Время дождей. Глава 19. Кольцо

Утро в «Новинке» пришло почти незаметно, без рассветной торжественности и без привычного городского шума, который в Петербурге начинал просачиваться в квартиру задолго до того, как человек успевал окончательно открыть глаза. Здесь ночь просто понемногу отступила от окон, и густая чернота за стёклами сначала стала серой, затем в ней проступили неподвижные силуэты туй, мокрая дорожка к воротам и побелевшая от первого настоящего заморозка трава. Лес за высоким забором стоял совершенно тихо, будто и он за ночь устал от ветра; только иногда где-то далеко ломалась сухая ветка или кричала невидимая птица, после чего тишина снова смыкалась вокруг деревянного дома.
Артём проснулся не сразу. Несколько секунд он лежал с закрытыми глазами и слушал едва слышное потрескивание досок, ощущая тепло под одеялом и странную, почти забытую тяжесть сна, которая бывает лишь тогда, когда организм наконец получает несколько часов передышки после долгого напряжения. В этот короткий промежуток между сном и явью он даже не понимал, где находится, и успел подумать, что, наверное, просто приехал на дачу к знакомым после рейса, натопил вечером дом, поужинал и теперь можно ещё немного полежать, никуда не торопясь. Потом память вернулась сразу, как холодная вода: Светка, открытая дверь квартиры, заплаканное лицо Наи, участковый, толчки в коридоре, движение руки к кобуре, удар, чужое оружие, лифт, КАД, парковка, звонок Санычу и бесконечная тёмная дорога на север.
Он открыл глаза и долго смотрел в деревянный потолок. Вчера всё происходило настолько быстро, что мысль не успевала за поступками: нужно было вырваться из подъезда — он вырвался, нужно было увезти Наю — увёз, нужно было найти место, где можно переждать хотя бы ночь, — нашёл. Даже уже здесь, на даче, ему не пришлось думать по-настоящему: открыть дом, разобраться с водой и отоплением, растопить камин, принести вещи, накормить Наю, постелить ей постель. Обычные действия спасали тем, что требовали рук, а не головы. Теперь же утро не требовало ничего, и впервые после Петербурга у него появилось время спокойно назвать вещи своими именами.
Он ударил полицейского. Забрал его табельное оружие. Скрылся. Увёз с собой девушку, которая и без того находилась в стране без документов, а до этого была спрятана им на судне и тайно вывезена из порта. Если вчера ещё можно было прятаться от этих формулировок за страхом, криками и суматохой, то сейчас они звучали безжалостно ясно. Артём сел на кровати, провёл ладонями по лицу и тихо выругался. По телу снова прошла знакомая дрожь, но теперь она была не от паники, а от понимания: где-то далеко отсюда уже началась совсем другая жизнь, в которой его имя произносят чужие люди, поднимают документы, смотрят камеры, задают вопросы Светке, капитану, Андрею, а возможно, уже ищут машину и пытаются понять, куда он уехал.
На несколько секунд ему захотелось спуститься вниз, включить телефон и закончить всё сразу. Позвонить юристу. Позвонить матери. Позвонить Андрею. Наконец просто позвонить в полицию и сказать, где он находится. Эта мысль была почти облегчением, потому что в ней присутствовал конец неопределённости. Но следом перед глазами возникла Ная, и облегчение исчезло. Сдаться самому было просто. Сдать её вместе с собой — совсем другое. Артём ещё не знал, правильна ли эта логика, не загоняет ли он их обоих глубже в беду, но понимал одно: прежде чем делать следующий шаг, он должен хотя бы понять, что будет с ней.
Он оделся и тихо вышел из комнаты. Деревянная лестница поскрипывала под ногами, и уже на середине пролёта Артём почувствовал запах кофе. Это было настолько неожиданно и по-домашнему, что он остановился, прислушиваясь. Внизу негромко шумел чайник, кто-то двигал чашку по столу, а из комнаты падал тёплый свет, хотя за окнами уже давно рассвело.
Ная стояла возле окна, завернувшись в плед поверх вчерашней одежды, и смотрела во двор. За ночь её лицо отдохнуло, исчезла та страшная потерянность, с которой она сидела на заднем сиденье автомобиля после бегства из Петербурга, и хотя тревога по-прежнему жила в глазах, сейчас она была почти спокойной. Услышав шаги, Ная обернулась, чуть улыбнулась и тихо сказала:
— Morning.
[Перевод: Утро.]
— Доброе утро.
Она повторила осторожно, будто пробуя слова на вкус:
— Доброе... утро.
— Вот видишь, — усмехнулся Артём, проходя к кухне. — Ещё пару недель со мной, и будешь ругаться по-русски лучше меня.
Ная, конечно, не поняла, но по интонации почувствовала шутку и тоже улыбнулась. И эта простая улыбка вдруг подействовала на Артёма сильнее любых обещаний самому себе. Несколько минут назад наверху он почти физически ощущал, как вокруг него закрывается ловушка, а теперь смотрел на девушку, которую ещё совсем недавно нашёл в собственной каюте, и думал только о том, что она жива, рядом и сегодня утром впервые за долгое время не плачет.
