четыре часа; им ставили третью зону. Однажды мы проезжали мимо дома и увидели солдата, спавшего на железном ящике рядом с ним. Он лежал в респираторе. Эта картина запомнилась своей будничностью: человек просто спал там, где оказался.
Когда находишься рядом с реактором и ДКС, а дозиметр всё время показывает десятки миллирентген, возникает тревога. Я тогда сравнил это с Зоной у Стругацких: сделаешь несколько шагов в сторону, зацепишь невидимую паутинку — и последствия могут оказаться серьёзными. Всё это особенно странно выглядело под ярким летним солнцем, среди ободранных берёз и зелени.
4. Наша работа
У каждого из нас был персональный импортный прибор для измерения радиационного фона. Небольшая прямоугольная коробочка — примерно пятнадцать на пять сантиметров, толщиной около двух, с цифровым экранчиком. Производителя я теперь не помню. Прибор показывал, куда лучше не совать нос.
Основная наша работа была связана со сбором и анализом радиоактивных выпадений. В разных точках зоны стояли устройства, которые мы называли планшетами. Это был столик высотой примерно полтора метра. На нём находился квадратный короб около сорока на сорок сантиметров и высотой сантиметров пять. На дно укладывали марлю, сложенную в несколько слоёв и закрывавшую всю площадь.
Марля собирала пыль и оседающие из воздуха частицы. Планшеты были установлены в разных местах: рядом с реактором и саркофагом, в Рыжем лесу, в Припяти и в других точках. Раз в неделю мы объезжали их и забирали образцы.
Марлю сжигали, а анализировали полученную золу. Для этого использовали импортный гамма-спектрометр. Между собой мы называли его «Кампогамма» — это было наше разговорное название, созвучное латинской надписи на установке. Точного официального названия и производителя я не помню.
Спектрометр находился в Припяти. Объяснение было простым: город почти пустовал, свободных помещений хватало. Образец золы определённым образом помещали в прибор, задавали программу исследования и через некоторое время получали распечатку. По ней определяли спектр и количество радиоактивных изотопов, осевших на марле.
Данные передавали в штаб АН УССР. Там составляли карты радиоактивных выпадений на окружающей местности. В то время эти карты были засекречены.
Кроме того, мы сотрудничали с сотрудниками ПуСО. Измеряли остаточную радиоактивность техники, прошедшей отмывку: тампонами брали смывы в разных точках машины или оборудования, а затем определяли изотопный состав смыва с помощью гамма-спектрометрии.
Работали и с биологами. Измеряли накопленную радиоактивность в разных объектах — утках, гусях, других животных, грибах, яблоках. Среди исследованных нами образцов больше всего радионуклидов накопили утки. Они выискивали корм в иле, где оседали тяжёлые изотопы. К моему удивлению, грибы в наших измерениях показывали сравнительно небольшое накопление. Это было наблюдение по нашим образцам, а не общий вывод обо всех грибах и всей зоне.
5. ПуСО: работа за кадром
ПуСО «Лелев» находился на трассе Припять — Чернобыль. Это была большая забетонированная площадка с эстакадами, на которые загоняли машины для обработки. Там имелись каналы для слива отработанной воды и специальных жидкостей, цистерны для масел и растворов, контрольные пункты с дозиметристами, палаточный городок для санитарной обработки личного состава, зимний пункт с несколькими линиями обработки, здания для хранения и смены масел, вагончики для отдыха и приёма пищи.
Пунктом руководил подполковник Григорий Романович Гольцман. Под его началом работали несколько десятков офицеров, каждый отвечал за свой участок. Здесь же стояли вагончики-лаборатории, в которых трудились научно-технические группы разных институтов. Одной из них была наша.
15 июля мы беседовали с начальством ПуСО о совместной работе по дезактивации техники. На площадке уже около месяца отмывали японский бульдозер Komatsu. В этот день наконец применили пескоструйную обработку. Гусеницы стали красивее новых — приобрели цвет алюминия.
Основной контингент ПуСО составляли так называемые «партизаны» — люди, призванные на шесть месяцев. Им платили по пять окладов. Один старший лейтенант непосредственно занимался отмывкой Komatsu. Мы стояли, курили, разговаривали об общей радиационной обстановке. Без всякой рисовки прозвучала мысль: люди здесь получают удовлетворение от своей работы, потому что чувствуют её необходимость и значимость. Отработав шесть месяцев, человек может сказать, что принимал участие в ликвидации последствий аварии.
В этом была простая правда. За пределами зоны Чернобыль уже становился символом катастрофы, о которой писали газеты и говорило телевидение. Здесь же всё превращалось в конкретную работу: отмыть машину, проверить её, измерить остаточную активность, не выпустить за пределы зоны «радиационный хвост».
