Мажор

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВЫСОТА СОРОК СЕМЬ

 1. Ночной эфир

За окном пентхауса Москва рассыпалась золотой крошкой — огни МКАДа, красные мачты кранов, стеклянный бок башни «Вертикаль», в которой Жора Ковалев жил на сорок седьмом этаже и считал это своим единственным достижением в жизни: он умел подниматься на лифте, не глядя в зеркала.
Двадцать один год. Стрим-комната размером с хороший подъезд: три монитора в ряд, микрофон за двести тысяч, акустика, от которой дрожала этажом ниже посуда, и панорамное стекло во всю стену — за ним город лежал, как на подносе. На стене неон: KOVA TV. Под ним — велотренажер, на котором Жора ни разу не сел, но который красиво попадал в кадр.
— Доброе утро, нищие! — сказал он в микрофон с той ленивой ухмылкой, которую обожали его сорок тысяч подписчиков. — Чат, что у нас по донатам? О-о, «СтримерУбийца_77» закинул пять сотен за то, что я вчера фликнул через весь мид. Принято. Люблю нищих, нищие — моя аудитория.
Чат весело плыл: «мааажор», «когда стул», «ЖОРА, АПНИ РАНГ ДО ГРАНДА, И Я ПЕРЕСТАНУ ЖИТЬ». В углу экрана висела цель: «НОВЫЙ СТУЛ — 160 000 ;», заполненная на восемьдесят процентов. Стул был игровым, из карбона, с подогревом поясницы, и Жора действительно хотел его — не потому что старый плох, а потому что новый есть всегда лучше старого.
Игра называлась «РАЗЛОМ». Тактический шутер пять на пять: атака, оборона, заряд, экономика, дымы. Три года назад она сожрала весь мир, и Жора сожрался вместе с ней — двенадцать тысяч часов, ранг «Алмаз-3», аим как у Бога, нервы как у мокрого паспорта. Он играл под ником MAJOR — сначала потому что смешно, потом потому что все так звали, а потом слово «мажор» прилипло к нему так, что не отдиралось: на улице, в ресторанах, в комментариях под каждым его клипом.
Он сейчас стримил рейтинговые, пинал рандомов, светил донат-анимации. В друзьях у него был стек — такие же золотые мальчики: Эд Верейский с его кислотной ухмылкой, парни из «золотой молоди», скины на миллионы, яхты по выходным. Жора искренне считал, что живёт хорошо.
В 23:47 он сделал то, что делал каждый вечер: выкрутил свет, подсветил неон, повернул камеру на город.
— Видите это? — он повёл рукой на стеклянное море. — Мой папа построил. Девелопер. Самый суровый мужик в этой стране. А я — наследник. Ну, пока наследник. Коплю на стул, донатите, нищие, папе не говорите.
Чат ржал. Жора заржал тоже, поворачиваясь обратно к монитору, — и застыл.
Дверь стрим-комнаты открылась без стука. В кадр вошёл человек.
Виктор Сергеевич Ковалев был из тех мужчин, которых не описывают эпитетами — описывают цифрами. Два метра, серый костюм без единой складки, взгляд человека, который девять лет каждое утро в шесть стоит на бетоне и говорит «так не пойдёт». За ним, как тень, стоял водитель Артём с непроницаемым лицом.
— Па-апа? — Жора сорвал наушники. — Ты чего… я стримлю, я потом…
— Не вставай, — сказал отец. Голос у него был тихий, и от этой тишины у Жоры мгновенно вспотели ладони. — Продолжай. Я посмотрел. Интересно.
Отец подошёл к столу, наклонился к монитору и прочитал вслух, медленно, по слогам:
— «Новый стул — сто шестьдесят тысяч. Собрано — сто двадцать восемь». Двадцать восемь тысяч человек скинулись тебе на стул, Георгий. Каждый в среднем по сорок рублей. Это моя квартальная премия у тебя на стуле.
— Пап, это шутка, это контент, у меня чат…
— Чат. — Виктор Сергеевич посмотрел прямо в камеру. Здоровенные близнецы-охранщики появились в чате мгновенно, но отец просто смотрел, и чат замер. — Здравствуйте. Я отец этого человека. Тем, кто скинул на стул — спасибо, вы щедрее, чем он. Тем, кто донатит регулярно — я верну вам деньги. Лично. Из своего кармана. У меня, к счастью, он не пустой.
Он выпрямился и посмотрел на сына.
— Витя, — простонал Жора, — не надо, я выключаю…
— Нет, — сказал отец. — Теперь говорю я. Ты слушаешь. Или снимай меня, посмотрим, кто из нас двоих интереснее в кадре.