Они приготовили завтрак вместе. Артём нашёл сковородку, яйца и колбасу, Ная без всяких просьб достала тарелки, нарезала хлеб и поставила на стол овощи, купленные вчера по дороге. Всё происходило настолько обыкновенно, что от этой обыкновенности становилось почти больно. Ещё вчера утром Артём представлял примерно такую же картину в своей квартире: Ная на кухне, чай, еда, вещи, которые он купил ей после консультации, разговор о юристе и первый осторожный план нормальной жизни. Теперь вместо городской квартиры был чужой деревянный дом в лесу, а вместо визитки юриста рядом с хлебницей лежал выключенный телефон без SIM-карты.
Артём старался не смотреть на него, но взгляд всё равно возвращался к чёрному экрану. Там оставалась другая часть его жизни — пропущенные звонки, сообщения, люди, которым он не отвечал, и ответы на вопросы, которых боялся. Включить телефон означало впустить всё это сюда, в тёплую кухню, где потрескивал камин и Ная пыталась намазать слишком холодное масло на хлеб. Не включать означало продолжать сидеть в темноте и делать вид, что времени у них больше, чем, возможно, осталось на самом деле.
Ная заметила его взгляд и тоже посмотрела на телефон.
— Police?
[Перевод: Полиция?]
Артём не стал притворяться, что не понял.
— Наверное.
Улыбка исчезла с её лица. Она опустила глаза, и он сразу пожалел о слишком коротком ответе. Взял телефон, не вставляя SIM-карту, открыл переводчик, который ещё работал без сети, и набрал: «Я не знаю, что сейчас происходит. Но здесь пока тихо. Нам нужно немного времени, чтобы понять, что делать дальше».
Ная прочитала, затем подняла на него глаза.
— When?
[Перевод: Когда?]
— Сегодня, — ответил Артём и почти сразу добавил: — Или завтра.
Он сам услышал, насколько беспомощно прозвучало это «завтра». Последние недели вся его жизнь почему-то постоянно переносилась на следующий день: завтра сказать Нае о письме Кунле, завтра решить, как вывезти её с судна, завтра поговорить с юристом, завтра начать делать документы. Но каждое новое «завтра» приносило не решение, а следующую проблему, и теперь уже сам звук этого слова раздражал.
Ная некоторое время молчала, потом протянула руку через стол и накрыла его ладонь. В её жесте не было ни просьбы, ни упрёка; она просто хотела, чтобы он перестал на несколько секунд смотреть в пустоту. Артём перевернул ладонь и сжал её пальцы.
— Разберёмся.
Она смотрела внимательно, будто пыталась понять не слова, а выражение его лица, и тихо спросила:
— Together?
[Перевод: Вместе?]
Артём ответил без колебаний:
— Together.
[Перевод: Вместе.]
Ная кивнула. Этого оказалось достаточно, чтобы они снова вернулись к завтраку, хотя оба понимали: разговор не закончился, он всего лишь отложен до того момента, когда Артём сможет предложить хотя бы один вариант, кроме бегства.
***
В Петербурге тем временем никто уже не мог позволить себе роскошь откладывать происходящее на завтра. Квартира Артёма, ещё совсем недавно тихая и почти пустая после его возвращения из рейса, за несколько часов превратилась в место, куда входили и выходили совершенно чужие люди. В прихожей лежали забытые пакеты с частью покупок, возле стены остались следы вчерашней суматохи, а на кухне, где утром Ная завтракала перед его поездкой к юристу, теперь сидела Светка и в третий раз рассказывала одному и тому же мужчине, зачем пришла сюда без приглашения.
Чай, который кто-то поставил перед ней, давно остыл. Светка держала кружку обеими руками не потому, что хотела пить, а потому, что пальцы продолжали дрожать, и ей казалось, будто фарфор хотя бы немного скрывает эту дрожь. Ночь она практически не спала. Сначала больница и ожидание новостей об участковом, потом вопросы, звонки, повторные объяснения, а главное — бесконечное возвращение к одному мгновению, когда Артём, которого она знала столько лет, вдруг оказался перед ней совершенно чужим человеком с полицейским пистолетом в руке.
Оперативник напротив говорил спокойно, почти буднично. Это спокойствие сначала раздражало Светку сильнее, чем если бы он давил или повышал голос. Ей казалось, что человеку совершенно безразлично, что вчера разрушилась чья-то жизнь, что она до сих пор слышит крик Наи и видит лицо Артёма, а для него всё происходящее укладывается в строки протокола: время, адрес, последовательность, участники. Но спустя несколько часов она поняла, что именно это спокойствие и есть его работа. Он не знал Артёма. Не знал её. Не видел их прежней жизни и потому мог задавать простые вопросы, от которых самой Светке хотелось провалиться сквозь пол.
— Давайте ещё раз с момента, когда вы приехали к дому, — сказал он, перелистывая записи.
Светка устало закрыла глаза.
— Я уже три раза рассказывала.
— Я знаю. Расскажите ещё раз. Иногда на третий или четвёртый раз человек вспоминает то, что сначала не считал важным.
— Я приехала поговорить.
— Артём вас приглашал?
— Нет.
— Знал, что вы приедете?
— Нет.
— Тогда почему вы решили прийти без звонка?
Светка долго молчала. Ответ, который ещё вчера казался очевидным, теперь звучал по-детски. Она хотела застать его врасплох, потому что боялась, что если предварительно позвонит, Артём просто скажет, что не хочет её видеть. Она слишком долго готовилась к разговору, представляла, что скажет, как извинится, как объяснит всё, что накопилось за месяцы, и ей хотелось хотя бы один раз не дать ему возможности спрятаться от неё за коротким «не сейчас».