6. Люди, разговоры и суд
Мы познакомились с москвичами — молодыми сотрудниками института, который проектировал станцию. Один из них, Володя, ходил на проходивший в Чернобыле суд. Формально заседания были открытыми, но попасть в зал было практически невозможно: тройной контроль.
В дневнике я записал своё тогдашнее впечатление: у меня складывалось ощущение, что люди, которых судили, не вполне компетентны в том, что произошло. Это было именно впечатление стороннего наблюдателя, а не знание материалов дела. Мне казалось, что руководство станции не отдавало себе отчёта в том, что эксплуатация атомной станции — совсем не то же самое, что эксплуатация котельной.
Сам суд проходил в клубе в центре города. Слева от клуба стоял ряд зданий с входами прямо с улицы. Там собирались эксперты и другие люди, имевшие отношение к процессу. Однажды я увидел на крыльце знакомых москвичей из проектировочного института и пошутил насчёт ошибок в проекте. Реакция была резкой: мне предложили заткнуться и дали понять, что шутка неуместна. Эпизод запомнился именно этой неожиданной стеной неприятия.
18 июля к нам приехал Вадим Владимирович Владимиров, доктор наук, заведующий отделом теоретической физики нашего института. Его появление вызвало небольшой переполох — прежде всего из-за вопросов оплаты и субординации. Досталось и мне за разговоры на «скользкие» темы. Сергей сделал мне предупреждение. На мой взгляд, коллеги несколько драматизировали обстановку, хотя, возможно, жизненный опыт и состоит в умении замечать мелочи, которые впоследствии могут иметь последствия.
Владимиров был крупным мужчиной, с профессорской бородкой. Внешне спокойный, он старался выглядеть простым в общении, много курил и не чурался человеческих слабостей. За столом принимал позу «роденовского мыслителя». Ввоз спиртного в Зону запрещался, но Владимиров провёз три бутылки токайского. Вечером мы отправились в сауну и хорошо провели время.
22 июля к нам на кофе заходила женщина лет тридцати — тридцати пяти, киевлянка, работавшая на станции, кажется, в отделе комплектации. По её словам, они работали полные две недели, затем получали восемь отгулов; зарплата составляла 700–900 рублей. Она читала свои стихи. Я слушал вполуха, а ребятам понравилось. В одном стихотворении женщина сравнивалась с вином и тайной, которую умный мужчина должен раскрыть. Владимиров тут же пошутил, что он даже не даст нам откупорить пробку этой закрытой бутылки, не то что попробовать её на вкус.
В пятницу, 24 июля, к нам приехали заместитель директора института Валерий Иванович Шаховцов, писатель Юрий Николаевич Щербак и корреспондент «Литературной газеты» Егоров. Щербак показался мне весьма коммуникабельным и простым в общении.
29 июля мы поставили в паспорта штампы об участии в работах по ликвидации последствий аварии. К этому времени наша работа стала спокойнее: раз в день ездили в Припять к спектрометру, а остальное время порой проходило почти впустую.
7. Чернобыльский быт
Рабочий день обычно начинался в девять утра. Мы приезжали в своё помещение в Чернобыле. Дима командовал начинать работу, Алик включал телевизор: там шла аэробика, девушки энергично двигали ногами. Мы смотрели, обсуждали. Однажды я спросил Алика: «Какую бы потянул?» Он задумался на пару секунд и ответил: «Всех». Работу заканчивали около восьми вечера, но время проходило незаметно.
Вечерами у нас была своя жизнь. Питание было бесплатным, выпивка тоже находилась, а мне каждый день «на счёт зарплаты» поступало пятьдесят рублей. Моя нервная система, как я тогда выражался, была «как стальные канаты». Мы выпивали каждый день от одной до двух бутылок водки — без особых случаев. И всё же я ежедневно вставал в шесть утра и бегал в лес на зарядку. Вечером водка, утром пробежка. Сейчас это сочетание кажется мне довольно своеобразным, но тогда оно не вызывало у меня особых вопросов.
В медпункте работала Катерина. Мы вместе бегали по утрам. Она рассказывала, что разводится с мужем из-за его постоянной ревности, переходившей в скандалы. В дневнике я позволил себе довольно бесцеремонное замечание: мне казалось, что у мужа могли быть причины для ревности. С первого взгляда Катерина не производила особого впечатления, но при дальнейшем знакомстве вроде бы ничего — если только здесь не сказывался «полярный фактор». Так я называл влияние обстоятельств, когда в изолированной обстановке обычные симпатии и оценки меняются.