Жора не снял. Он сидел, как нашкодивший двенадцатилетний, хотя ему было двадцать один, и в ушах гудела кровь.
— Два года, — сказал Виктор Сергеевич. — Два года ты «работаешь стримером». Я посчитал вместе с главным бухгалтером — не с чатом, с бухгалтером. Ты сжёг четыре миллиона семьсот тысяч рублей. Оборудование, аренда студии — этой студии, — доставка суши в три часа ночи, «инвестиции в скины», о которых я узнал из налоговой, потому что ты их не декларировал. Четыре миллиона семьсот. Я в твои годы заливал бетон на стройке в Дегунино и считал счастливым днем, когда мне платили вперёд.
— Это разные времена, пап…
— Это всегда разные времена, — согласился отец. — Поэтому я не буду читать лекцию. Я сделаю проще. — Он достал из внутреннего кармана телефон, что-то набрал. У Жоры в руке завибрировал собственный телефон. Он посмотрел на экран.
«ДОСТУП К ВАШИМ СЧЕТАМ ОГРАНИЧЕН ПО ИНИЦИАТИВЕ ВЛАДЕЛЬЦА КАРТ».
— Что… — голос у Жоры сел. — Ты не можешь. Мне двадцать один.
— Могу. Счета открыты на меня — ты не декларировал доходы, помнишь? Всё, что куплено на мои деньги, возвращается. Часы, машина, комп — Артём завтра приедет с экспедитором. Всё пойдёт в счёт твоего долга. Долг, между прочим, я тебе простил, но имущество — моё.
Жора смотрел, как отец, не спеша, обходя кресло, берёт его — новый, красивый, ещё тёплый — и поднимает, как пёрышко, двумя пальцами за спинку.
— Стул, — сказал Виктор Сергеевич, — ты собрал сам. Стул — твой. Носи его куда хочешь.
Он понёс кресло к двери. Артём безмолвно придержал дверь. В дверном проёме отец обернулся:
— Условия, Георгий. Слушай внимательно, повторять не буду. — Он поставил кресло в коридоре, вернулся, сел на край дивана — единственный предмет мебели, который, похоже, уважал. — У тебя есть сезон. Ты с нуля, без единого моего рубля, без моей фамилии и без моих знакомств собираешь киберспортивную команду по «Разлому». Не стрим-проект, не стёб — команду. Пять игроков. Выводишь её в гранд-финал Кубка «Разлома» и подписываешь спонсорский контракт так, чтобы проект был прибыльным. Не «перспективным». Прибыльным. Цифры покажет мой финдиректор, я ему ничего говорить не буду — пусть сам посчитает.
— Пап… — Жора почувствовал, что дно приближается с ужасающей скоростью. — Ты понимаешь, что это невозможно? Киберспорт — это миллионные бюджеты, это буткемпы, это…
— Это люди, которые хотят, — сказал Виктор Сергеевич. — Я строил жилые кварталы на местах, где раньше была свалка. Знаешь, что там было общего у всех, кто получал квартиру? Они хотели жить. А у тебя, сын, никогда ничего не было, чего ты хотел. У тебя было то, что тебе дали.
Он встал. Положил на стол конверт.
— Тридцать пять тысяч. Это не подарок. Это выходное пособие — как всякому наёмному сотруднику при сокращении. Дальше ты зарабатываешь сам. Никому не называй мою фамилию. Узнаю, что ты занял у моих партнёров или у знакомых твоих друзей — всё, конец сезона. Жить можешь где хочешь. Пентхаус — собственность компании, на тебя он не оформлен. У тебя тридцать дней.
— Папа, — Жора встал. У него тряслись колени. — Пап, я твой сын. Ты не можешь…
Виктор Сергеевич помолчал. И на секунду — на одну короткую секунду — в его лице что-то дрогнуло, какая-то трещина прошла по бетону. Но бетон — он на то и бетон.
— Могу, — сказал он. — Я его вырастил. Одного.
Дверь закрылась. Жора стоял посреди стрим-комнаты, и чат на глазах у двадцати восьми тысяч человек сходил с ума: «ЭТО ПРАНК», «ЕГО РОЛИКНУЛО», «ГОРИТ», «ОФИГЕТЬ СТРИМ». Он посмотрел в камеру, на своё отражение в чёрном экране, на неон KOVA TV, на город за стеклом — и впервые за долгое время ему стало очень, очень холодно.
Стрим он выключил. Донат-кнопку — тоже. Руки сами тянулись к телефону — набрать Эда, набрать кого угодно, — но телефон лежал мёртвый: счетов больше не было, а вместе с ними исчезло и ощущение, что мир им чем-то обязан.
В коридоре стоял стул. Карбоновый, с подогревом поясницы. Единственное, что у него осталось.