— Потому что он бы не открыл, если бы знал, что это я.
— Но ключ у вас оставался.
— Да.
— Он давал вам его для постоянного пользования?
— Когда мы жили вместе.
— После расставания просил вернуть?
Светка сжала губы.
— Когда-то просил.
Оперативник поднял глаза, но ничего не прокомментировал, и именно это молчание оказалось неприятнее любого замечания.
— Вы вошли и увидели девушку.
— Да.
— Вы раньше её видели?
— Нет.
— Опишите.
— Молодая. Чернокожая. Невысокая. Худенькая.
— Во что была одета?
Светка опустила взгляд на кружку.
— В его футболку.
Несколько секунд мужчина напротив продолжал писать, а потом спросил, не меняя тона:
— Это вас разозлило, так?
Светка резко подняла голову.
— Я не поэтому пошла в полицию.
— Я не спрашивал, почему вы пошли в полицию. Я спрашиваю, что вы почувствовали в тот момент.
Она хотела ответить что-нибудь резкое, но остановилась. Перед глазами снова появилась Ная — босая, испуганная, в слишком большой футболке Артёма, среди вещей, которые Светка когда-то сама выбирала для этой квартиры. В тот момент ей действительно было всё равно, откуда эта девушка, как она здесь оказалась и почему смотрит так, словно сама боится Светки. Главное было проще и больнее: в квартире Артёма появилась другая женщина. На месте, которое Светка до последнего считала хоть немного своим, уже жила чужая жизнь.
— Да, — тихо сказала она. — Наверное, да.
— Что произошло дальше?
Светка рассказала, как пыталась заговорить с Наей, как та не понимала почти ничего, как испугалась, когда Светка вошла своим ключом, и как сама Светка, не зная, что делать, решила уйти. Потом уже на улице, когда первый шок прошёл, всё сложилось в страшную и одновременно слишком удобную картину: слухи о пропавшей африканской девушке, неожиданное списание Артёма, его странное молчание и теперь эта незнакомка в квартире. Светка убедила себя, что должна сообщить. Возможно, частью себя даже верила, что делает правильно. Теперь же, сидя на кухне, она уже не была уверена ни в чём.
— Когда вы вернулись с участковым, девушка была одна?
— Да.
— Она сопротивлялась?
— Она просто боялась. Не хотела идти без Артёма.
— Участковый применял к ней силу?
Светка задумалась.
— Нет. Он взял её за руку, пытался вывести. Она плакала. Потом приехал Тёма.
— Каким он был, когда вышел из лифта?
Вот этот вопрос заставил её замолчать надолго. Первое, что хотелось сказать — злым. Агрессивным. Но это было неправдой. Артём сначала выглядел счастливым. На какой-то жалкий миг — ещё до того, как понял, что происходит. Он вышел из лифта с пакетами, и на лице было то особенное выражение человека, который возвращается домой с хорошей новостью. Потом увидел Светку, форму участкового и плачущую Наю. Всё изменилось за секунду.
— Испуганным, — наконец произнесла она.
— За себя?
— Нет. За неё.
Оперативник записал ответ.
— Потом начался конфликт?
— Он сказал, чтобы её не трогали. Участковый сказал отойти. Они спорили. Потом начали толкаться... Я уже не помню точно, кто первым. Тёма встал между ними. Участковый несколько раз предупреждал. Потом потянулся рукой... кажется, к кобуре. И Тёма ударил.
— Один раз?
— По-моему, да.
— Вы видели, как он забрал оружие?
— Нет. Я увидела пистолет уже у него в руке.
Светка вдруг наклонилась вперёд.
— Он не хотел его убивать.
Оперативник поднял глаза.
— Я этого не утверждал.
— Просто... вы должны понимать. Он не такой.
— Какой «не такой»?
Она открыла рот и не нашла слов. Как объяснить чужому человеку, что мужчина, который вчера ударил полицейского и убежал с оружием, на самом деле мог часами возиться с неисправным краном, потому что жалко было вызывать мастера; что он ругался на плохих водителей, забывал покупать хлеб, мог неделями молчать после ссоры, но никогда не ударил её даже в самые страшные минуты их отношений? Всё это звучало бы жалкой попыткой оправдать того, кого она сама привела к столкновению.
— Участковый ведь жив? — спросила она вместо ответа.
— Жив. Угрозы жизни нет.
Светка впервые за несколько часов глубоко вдохнула. На секунду ей стало легче, но оперативник почти сразу продолжил:
— Теперь машина. Марку помните?
— Нет.
— Цвет?
— Серый. Тёмный. Я не знаю точно.
— Номер?
— Нет.
— Никогда не записывали?
— А зачем мне было записывать номер машины человека, с которым я жила?
Мужчина не стал спорить. В этот момент в кухню вошёл другой сотрудник, что-то негромко сказал ему и протянул телефон. Оперативник посмотрел на экран, затем коротко кивнул.
— Автомобиль установили.
Светка подняла голову.
Фраза была простой, но именно после неё произошедшее окончательно перестало казаться локальной катастрофой одной квартиры. Теперь существовала машина. Номер. Ориентировка. Маршрут, который можно восстанавливать. Люди, которые будут искать. И человек, которого найдут.
— Его поймают? — спросила она.
Оперативник посмотрел на неё без злости и без сочувствия.
— Найдут.
