путешествие Каргопольского барана в истории семьи

Баран и его путешествие

В синем поле щита — серебряный баран, украшенный золотой чалмой. Так с 1781 года, с екатерининских времён, значится на гербе Каргополя. Город взял себе в герб не медведя, не орла и не корабль, а овцу — потому что был и остаётся краем, где овцы значат больше, чем всё остальное серебро мира.

Баран этот, положим, никуда не ехал. Ездили люди. Но он всё видел.

Он видел, как на Лёкшме вставали гумна и мельница Корниловых — Михаил Иванович строил их на речке, на том самом месте, где вода, набегая на плотину, наконец соглашается работать на человека. Он видел, как из этих берегов уезжал четырнадцатилетний мальчишка Гриша — в Петербург, в Екатерининское училище, в фельдшера императорской армии. Уезжал — и поплыл через три войны: Польша, Обозерская, где в 1919-м стреляли австралийцы, Тифлис, Онега, Кемь, и дальше — весь юг, до самой Вены. Баран на гербе стоял всё это время в синем поле и ждал.

И дед вернулся. Сначала — в Хотеново на Свиди, к своей больнице и своим больным, в 1927 году. Потом — окончательно: в 1964-м они с бабушкой вышли на пенсию и перебрались на Лёкшму, на родовую землю. Дом Михаила Ивановича к тому времени уже разобрал по брёвнам племянник Сергей и перенёс на несколько метров в сторону — в нём шумела его многодетная семья. А бабушка с дедом купили соседний дом. Так два дома снова встали рядом, как стояло когда-то всё корниловское хозяйство, — только теперь в одном жили наследники, а в другом тот, кто строил.

И вот в этот дом каждое лето закидывали меня — коряжемского мальчишку 1963 года рождения.

Баран с герба в это время занимался своим главным делом: ждал нас на выпасе.

Мы пасли овец вдвоём, я и дед. Он — человек, прошедший Первую мировую, гражданскую и штурм Budapest... нет, всё-таки Вену, — ходил по берегу Лёкшмы в шарфах и с палкой, и единственное, что оставалось в нём от всех этих армий, — выправка, с которой он держался у овец не хуже, чем у строевых. Овцы шли. Я шёл. Дед шёл. И где-то между нами всегда выбирался тот самый, гербовый: рогатый, упрямый, с важностью министра.

Дед был юморной. Это теперь я говорю это слово с гордостью, а тогда просто хохотал. Он подтрунивал над бабушкой так, что она делала вид, что сердится, а сама прятала улыбку в платок. Он учил меня всяким пакостям — мелким, безобидным, придуманным специально для бабушкиного огорода и бабушкиного спокойствия. И главное — он учил их вести исполнительно и не попадаться, что само по себе было высшим курсом тактики, прочитанным ветераном трёх войн.

Баран всё это время щипал траву и числился. Он не знал, что он с герба. Может, поэтому и держался так независимо.

А потом дед умер — летом 1972 года. И лето на Лёкшме осталось, но уже без него, и овцы остались, но уже не его. И только баран на гербе продолжал стоять в зелёном поле, как стоял, — серебряный, с золотой чалмой, вечный каргопольский фельдшер овечьего царства.

Прошли годы. Старший сын деда, Николай, ст. лейтенант, погибший в Польском коридоре 12 марта 1945 года, лежал в двадцати трёх километрах от Гданьска — могила № 1086. Семья доехала до той могилы, привезла оттуда землю и высыпала её на могилы деда и бабушки. Поставили памятник один на троих. Сын вернулся к отцу — хоть и с опозданием в полвека, но по-домашнему, землёй. На Лёкшму. На берег, где мы пасли овец.

И вот что я думаю про этого барана. Он ведь путешествовал всю жизнь — просто не двигаясь с места. Он ехал на гербе вместе с Каргополем через все империи и эпохи. Он стоял на пригорке над Лёкшмой, когда дед учил меня пакостям. Он, в смысле овцы-прародительницы, пасся в те же годы, когда в Вене и под Тчевом решалось, вернётся ли дед домой с подарками 31 декабря 1945 года — с платком для жены и банкой монпансье для детей. И он стоит теперь в гербе, когда я записываю всё это — чтобы не потерялось.

Каргополь, край овец, знал, что делает, когда в 1781-м выбрал себе именно эту эмблему. Не бык — сила, не орёл — власть, а баран: тихое, упрямое, домашнее постоянство. То самое, из-за чего человек, повидавший гвардейцев Павловского полка, австралийцев и Вену, доживал свои летние дни на берегу Лёкшмы — с внуком, бабушкой, овцами и одной худшей в мире подтрунной шуткой, которую я до сих пор умею рассказывать.

Баран остался. Мы — тоже. Пока помним.