 2. Тридцать пять тысяч

Первые три дня Жора прожил, как утопает: по-настоящему не понял, но уже захлебнулся.
Он позвонил Эду. Эд сначала ржал в трубку минуту без остановки — «твой батя ВЕЩАЛ В ЭФИРЕ, это клипы года, ГЕОРГИЙ, это золотое», — потом пообещал «замутить что-нибудь, у папаши есть связи», и Жора с ужасом понял, что предложение помощи означает одно: папа Верейского позвонит папе Ковалеву, и всё закончится раньше, чем началось. Он сказал «не надо» — и Эд прыснул опять, и в этом смехе Жора впервые услышал что-то, чего раньше не замечал: не дружбу. Скуку. Скуку человека, которому всё можно.
Он позвонил маме — той, которая жила теперь в Лиссабоне с мужем-виноделом и присылала на день рождения стикеры с пальмами. Мама сказала: «Жорочка, спроси у отца, он же всё решает». Он не стал спрашивать. Он положил трубку и долго смотрел на потолок.
Ночью он вытащил со шкафа коробку. В коробке, под горой скиновых футболок, лежал старый ноутбук — тот самый, школьный: и5, древняя видеокарта, скотч на углу. Когда-то он купил его на свои первые донаты, ещё школьником, ещё до отца-девелопера, до всего. На этом ноуте он впервые поставил «Разлом» и отыграл первые две тысячи часов, пока отец считал это «балдёжом, который пройдёт».
Балдёж не прошёл. Прошло всё остальное.
На четвёртый день Жора сел за ноутбук и сделал то, чего не делал никогда: открыл таблицу и посчитал свои деньги. Тридцать пять тысяч. Тридцать дней до выселения. Всё.
Он написал список. Слева — то, что нужно. Справа — то, на что хватает. Список выглядел как анекдот, и Жора вдруг — впервые за два года — почти расхохотался, только не по-прежнему, а как-то горько, новыми лёгкими.
На пятый день он съехал из пентхауса. Вывез всё в трёх пакетах: одежда, ноутбук, отцовский конверт. Артём на прощание сказал тихо, глядя в сторону:
— Виктор Сергеевич велел передать: если что — его номер у смотрителя в ГСК на Каширском. Не спрашивай, что это значит.

 3. Бокс четырнадцать

Объявление висело на заборе гаражно-строительного кооператива «Заря» между рекламой шиномонтажа и запиской «продам мотоцикл, не ездит, но смотрит красиво»:
«ГАРАЖ 22 м;. БЕЗ ОТОПЛЕНИЯ. КРЫША ТЕЧЁТ. ДЁШЕВО. ТОЛИК».
Жора ехал к «Заре» на автобусе — в первый раз в жизни, потому что подвезти было некому, — с рюкзаком, пакетом и креслом. Кресло он вёз на себе, как горбатый свой горб, и три бабушки в автобусе сочувствующе переглядывались.
Толик оказался сухоньким стариком в свитере с оленями, у которого был гараж, промёрзший фундамент и взгляд, оценивающий людей насквозь, за одну секунду.
— Зачем тебе гараж? — спросил Толик, не здороваясь.
— Жить и работать.
— Кем работать?
— Играть.
Толик посмотрел на него так, как смотрят на тотализатор.
— Играть — это в карты?
— В компьютер. Профессионально. Я собираю команду.
Старик пожевал губами.
— Восемь тысяч в месяц, — сказал он наконец. — И крышу починишь сам. И яму закроешь — она у меня глубокая, малец туда свалится, ищи потом. Аренду вперёд не беру. По месяцам. Проведёшься — вылетишь.
— Восемь, — повторил Жора. — А если я починю крышу и выкрашу бокс?
— То будешь жить в крашеном боксе с починенной крышей. Восемь.
Они пожали руки. Жора подписал бумажку, которую Толик вырвал из школьной тетради в клетку, и получил ключ с брелоком из «Финтрансгаза».
Бокс четырнадцать встретил его запахом холодного бетона, машинного масла и чьей-то давней грибной сушкой. Посреди пола зияла смотровая яма, как открытая пасть. По потолку тянулась гофра с мёртвой проводкой. В дальнем углу громоздились чьи-то паллеты и старый офисный стол с отпечатком кофейной кружки.
— Ну, — сказал Жора вслух, чтобы не молчать, — здравствуй, база.
В ту же ночь он начал считать. Тетрадь он купил за сорок рублей в ларьке — клетчатую, синюю. На первой странице вывел: «БЮДЖЕТ ZERO». И поехал.
Аренда — 8 000. Остаток: 27 000.
Интернет — нужен звукозаписывающий... нет, не нужен интернет в прямом смысле слова — нужен: провёл через знакомого Толика кабель от кооперативной конторы, тариф 2 400 в месяц, пинг до серверов — 19, чудо. Остаток: 24 600.
Еда. Он посчитал: если есть гречку, яйца и то, что продают на рынке после восьми вечера, — четыре тысячи в месяц. Остаток: 20 600.
Матрас, одеяло, обогреватель — б/у с Авито: 5 200. Остаток: 15 400.
Дальше кончилось. Жора закрыл тетрадь, лёг на матрас, положенный прямо на паллеты, укутался в одеяло и смотрел в ржавую крышу, по которой что-то тихо капало. Город гудел где-то вдалеке. Пахло бетоном. Было холодно.
«Я в твои годы заливал бетон», — сказал тогда отец.
— Понял, — сказал Жора крыше. — Принял.