Светка снова опустила глаза к остывшему чаю и неожиданно поняла, что совсем не уверена, хочет ли услышать именно этот ответ.
***
На «Балтийскую надежду» оперативники приехали после девяти утра, когда судно уже полностью втянулось в обычный портовый день. На палубе работали люди, механики занимались своими делами, в кают-компании кто-то допивал кофе, а капитан пытался закрыть накопившиеся бумаги перед выходом, который ещё вчера казался почти рутинным. Сообщение с трапа застало его за разговором с агентом. Он выслушал вахтенного, нахмурился, положил трубку и некоторое время сидел молча, глядя на стол, будто надеялся, что если не вставать, люди внизу каким-то образом передумают подниматься на борт.
Не передумали.
Через несколько минут в кабинете капитана уже сидели двое мужчин в гражданском, ещё один сотрудник находился снаружи, а Андрей, которого попросили присутствовать сначала как старшего помощника, стоял у иллюминатора и слушал вопросы, всё сильнее ощущая, что речь идёт вовсе не о вчерашней драке в квартире. Очень быстро разговор вернулся назад — в Лагос, к сообщению о возможном безбилетнике, повторным поискам и тому, как вела себя команда перед приходом в Петербург.
— Давайте ещё раз, — сказал один из оперативников, листая копии судовых документов. — Информация о возможном постороннем на борту у вас была?
— Была, — спокойно ответил капитан. — По линии компании.
— Поиск проводили?
— Проводили. Полный.
— Результат?
— Никого не нашли.
— Каюты проверяли?
— Разумеется.
— В том числе каюту второго помощника Артёма Данилова?
Капитан чуть заметно напрягся.
— В том числе.
— Ничего необычного?
— Если бы нашли что-то необычное, я бы вам сейчас не говорил, что никого не обнаружили.
Оперативник спокойно выдержал раздражение.
— Я спрашиваю не только про человека. Следы, вещи, переставленная обшивка, закрытые помещения, поведение самого Данилова.
Капитан откинулся на спинку кресла. Сейчас, когда его заставляли вспоминать детали, которые раньше ничего не значили, происходило самое неприятное: память начинала подсовывать мелочи. Артём действительно изменился к концу рейса. До Лагоса ходил мрачный, после истории со Светкой почти не пил с людьми кофе, жил работой и собственной тоской, а потом вдруг словно ожил. Стал собраннее. Начал чаще куда-то исчезать. Потом неожиданно попросился списаться. В обычной ситуации капитан объяснил бы всё просто — человек устал, соскучился по дому, решил разобраться с жизнью. Теперь каждая мелочь приобретала другой оттенок.
— Ничего такого, что я тогда счёл бы подозрительным, — наконец сказал он. — Сейчас вы можете заставить меня сомневаться хоть в том, как он на завтрак ходил. Но тогда оснований не было.
— Хорошо. Почему списался?
— Попросил замену. Сказал, нужно домой.
— Срочно?
— Достаточно настойчиво.
— Раньше просился?
— Нет.
Оперативник сделал пометку и посмотрел на Андрея.
— Вы с ним давно знакомы?
— С академии.
— Близко?
— Да.
— Вы знали причину его списания?
— Он сказал, что хочет домой.
— И всё?
— И всё.
— О девушке говорил?
Андрей выдержал короткую паузу.
— Нет.
— Ни разу?
— Ни разу.
— Тогда поговорим отдельно.
Капитан бросил на старпома быстрый взгляд. Андрей едва заметно пожал плечами и пошёл за вторым сотрудником в соседнее помещение. Он ещё не чувствовал страха, только раздражение и неприятное любопытство: что именно эти люди уже знают, если приехали на судно с вопросами не только про Артёма, но и про события месячной давности в Лагосе?
Ответ пришёл быстрее, чем хотелось.
— Перед списанием Данилов попросил у вас спортивную сумку?
Андрей несколько секунд смотрел на человека напротив.
— Да.
— Почему?
— Попросил.
— Это я понял. Для чего?
— Не знаю.
— Вы не спросили?
— Нет.
— Он оставил вам свой чемодан?
Теперь Андрей окончательно перестал воспринимать разговор как обычный опрос. Слишком точными были вопросы.
— Да. Договорились поменяться на время. Он забирает сумку, его чемодан остаётся у меня. После рейса разберёмся.
— Почему ему понадобилась именно сумка?
— Я же сказал — не спрашивал, но он говорил что вещи удобнее таскать в ней.
Оперативник немного помолчал, затем спросил спокойно:
— Она большая?
— Да, большая спортивная.
— Насколько большая?
— Нормальная большая сумка.
— Человек в неё поместится?
Андрей даже не сразу понял вопрос. Несколько секунд просто смотрел напротив, потом тихо переспросил:
— Что?
— Теоретически. Девушка небольшого роста могла поместиться в эту сумку?
Внутри словно что-то провалилось. Перед глазами возник тот вечер: Артём, обмен вещами, совершенно будничное «давай махнёмся», его собственное равнодушное согласие. Тогда просьба не показалась странной именно потому, что исходила от Артёма. После двадцати лет дружбы люди перестают требовать объяснение каждому поступку. Захотел сумку — бери. Чемодан оставь. Какие вопросы?
Теперь вопрос появился.
— Теоретически... наверное, — медленно сказал Андрей. — Да.
Оперативник сделал запись.