Была у нас и сауна «Сказочный». Однажды мы отправились туда впятером: наша четвёрка и Владимиров. Экипировались основательно: три бутылки токайского, одна водка, пять простыней, принадлежности для мытья и лёгкий ужин — курица, картошка, селёдка, овощное рагу. В сауне были комната отдыха с цветным телевизором, журнальными столиками и креслами, русская парилка, душевая и бассейн.
Температура доходила примерно до 120 градусов. Пар был сухой, с сильным древесным запахом. После парилки я купался в бассейне один — больше желающих не нашлось. Потом смотрели телевизор, пили токайское. После такого дня я чувствовал себя вполне недурно.
8 августа мы с Сергеем снова пошли в «Сказочный». Вначале термометр показывал 124 градуса. Я плюнул на радиацию и пошёл в сухую парилку. Попарился берёзовым веником. Сначала его нужно было вымочить, чтобы он стал пушистым; потом, когда тело хорошо покрывалось потом, можно было пользоваться веником. Запах от него наполнял всю парную. Я подробно записал тогда, как правильно «хлестаться» и когда делать паузу. Видимо, в тот момент мне казалось важным зафиксировать не только работу в зоне, но и все остальные подробности жизни.
8. Маленькая шалость
Был у нас и ещё один эпизод, который сегодня, вероятно, покажется дичью для неспециалиста, а тем более для обычного киевлянина того времени.
При выезде из тридцатикилометровой зоны находился пункт контроля. Проверяли одежду и другие вещи. Если одежда «фонила», человеку выдавали новую. Я решил воспользоваться этой возможностью и получить новый костюмчик вместо своего.
Когда мы снимали планшет в Рыжем лесу, я зачерпнул прямо из-под ног немного земли и положил её в карман куртки. На контрольном пункте прибор запищал так, что вопросов почти не возникло. Мне выдали новый костюм.
Вот такая была шалость. Сейчас она выглядит по меньшей мере легкомысленной. Тогда же я воспринял её как маленькую хитрость, возможность обменять свою одежду на новую. В зоне, где мы ежедневно работали с радиацией, граница между серьёзной опасностью и бытовым озорством порой оказывалась удивительно тонкой.
9. Красный бык и другие детали
На въезде в Чернобыль стояла скульптура быка с весьма внушительными половыми признаками. Чернобыльские шутники постоянно красили их в красный цвет. Не самый изысканный юмор, но он был частью местной жизни. Люди продолжали шутить даже там, где сама обстановка могла бы показаться совершенно не располагающей к веселью.
В начале августа на ПуСО уже царило спокойствие. У военных, кажется, менялось начальство. Нашу машину стали пропускать не сразу, а после запроса дежурному. Дел у нас там оставалось немного — в основном заправиться. Работа постепенно свелась к поездке в Припять, заправке на ПуСО, просмотру телевизора и мелким перепалкам с Димой.
В дневнике от 1 августа я записал: когда Димы не было, было даже лучше, а вот Сергея как-то не хватало. Катерина приехала снова, но мне показалось, что в ней что-то изменилось. Это короткие записи, без объяснений. Наверное, так и следует их оставить: не всякое впечатление нуждается в расшифровке.
Эпилог. Месяц в Зоне
Командировка должна была закончиться 10 августа. За этот месяц Чернобыль успел стать для нас рабочим местом — со своими маршрутами, людьми, привычками и распорядком. Мы знали, где стоят планшеты, как добраться до нужных точек, где взять образцы и куда не стоит соваться без необходимости.
Привыкание было обманчивым. Можно было привыкнуть к дороге, к столовой, к вагончикам, к дозиметру в кармане, к поездкам мимо Рыжего леса. Но само место от этого не становилось обычным. Яркое солнце, пустая Припять, высохшие деревья, саркофаг, солдат, спящий в респираторе, — всё это существовало рядом с телевизионной аэробикой, сауной, токайским и разговорами о бытовых пустяках.
Я приехал в Чернобыль не для того, чтобы написать книгу или осмыслить катастрофу. Я был молодым научным сотрудником и выполнял свою работу. Смотрел на людей, ездил по зоне, собирал образцы, делал измерения, бегал по утрам, иногда выпивал, спорил с товарищами и замечал странности окружающей жизни.
Многое осталось в памяти отдельными кадрами: бывший загс, превращённый в штаб; столовая с дозиметристом на входе; покинутый корабль-Припять; марля в коробе на столике; распечатка «Кампогаммы»; блестящие после пескоструйки гусеницы Komatsu; человекоподобный робот у «Южэнерго»; новичок, который не мог перестать говорить; красные бычьи атрибуты на въезде; и тот самый новый костюм, полученный благодаря горсти земли из Рыжего леса.
Наверное, из таких деталей и складывается память о Чернобыле летом 1987 года. Не из одного большого события, а из повседневности, которая продолжалась в месте, где обычная жизнь уже однажды оборвалась.