 4. Полы

Работу он нашёл за два дня — не «нашёл», а буквально стоял в очереди на собеседование в торговый центр «Гулливер», между парнем, устраивавшимся в зоомагазин, и женщиной, которая хотела в «Мировые суши». В «Гулливере» клининговой службе требовались ночные мойщики полов. Опыт не требовался. Смены с шести вечера до шести утра, ставка тысяча восемьсот за смену, плюс ночные доплаты.
Бригадир Роза Викторовна, маленькая женщина с вечно красными руками и глазами, которые видели всё, посмотрела на него поверх очков:
— Образование?
— Неоконченное высшее, — честно сказал Жора.
— Специальность?
— Мойщик полов, — сказал он.
Она чуть не улыбнулась.
— Ну хоть не врёшь. Рука — вот. Ведро — сюда. И запомни, малец: пол моют от окна к двери, а не как попало. Это не клининг, это философия.
Первая смена переломала его пополам. Полы в «Гулливере» — это километры плитки, эскалаторы, фуд-корт, липкий после дня, санузлы, про которые он предпочёл бы не знать ничего. К четырём утра у Жоры отваливались руки, поясница горела, а карбоновый стул дома казался издевательством богов. В шесть он сдавал смену, ехал в гараж, падал на матрас — и спал до полудня.
Но самое страшное случилось на второй неделе, когда Жора, отмыв фуд-корт, присел на перевёрнутое ведро у витрины, где за стеклом стояла экспозиция магазина техники. На большом экране крутили анонс Кубка «Разлома». Красиво: ударные кадры, клатчи, свет, рёв толпы. И в кадре — Эд Верейский, PRIME, с кислотной ухмылкой, в джерси AURUM.
— Купи себе нормальный комп, нищий, — сказал Жора экрану. И осёкся. Слово вылетело само, старое, привычное, — и повисло в пустом торговом центре, как плевок.
Он долго сидел, глядя на своё отражение в стекле: парень в оранжевой робе клининга, с ведром, со шваброй, ночной мойщик полов, который позволял себе говорить «нищий». Где-то там, в красивом мире, его бывшие друзья смеялись в кадре, а он мыл за ними полы — буквально, физически, по философии Розы Викторовны от окна к двери.
— Так, — сказал Жора отражению. — Ладно.
Он допил остывший чай, встал и пошёл мыть санузлы. Они от этого не стали чище, но ему стало почему-то легче: у работы было одно честное свойство, которого не было у стримов и донатов, — она была настоящая. Стёкла от этого настоящие, и мозоли настоящие.
А ночью, вернувшись в гараж, он садился за старый ноутбук и начинал настоящую работу — ту, ради которой всё затевалось. Он искал игроков.