— Вы видели, как он уходил с ней через проходную?
— Нет.
— Кому передавал?
— Не знаю.
— На судне посторонний кто-нибудь был?
Андрей поднял глаза. Вот теперь стало по-настоящему холодно. В памяти сразу возник Саня, разговоры Артёма, льяльщик у борта, но он ещё не понимал, связано ли одно с другим или собственный мозг уже сам собирает обвинительную картину из всего подряд.
— На судне всегда кто-нибудь бывает. Снабжение, сервис, отходы, агенты.
— Конкретно в день списания?
— Нужно смотреть записи.
— Посмотрим.
Оперативник отложил ручку.
— Скажите мне не как старший помощник, а как человек, который его давно знает. Он способен спрятать на судне девушку, если решит, что ей угрожает опасность?
Андрей невесело усмехнулся.
— Очень удобный вопрос.
— Я не прошу доказательств. Мне нужна ваша оценка.
Он долго молчал. Можно было ответить «нет». Наверное, так даже следовало. Но ложь выглядела бы глупо прежде всего перед самим собой. Андрей знал Артёма слишком хорошо. Именно поэтому и понимал: если тот однажды решил, что кого-то нельзя бросить, правила начинали для него существовать лишь до тех пор, пока не мешали этому решению.
— Способен, — сказал он наконец. — Не потому, что любит нарушать закон. Просто он иногда сначала делает, а уже потом думает, что с этим делать.
— Похоже, в этот раз именно так и получилось.
Андрей поднял голову.
— Вы её нашли?
— Пока нет.
И вот это «пока» было хуже всего.
К полудню стало ясно, что история не закончится одним опросом. Попросили журналы, сведения по поискам безбилетника, списки экипажа, записи о заходах и обслуживании судна, документы по списанию Артёма. В офисе компании началась собственная паника: агент звонил капитану, капитан — суперинтенданту, суперинтендант требовал понять, сколько продлится задержка, а фрахтователь хотел знать, почему судно до сих пор не готово к выходу. Капитану пришлось несколько раз повторить, что он сам не может назвать срок, потому что теперь всё зависит не от экипажа.
Когда ему сообщили, что выход временно откладывается до окончания первоначальных действий, он несколько секунд молчал, затем тяжело положил трубку и произнёс единственное слово, которое в тот момент наиболее точно отражало ситуацию. Андрей, сидевший напротив, даже не усмехнулся. Ему тоже было не до шуток.
Ближе к вечеру они вышли на открытую палубу. Над Петербургом висело тяжёлое серое небо, вода у борта казалась почти чёрной, с берега доносился привычный портовый шум. В другой день всё это не привлекло бы внимания, но сейчас Андрей стоял, опершись на релинг, и думал о том, что где-то в этом огромном городе или уже далеко за ним находится человек, которого он знает почти всю взрослую жизнь, и этот человек неожиданно оказался в центре истории, которую невозможно объяснить одной фразой.
— Ты знал? — спросил капитан, подходя сзади.
Андрей не обернулся.
— Нет.
— Даже не догадывался?
— До сегодняшнего дня — нет.
— А сейчас?
Он помолчал.
— Сейчас слишком многое стало выглядеть иначе.
Капитан тоже опёрся на леер.
— Думаешь, вывез её в сумке?
— Не знаю.
— Но мог?
Андрей посмотрел на город.
— Мог.
— И ты ему эту сумку дал.
— Дал.
— Не спросив зачем.
— Не спросив.
Капитан тихо выдохнул.
— Красиво.
— Не начинайте. Я и так уже весь день прокручиваю.
Несколько секунд они стояли молча. Потом капитан спросил:
— Зачем он вообще полез во всё это?
Андрей впервые за разговор усмехнулся, но в улыбке не было ничего весёлого.
— Потому что Артём. Вот и весь ответ.
— Очень содержательно.
— Вы хотели коротко.
Капитан покачал головой.
— Лучше бы он сам пришёл и сдался.
— Лучше бы.
Ни один не добавил, что после нападения на полицейского, исчезновения с оружием и девушки без документов слова «сам пришёл» уже звучат куда менее просто, чем ещё сутки назад.
***
Первые реальные следы маршрута Артёма появились не сразу и не так эффектно, как это обычно показывают в кино. Не было человека, который нажал одну клавишу и через секунду увидел на огромном экране мигающую точку с подписью «подозреваемый». Сначала установили автомобиль, потом начали сопоставлять время, записи, направления, возможные выезды. Одна камера, другая, участок городской дороги, КАД, район Дыбенко. Машина попадала в поле зрения ненадолго, исчезала, затем снова появлялась уже в другом месте, и только постепенно из этих отдельных фрагментов начал складываться понятный маршрут.
Один из оперативников долго смотрел на карту, на которой Петербург уже оставался позади.
— Он на север идёт.
Коллега подвинул к себе экран.
— Мурманка?
— Похоже.
— Родственники там есть?
— Пока ничего.
— Друзья?
— Проверяем.
— Телефон?
— После определённого времени выключен. До этого звонков много.
— Кому сам звонил?
— Сейчас поднимают.
Они не торопились делать выводы. Человек после паники мог ехать куда угодно, мог сменить направление, оставить машину, вернуться другой дорогой. Но Артём не метался. Это было первое, что бросалось в глаза. После короткой остановки возле Дыбенко машина вышла на трассу и достаточно уверенно пошла в сторону Карелии, словно водитель заранее представлял, куда направляется.