 5. Сварщик

Их было в сети миллионы — одиночек, рандомов, «соло-ку» бойцов, — и Жора рылся в них, как в руде. Он смотрел рейтинговые матчи ночами, листал статистику открытых турниров, читал форумы. Искал не звёзд — звёзды не пойдут в гараж за долю от ничего. Он искал людей, у которых не было ничего, кроме умения.
Ник «welder_zr» он заметил на третьи сутки. Парень из города Заречный, что на Урале, играл саппорта: бросал дымы так, что противник слеп на полраунда, держал углы, которые никто не держит, и — главное — говорил. Не орал, а говорил: «беру А, ты на лурк, у них economy на форсе, жди раша». Его команды из четырёх случайных людей били налаженные стеки, и это было настолько неправильно, что Жора залип на четыре часа, смотря демки.
Статистика звала Сварщика «саппорт-легендой низких лиг». Возраст — 27. Время в игре — восемь тысяч часов. Последний турнир — любительский, второе место, приз — фирменные носки.
Жора написал ему лично:
«Здравствуй. Я собираю команду. Денег нет почти, база — гараж в Москве, зато есть план и есть время. Рассмотрю тебя как капитана. С уважением, Г. К.»
Ответ пришёл через сорок минут:
«Г. К. Гараж — это сильно. Сначала вопрос: пинг у тебя какой до московских серверов? Второй вопрос: кто ИГЛ — ты или я? Если ты — тогда ты капитан, а я подмастерье, и я так не играю. Третий: чем платишь?»
«Пинг 19. ИГЛ — ты, я подай и молчи. Плачу пока гречкой и верой в нас. Через месяц-полтора появятся призовые с квалификаций».
Долгая пауза. Потом:
«Я на заводе работаю, сварщиком. Смена до пяти по местному. С ночи мою свободу отдавать практике — могу. Приеду, посмотрю твой "гараж" своими глазами. Если это блинопёк — уеду обратно. Оплати дорогу: плацкарт, тысяча четыреста рублей. Это не жадность, это принцип: кто зовёт — тот и платит, а я проверяю серьёзность намерений».
Жора перевёл тысячу четыреста рублей со счета, на котором оставалось меньше одиннадцати тысяч, и полчаса сидел, глядя на смс от банка, в котором впервые в жизни слово «остаток» звучало как приговор.
Дима Грачёв сошёл с поезда человеком, которого Жора не ожидал: невысокий, плотный, в кепке, с рюкзаком и термосом, с руками в старых ожогах от сварки — белые звёздочки по костяшкам. Он обошёл бокс четырнадцать по периметру, потрогал стены, постучал по паллетам, заглянул в яму, посмотрел на матрас, на тетрадь с бюджетом, лежащую раскрытой на столе, — и долго читал столбики цифр.
— Четыре тысячи на еду, — сказал он наконец. — На пятерых?
— На одного пока. Потом будем скидываться.
— Кто «будем»?
— Команда. Я набираю. Ты первый.
Сварщик снял кепку, почесал затылок и сел на паллету, как сел бы на заводе в обед.
— Слушай сюда, барчук. — Слово «барчук» он произнёс беззлобно, как диагноз. — Я тебя погуглил. Мажор, KOVA TV, сорок тыщ подписчиков, яхта Верейского, всё как есть. Скажешь — уйду сразу и молча. Так вот. Почему ты решил, что тебе кто-то даст играть в команде? Ты хоть один скрим отыграл? Понимаешь, что такое дисциплина в пятёрке, или ты в соло-рейтинге мажором был и здесь тем же собираешься быть?
— Я был мешком, — сказал Жора. — Механика у меня есть, мозга — ноль. Я хочу научиться. С тебя.
— С меня, — повторил Дима и вдруг хмыкнул. — Ну хоть честно. Ладно. Условия у меня простые, запоминай, они вечные. Первое: в игре я главный. Спорить будешь после, не во время. Второе: не орать. Вообще. Орать — инфу давать, а не слюни. Третье: твой мажорский язык — «нищие», «барчуки», всё такое — здесь запрещён. У нас в гараже сословий нет, есть роли. Ты роль понял?
— Роли, — сказал Жора. — Понял.
— Ну вот. — Сварщик открыл термос, налил чай в крышку, протянул Жоре. — Чай пей. И давай посмотрим твои демки. Посмотрим, что у тебя с руками, а главное — что с головой, потому что руки у всех почти одинаковые, а головы — нет.
Они просидели до четырёх утра. На исходе Дима отставил крышку, посмотрел на стену, на которой Жора уже прикрутил саморезом старую грифельную доску, и сказал:
— Выведи доску сюда. И мел.
На доске он написал: «ЗАДАЧА: КВАЛ». И под ней: «НАМ НУЖНО: 1 ИГЛ (я), 1 СНАЙПЕР, 1 ЭНТРИ, 1 ЛУРК, 1 ТЫ».
— Ты кто, — сказал не спросил Жора.
— В этом и соль, — Сварщик убрал мел. — Иди спать, барчук. Завтра листаем форумы. И перепиши бюджет — на дорогу я тебе верну, я не нищий, я сварщик.

 6. Стрела

Клип он увидел в три ночи, в разделе «за неделю»: девушка-снайпер с ником STRELA42 тащит клатч один против четырёх, с пистолетом «Шершень», на последних HP, — и в самом конце, убив последнего, она не орёт от радости, как орут все, а просто закрывает лицо руками и сидит так секунд двадцать, пока чат её собственной трансляции — двенадцать человек — несётся по экрану.
Жора пересмотрел клип восемь раз. Флик на третьем — сквозь дым, на звук, — был такого уровня, что у него свело пальцы. Потом он открыл её канал: трансляции по три-четыре часа, в среднем двенадцать зрителей, название последней — «опять ранг и опять меня замутили за то, что я AFK была (мама в больницу попала, я же не виновата)».
Он написал. Ответ пришёл мгновенно, злой:
«Мажор детектед. Тебе зачем? Донатить мне стул?»
«Мне нужен снайпер. Ты топ по механике, я видел твои последние двадцать матчей».
«Ты видел мои последние двадцать матчей? Занятно. А до этого видел, почему у меня на канале двенадцать человек и почему киберспортивные организации отвечают мне словом "нет"? Погугли: "Кубок Юга, Стрела дрожит". Потом пиши, если останешься».
Жора погуглил. Видео было двухлетней давности: семнадцатилетняя девочка в джерси расформированной команды «Факел» выходит на сцену небольшого LAN, три тысячи человек, рёв, свист — и её руки. Руки дрожат так, что прицел ходит ходуном. Она промахивается трижды подряд в пустую стену, камера зумится, зал хохочет, и под видео — семь тысяч комментариев, из которых Жора не смог дочитать и половины.
Потом был другой ролик, без просмотров: интервью после, где девочка с белым лицом говорит в микрофон: «Я тренировалась четыре года. Я попала сюда честно. Просто здесь очень громко». И кто-то из известных стримеров, проходя мимо, смеётся в кадре: «Девкам место на кухнях, ну».
Жора написал ей в три пятьдесят ночи, не задумываясь:
«Видел. Всё видел. Вопрос не про то видео. Вопрос про то, что в том же турнире за неделю до него ты в онлайне положила тридцать один хедшот из сорока. Руки у тебя не дрожат. Дрожит нерв, а это чинится. У меня гараж, гречка и капитан, который умеет из мясорубки делать оркестр. Приезжай и посмотри. Дорогу оплачу. Еда есть. Орать на тебя никто не будет — за орущих у нас расстрел».
Ответ шёл два дня. Потом:
«Ладно. Еду. Но предупреждаю: я дерзкая, все пишут. И если ты попытаешься строить из себя харизматичного продюсера — я тебе это за три минуты сломаю, я это умею».
Алиса Ремизова сошла с электрички в Самарской куртке с золотым шевроном, с одним рюкзаком и лицом человека, который устал всем доказывать. Девятнадцать лет. Взгляд — как прицельная сетка.
Гараж она обошла молча. Потом постучала каблуком по полу, по стене, посмотрела на яму, на паллеты, на Толику крышу — свежую, битумную, кривоватую, но не текущую.
— Гречка есть? — спросила она.
— Есть, — сказал Жора.
— Хорошо. — Она бросила рюкзак на второй матрас с видом хозяйки. — Значит так. Одна на одну, АВП против АВП, до десяти. Выиграешь — я подумаю. Проиграешь — уеду, и ты забудешь мой ник.
— А если проиграю в ноль?
— Тогда ты не проиграешь в ноль, — сказала она с первым намёком на улыбку. — Никто ещё не проигрывал мне в ноль. Даже про. Хотя, стоп, у тебя же не про. Ну точно не в ноль.
Они сыграли на сервере, в ночи, вдвоём на пустой карте. Жора выложился так, как не выкладывался годами: флики, свинги, предугадывание, всё, что было. Счёт был 10:2.
Два он взял — оба раза, когда она зевнула. Она честно признала это, сняв наушники.
— Ноль не вышел, но близко. — Она оглядела гараж ещё раз, уже другим взглядом. — У тебя руки не мажорские, вот что странно. Так. Условия. Первое: не трогать мой стрим, я сама решаю, когда и что показать. Второе: если я на сцене... если у меня начнётся — ты не трогаешь меня, не хватаешь, не орешь «соберись». Только я решаю, что мне с этим делать. Поняла?
— Понял, — сказал Жора. И, помолчав, добавил: — Я буду сидеть к сцене спиной, если надо. Чтобы ты их не видела. Договорились?
Алиса посмотрела на него долго. Что-то она в этом взгляде посчитала и, похоже, записала в графу «пока не верю, но проверим».
— Гречку давай, — сказала она. — И доску покажи, где тут у вас ИГЛ сидит.