— Значит, у него там точка, — сказал один.
— Или просто решил валить подальше от города.
— С девчонкой, продуктами и оружием? Не похоже на импровизацию до конца. Где-то остановился.
Следующая запись подтвердила направление. Потом ещё одна. Чем дальше уходила машина, тем реже становились точки, зато каждая новая сужала пространство поиска. К вечеру последняя уверенная фиксация появилась примерно за пятнадцать километров до Лодейного Поля. Дальше автомобиль словно растворился.
— На трассу обратно не вышел?
— Пока не видим.
Оперативник приблизил карту. Вокруг было достаточно мест, где можно провести ночь, не появляясь на крупных дорогах: небольшие посёлки, садоводства, лесные съезды, дачи, знакомые, родственники. Но теперь речь шла уже не о всей Ленинградской области.
— Передавайте ориентировку местным. Пусть отрабатывают район и смотрят машину. Без лишнего шума, но внимательно.
На карте осталась обычная точка посреди огромного пространства. Для человека, который не знал, что ищет, она ничего не значила. Для тех, кто восстанавливал путь Артёма, это был первый настоящий конец маршрута.
Кольцо, ещё утром охватывавшее весь Петербург и сотни дорог вокруг него, стало заметно меньше.
***
До Лысого информация дошла уже вечером, когда официальная работа успела породить достаточно разговоров, чтобы отдельные обрывки начали просачиваться туда, куда им вовсе не следовало попадать. Лёня Белый приехал без предупреждения, прошёл в комнату, не снимая куртки, и положил на стол телефон с таким видом, будто принёс наконец ту новость, ради которой последние дни приходилось заниматься чужой девчонкой из Нигерии.
— Наш морячок оказался бодрее, чем выглядел.
Лысый поднял глаза от чашки.
— Насколько бодрее?
— Мента приложил. Девочку увёз. И, говорят, ещё ствол прихватил.
Лысый несколько секунд просто смотрел на него, словно проверял, не шутит ли Лёня.
— Мента убил?
— Нет. Живой. Но шум теперь такой, что искать их будут все, кому не лень.
— Девка точно наша?
Лёня разблокировал телефон и показал фотографию. Качество было плохим, но лицо узнать можно было. Лысый приблизил изображение, посмотрел внимательнее и вернул аппарат.
— Она.
— Вот и я говорю.
— Алатунде знает что?
— Пока молчит. Я ему не звонил.
— И правильно.
Лёня сел напротив.
— Почему? Он же ради неё нас и нанял.
— Именно поэтому. Скажешь раньше времени — начнёт звонить каждые пять минут и объяснять, как нам работать.
— Он и так любит объяснять.
— Значит, пусть ещё немного любит молча.
Лёня усмехнулся, но быстро снова стал серьёзным.
— Полиция машину уже вычислила.
— Куда поехал?
— По Мурманке. Север.
Лысый чуть подался вперёд.
— Конкретнее.
— В сторону Лодейного Поля. Последний след примерно километров за пятнадцать до города. Потом машина пропала.
— Вот это уже полезнее.
— Есть ещё звонок.
— Какой?
— Перед тем как совсем выключиться, наш герой разговаривал со старым знакомым. Капитан какой-то. Александр Александрович. Называл его Санычем.
Лысый криво улыбнулся.
— Полезная информация. Полстраны Александры Александровичи, половина из них Санычи.
— Зато у конкретного Саныча есть дача в том же районе.
Улыбка исчезла.
— Уже лучше.
— Пока без участка. Но копают.
Лысый некоторое время молчал, обдумывая услышанное. Вся история начинала раздражать его всё сильнее. Сначала Алатунде попросил всего лишь проверить, могла ли девчонка с корабля оказаться в Петербурге. Потом выяснилось, что она действительно могла быть здесь. Теперь вокруг неё уже был раненый полицейский, пропавшее оружие, официальный розыск и моряк, который, похоже, готов был разрушить собственную жизнь лишь бы не отдать её. Такие дела редко становились выгоднее по мере того, как становились громче.
— Никакой самодеятельности, — сказал Лысый. — Если найдём район, сначала смотрим. Не лезем. Не светимся. Полиция сейчас будет шевелиться там же.
— А если девка на месте?
— Тогда решим.
— А морячок?
— Нам морячок не нужен.
Лёня чуть улыбнулся.
— А если ему мы понадобимся?
Лысый посмотрел тяжело.
— Лёня, иногда я удивляюсь, как ты до своих лет дожил.
— Осторожность и спорт.
— Особенно осторожность.
Телефон Лени завибрировал. Он прочитал сообщение, и выражение лица изменилось.
— Нашли название.
— Ну?
— Садоводство «Новинка».
Лысый повторил негромко, будто проверяя слово:
— «Новинка»... Точнее пока информации нет.
— Завтра пусть ещё попробуют найти конкретный участок, — сказал Лысый. — Если к вечеру ничего не будет, следующим утром поедем сами.
— Почему не завтра сразу?
— Потому что четыре мужика на BMW, которые целый день катаются по садоводству и заглядывают за заборы, выглядят не намного умнее, чем ночью. Пусть сначала попробуют сузить поиск. И полиция сейчас будет шевелиться там же — лишний раз светиться нам ни к чему.
Лёня пожал плечами.
— Логично.
— Рад, что заметил.