 7. Пиксель

Митю Гордеева Жора нашёл по статистике, от которой у него чесались глаза: восемнадцатое место в региональном рейтинге — на ноутбуке с кадровой частотой в тридцать FPS, с пингом сорок и мышкой за пятьсот рублей. Восемнадцатое место. В тридцать FPS. Жора попробовал представить, что этот пацан делает на нормальной периферии, — и испугался.
Мите было шестнадцать. Он жил в Подольске с мамой — медсестрой Мариной Сергеевной, — и учился в девятом классе, о чём бесконечно напоминал официальный сайт лиги: «К участию в турнирах допускаются лица от 16 лет при наличии нотариально заверенного согласия родителя».
Жора приехал к ним сам — на электричке, с авоськой мандаринов, потому что других социальных навыков у него не было, а интуиция подсказывала, что без мандаринов к мамам ездить нельзя.
Марина Сергеевна открыла дверь в форме, уставшая после суточной. В квартире было чисто, тесно и пахло пирожками. На столе в комнате стоял тот самый ноутбук с треснувшим углом, рядом — стопка учебников, тетрадь с расписанием, где после «школа» было написано «доп. занятия», а после — мелко, нерешительно, зачёркнуто и снова написано: «тренировка 3 часа».
— Вы из организации? — спросила мама сразу, в коридоре, без предисловий. — Я вас знаю. Вы не возьмёте его, никто не возьмёт, ему шестнадцать, я читала: с восемнадцати. До восемнадцати — согласие родителя, а если организация серьёзная, они детей не берут, им суды не нужны. Так что не тратьте время.
— Я не из организации, — сказал Жора. — У меня нет организации. У меня есть гараж.
Марина Сергеевна моргнула.
— Чего?
Он рассказал. Всё, как было: про пентхаус, про блокировку счетов, про отца, про тридцать пять тысяч, про Толика, про крышу, про мойку полов в «Гулливере» от окна к двери, про Диму-сварщика и Алису. Про то, что в гараже будет один большой котёл на всех и что Митю он берёт не потому, что жалко, а потому что в тридцать FPS топ-20 региона — это либо читер, либо гений, и читы у пацана не влезли бы в этот ноутбук физически.
Марина Сергеевна слушала, прижав ладонь к щеке. Потом позвала:
— Мить! Выйди!
Из комнаты вышел тощий лохматый пацан в очках, с россыпью веснушек, и замер, увидев Жору. Глаза у него стали по чайному блюдцу.
— Ты... — просипел он. — Ты MAJOR. Тебе... у тебя сорок тыщ...
— Было сорок, — сказал Жора. — Теперь у меня гараж и бюджет ноль. Но, слышь, Пиксель...
— Кто?!
— Так и будет: Пиксель. В тридцать FPS ты играешь в пиксели, а попадаешь — как в жизнь. Митя, у меня к тебе предложение, но сначала я хочу поговорить с твоей мамой, и по-честному.
Разговор был долгий. Жора не обещал контрактов, славы и безопасности — он обещал расписание: школа, потом практика, потом сон; тетрадь с оценками раз в месяц на стол; если оценки падают — тренируются меньше, хоть режьте. Он положил на стол свою клетчатую тетрадь с бюджетом и сказал: «Это всё, что у меня есть. Я вам показываю, чтобы вы видели: я не вру».
Марина Сергеевна листала столбики — «аренда 8000, еда 4000, интернет 2400» — как историю болезни. Потом подняла глаза:
— Вы мыть полы устроились? Сам?
— Сам. Смена с шести до шести.
— И не совестно?
— Сначала было, — честно сказал Жора. — Потом перестало. Полы-то одинаковые у всех.
Она смотрела на него ещё секунды три. Потом кивнула сама себе, встала и достала из серванта папку с документами, как будто ждала этот визит всю жизнь.
— Нотариус завтра в девять. Опоздаете — передумаю. — Она повернулась к сыну: — И ты, гений, помни: если хоть одна тройка...
— Мам!
— ...то я лично приеду в этот ваш гараж и буду сидеть на тренировках рядом. Всю неделю. В форме.
Митя покраснел до корней волос. Жора впервые за сезон рассмеялся — по-настоящему, до слёз.