Теперь Лысый сам взял второй телефон. Алатунде ответил почти сразу, словно ждал звонка. Разговор был коротким и неприятным. Иностранный голос на том конце сначала оживился, услышав, что след действительно появился, затем стал резко требовать подробности, задавать вопросы и повторять, что девушку необходимо найти до того, как её заберёт полиция.
— Я понял тебя с первого раза, — холодно сказал Лысый. — Если хочешь, чтобы мы работали, не мешай.
Алатунде ещё что-то произнёс.
— Найдём — сообщу.
Он отключился, не прощаясь.
Лёня поднял брови.
— Доволен?
— Счастлив.
— Что сказал?
— То же самое, что сказал бы любой гений на его месте: найти раньше полиции.
— Хороший план.
— Вот завтра и проверим, насколько хороший.
Лысый встал и прошёл к окну. За стеклом уже давно стемнело, город жил своей обычной вечерней жизнью, и никому снаружи не было дела до того, что несколько людей собирались утром ехать в маленькое садоводство возле Лодейного Поля за девушкой, которую почти никто из них никогда не видел живьём. Только Лысый всё сильнее чувствовал: дело, начавшееся как чужой заказ, перестаёт быть обычной работой. Слишком много людей уже вращалось вокруг Наи. И каждый хотел найти её первым.
***
На даче в «Новинке» день тем временем прошёл совсем иначе. После завтрака Артём долго не мог заставить себя заняться чем-нибудь полезным, потом решил хотя бы нормально осмотреть участок и разобраться, что вообще находится вокруг дома. Ная охотно пошла за ним, и вскоре выяснилось, что простой поход из комнаты во двор способен на несколько минут вернуть им обоим почти нормальное настроение.
При дневном свете дача Саныча действительно оказалась тем самым «райским уголком», о котором тот столько лет рассказывал. Участок был большой, ухоженный, хотя осень уже лишила его летней красоты. Ровный газон лежал серо-зелёным ковром, местами всё ещё блестевшим от нерастаявшего инея, вдоль дорожки стояли туи, возле беседки, в сарае, были аккуратно сложены дрова, за домом тянулась просторная веранда, дальше находилась летняя кухня, а ещё чуть в стороне — добротная деревянная баня с маленьким крыльцом.
Именно баня заинтересовала Наю больше всего. Она долго смотрела на небольшое строение, потом вопросительно повернулась к Артёму.
— House?
[Перевод: Дом?]
— Баня.
— Banya?
[Перевод: Баня?]
— Баня.
Он попробовал объяснить, что именно там делают. Показал руками жар, пар, воду, потом вспомнил про веник и попытался изобразить, как им парятся. Чем дольше длилось объяснение, тем подозрительнее становилось лицо Наи.
— No, — наконец сказала она.
[Перевод: Нет, — наконец сказала она.]
Артём рассмеялся.
— Ты ещё ничего не знаешь. Я тебя научу.
Она тоже засмеялась, хотя не поняла ни слова, и этот смех неожиданно заставил Артёма почувствовать, что он снова стоит на ногах. Не как беглец, не как человек с чужим оружием в доме, а просто как мужчина рядом с девушкой, которой хочет показать что-то смешное и совершенно русское.
За баней они нашли калитку. Артём ещё вчера заметил её в темноте, но сейчас впервые открыл. Сразу за забором начинался настоящий лес. Не несколько деревьев между садоводством и дорогой, а густая полоса сосен, берёз и елей, уходившая далеко в серую осеннюю глубину. Под ногами лежали мокрые листья, между стволами тянулась едва заметная тропинка, и пахло сырой землёй, хвоей и холодом.
Ная шагнула к выходу, но Артём неожиданно остановил её рукой.
— Подожди.
Она обернулась.
Он сам ещё не знал, зачем начал этот разговор. Возможно, просто потому, что вчерашние события научили: всё может измениться за несколько секунд. В квартире он оставил Наю одну, уверенный, что ничего не случится, а вернулся в уже разрушенную жизнь. Теперь перед ним была калитка, за которой начинался лес, и в голове вдруг появилась простая мысль: если сюда кто-то приедет, она должна хотя бы знать, куда бежать.
Артём показал на дом, затем на дорогу, изобразил приближающуюся машину и указал в сторону леса.
Ная долго смотрела, потом нахмурилась.
— Police?
[Перевод: Полиция?]
— Не обязательно.
Она не поняла. Артём вздохнул, попробовал иначе:
— Danger.
[Перевод: Опасность.]
Теперь поняла.
Он снова показал на калитку.
— If danger — forest. Run.
[Перевод: Если опасность — в лес. Беги.]
Лицо Наи сразу стало серьёзным.
— You?
[Перевод: Ты?]
— Я буду здесь.
— Together.
[Перевод: Вместе.]
Она произнесла это твёрдо, почти сердито, и в её интонации Артём услышал то же, что вчера сам говорил ей на парковке. Не бросать. Не расходиться. Не оставлять другого одного.
— Together, — согласился он. — Но всё равно запомни. Просто на всякий случай.
[Перевод: Вместе, — согласился он. — Но всё равно запомни. Просто на всякий случай.]
Ная ещё несколько секунд смотрела на него, затем кивнула. Артём закрыл калитку и неожиданно почувствовал неприятный холод вдоль спины. Разговор был разумным, но в нём присутствовало что-то похожее на дурное предчувствие. Ему захотелось немедленно сменить тему, вернуться к бане, дровам, еде — к чему угодно, что не напоминало бы, зачем им вообще может понадобиться эта калитка.
Они обошли дом ещё раз, потом вернулись внутрь. Артём растопил камин сильнее, поставил чайник, Ная включила телевизор, и постепенно день снова приобрёл спокойный дачный ритм. Они готовили, убирали, иногда пользовались переводчиком, иногда понимали друг друга без него. Ни один не знал, что почти в это же время далеко в Петербурге люди уже смотрят на карту с последней отметкой машины возле Лодейного Поля, а совершенно другие люди впервые произносят вслух название «Новинка».
К вечеру Артём даже начал верить, что им действительно удалось выиграть несколько дней.
Это ощущение пришло не как мысль, а как накопившееся спокойствие. За весь день к воротам никто не подъехал. На дороге почти не слышно было машин. В соседних домах не появлялись люди. Телефон лежал выключенным и не напоминал о себе. Дом прогрелся, за окнами темнело, в камине горели дрова, и всё вокруг будто доказывало: Петербург далеко, а здесь они никому не нужны.
После ужина Ная ушла в комнату, а Артём ещё долго сидел один перед огнём. На столе стояла кружка с давно остывшим чаем. Иногда он брал её, подносил ко рту и снова ставил, так и не сделав глотка. Мысли возвращались по кругу. Включить телефон. Позвонить юристу. Узнать, что с участковым. Поговорить с Андреем. Может быть, сдаться самому и заранее договориться, чтобы рядом с Наей был адвокат. Может быть, найти другой способ. Каждый вариант начинался разумно и заканчивался одним и тем же вопросом: что будет с ней?
Если бы он был один, выбора почти не существовало. Артём знал это совершенно точно. Он давно уже поехал бы обратно и принял всё, что последует. Но Ная изменила простоту задачи. Её нельзя было просто посадить рядом и сказать: «Разберутся». Она уже слишком много раз оказывалась в руках людей, которые обещали разобраться с её жизнью за неё. Отец пытался договориться с Алатунде. Кунле спасал как умел. Сам Артём вывез её из Африки, даже не имея плана, что будет дальше. И теперь отдать её в неизвестность только потому, что сам испугался последствий, казалось ему предательством.
Он поднялся и подошёл к окну. Отодвинул край занавески. Снаружи стояла абсолютная темнота, в которой слабый фонарь возле крыльца освещал лишь мокрую дорожку и часть высокого забора. Дальше начинался лес, невидимый, но ощущавшийся огромной тёмной массой за участком. Ни фар. Ни голосов. Ни движения.
«Кому вообще придёт в голову искать нас здесь?» — подумал Артём.
Саныч никому не скажет. Он даже не знает, что происходит. Дача не имеет к Артёму никакого отношения. Садоводство большое, почти пустое, вокруг лес. Возможно, полиция ещё вообще думает, что они где-нибудь в Петербурге. Возможно, есть два-три дня. За это время можно придумать что-то нормальное.
За спиной тихо скрипнула половица. Ная стояла в дверях, снова завернувшись в плед. Она подошла к нему, посмотрела в окно, где не было видно ничего, кроме их собственного отражения, и спросила:
— Safe?
[Перевод: Безопасно?]
Артём сначала хотел ответить честно: «Не знаю». Но слишком хорошо помнил, сколько раз за последние дни она слышала именно это — не знаю, не понимаю, посмотрим, потом. Ная уже жила внутри неопределённости дольше, чем любой человек должен выдерживать. Он положил руку ей на плечо и тихо сказал:
— Safe.
[Перевод: Безопасно.]
Она не могла знать, насколько это слово было обещанием, а насколько просьбой к судьбе оставить их хотя бы одну ночь в покое. Просто прижалась к нему, и Артём несколько минут стоял вместе с ней возле окна, слушая потрескивание камина и далёкий шум ветра в лесу.
Потом они разошлись по комнатам. Дом постепенно стих. Свет погас сначала внизу, затем наверху. Камин ещё долго отдавал тепло, в трубах негромко шумела вода, деревянные стены время от времени потрескивали, приспосабливаясь к ночному холоду. Со стороны дороги дача выглядела совершенно обычной — один из сотен закрытых на зиму домов, где хозяева могли приехать на несколько дней, натопить печь и снова исчезнуть до весны.
Ни Артём, ни Ная не знали, что в Петербурге их маршрут уже перестал быть тайной и закончился на карте всего в нескольких километрах от «Новинки». Не знали, что местные подразделения получили ориентировку на машину и двух людей, которых требовалось найти как можно быстрее. Не знали и о том, что где-то совсем в другом месте Лысый уже договорился встретиться утром с Леней и ещё двумя людьми, чтобы ехать по той же Мурманской трассе на север.
В эту ночь никто ещё не стоял у ворот. Никто не шёл по первой линии. Ни одна машина не остановилась возле высокого металлического забора. Всё оставалось тихим, и именно поэтому тишина казалась такой убедительной.
Дом спал, лес молчал, на промёрзшей траве снова начинал появляться тонкий белый налёт, а кольцо, которое ещё утром охватывало огромный город, десятки дорог и сотни возможных адресов, теперь медленно сжималось вокруг одного небольшого садоводства с почти безобидным названием «Новинка».
До утра оставалось несколько часов.
Продолжение следует…