 8. Кочегар

Пятый слот оставался пустым ещё месяц, потому что Жора, набив шишек, сначала попытался сэкономить время и взять «имя». Полупрофи Виталик по нику BAIT, двадцать три года, рейтинг — топ-200 страны, согласился приехать в гараж «посмотреть на цирк» — и посмотрел. Обошёл бокс, брезгливо потрогал матрас и сказал:
— Моя ставка — восемьдесят в месяц, комп за твой счёт, и я не живу тут, у меня съёмная однушка. И праки после девяти, я совещаюсь с моим менеджером. Вообще-то с менеджером надо было тебе и списываться, но ты, я смотрю, человек новый в индустрии. Что, правда гречку ешь? — Он засмеялся и добавил то, что Жора потом помнил ещё долго: — Слушай, а ведь смешно. Мажор на минималках. Мем года. Давай я хотя бы селфи с тобой сделаю, у меня профиль пустой.
Жора молча открыл дверь. BAIT уходил, посмеиваясь, и Жора стоял, глядя ему вслед, и думал, что год назад он бы сам так смеялся. Вот же правда.
— Ну что, — сказал подошедший Дима. — Пятый, значит, ищем. Луркер нужен. Не густо на рынке.
— Есть один вариант, — нехотя сказал Пиксель. Он сидел за столом, обхватив колени. — Я его в ночном соло встречаю постоянно. Ник VYUGA_4. Точнее — не встречаю, а умираю от него. Он луркает так, что у меня паранойя: стоишь, ждёшь отряд с А — а он тебя со спины ножом. Один клатч за матч делает, но такой, что можно на коленях. Я спрашивал — кто ты. Он сказал: «Кочегар». Всё. Больше молчит. Играет строго с двух ночи до шести. Я думаю... — Пиксель замялся. — Я думаю, он правда кочегар.
Котельную РТС-4 Жора нашёл по адресу, который выдал Пиксель, выспросив у загадочного VYUGA_4 методом «трёх сообщений и одного билета». Котельная стояла на отшибе, за промзоной; из-под земли поднимался пар, окна светились тёплым оранжевым. Жора позвонил в ржавую дверь, и ему открыл человек, от которого он отшатнулся: два метра роста, борода, как у иконы, рабочая роба, руки — лопаты.
— Ты кто, — сказал человек. Не спросил — констатировал.
— Жора. То есть Георгий. Я... ищу пятого.
— Пиксель сдал, — сказал Кочегар без вопроса. — Он добрый, мелкий, но слаботы, не умеет молчать, когда просят. Заходи.
Внутри котельной было жарко, как в утробе, гудели котлы, и на табурете перед старым монитором стоял уже разогретый обед из трёх банок. На стене — календарь на прошлый год с трактором. Кочегар сел, подвинул мышку и, не оборачиваясь, сказал:
— Слышал я про тебя. Пиксель — не единственный, кто болтает. Мажор, который полы моет. У тебя тут, говорят, уже есть сварщик и девчонка-снайпер, и мелкий с тридцатью FPS. Команда из ниоткуда. Куда луркеру?
— В клатчи, — сказал Жора. — Мне нужен человек, который один против трёх не боится. У тебя по статистике — лучший клатч-рейтинг ночного рейтинга за два сезона. Я смотрел.
— Статистика не врёт, — согласился Кочегар. — Статистику я сам считаю, между котлами. — Он наконец повернулся. Взгляд у него был медленный и тяжёлый, как кочерга. — Условие одно, слушай. У меня смена до шести утра, и с неё я не ухожу, у меня люди в домах без тепла не останутся из-за твоих матчей, даже если это Кубок. Значит, так: матчи — вечером, я успеваю. Буткемп ваш... погляжу. Гараж должен топиться, у меня спина. И ещё.
— Говори.
— Не ври команде. Никогда. Ни в чём. Я сорок один год живу, — сказал Кочегар, и Жора поспешно пересчитал его возраст в уме, — и знаю одно: команда, в которой врут, — это не команда, это очередь за пирогом, которая расползается, как только пирог кончился. Ты понял?
— Понял, — сказал Жора.
— Ну и славно. — Кочегар встал, заглянул в манометр, что-то подкрутил и добавил уже без всякого выражения: — В воскресенье приеду. Кисет привезу, там грибы. Скажи сварщику, пусть картошку готовит. И вообще, почему у вас в гараже гречка? Вы нищие?
— Мы — Zero Budget, — сказал Жора, и сам не заметил, как это прозвучало первый раз.
— Бюджет, — Кочегар кивнул с одобрением. — Это хорошо. Ноль — идеальная позиция. От нуля рост только вверх.


 9. Zero Budget

Собрались они все пятером в конце сентября: Дима, Алиса, Митя, Саня и он, Жора, — в боксе четырнадцать ГСК «Заря», среди паллет, ямы, тёплого обогревателя «Дыхание Байкала» и запаха грибного кисета, который Саня разлил по кружкам с хозяйственной невозмутимостью.
Первый общий скрим они проиграли со счётом 2:13.
Проиграли до боли смешно: Алиса держала свой угол, как Богиня, но её не страховали; Митя пёр, как танк, без единого дыма; Жора пытался командовать, Дима вежливо и ледяно спрашивал: «Кто здесь ИГЛ?»; Саня луркал великолепно в полном одиночестве и в одиночестве же умирал в клатчах. После матча в гараже стояла тишина, из которой Жора вылез первым:
— Так. Что я делаю не так?
— Всё, — сказала Алиса.
— Практически всё, — сказал Пиксель.
— Не в этом дело, — Дима встал, взял мел и начал писать на доске, спокойно, как на планёрке: — Дело в том, что вы пока не команда. Вы — пять человек в одном гараже. Команда — это когда каждый знает, что делает его мёртвое тело после того, как он умер. Вот сегодня я умер на А — и никто не знает, что я сказал перед смертью. А я сказал: «два на эскалаторе». Кто слышал? Никто. Вот и всё. Начнём с этого.
Он написал на доске три слова и обернулся:
— Правила гаража. Одно: говори инфу. Два: после смерти — рот на замок, глаза на миникарту. Три: не хейтить. Своих. Чужих будут и без нас. Всё, тренируемся. Разбор демки через час. Георгий, — он посмотрел на Жору, и все обернулись тоже, — с чего начнём?
— С посуды, — сказал Жора, вставая. — Потом демка. Я мою, вы смотрите, кто как умер.
— Он моет, — хмыкнула Алиса, когда Жора ушёл к ведру. — Серьёзно? Мажор — и моет?
— Я вообще-то кочегар, — заметил Саня. — Он полы. Кто из нас мажор?
А Пиксель, невидимый, тихий, вдруг сказал то, что все запомнили:
— А мне нравится. Что он моет. У моего... у некоторых — бюджет есть, а этажей нет. А тут наоборот, зато крыша целая.
Слово «команда» они не произносили ещё неделю. Название появилось само — на второй неделе, когда Саня привёз из «Гулливера» бракованные стикеры, а Жора распечатал на старом принтере заявку на закрытую квалификацию Кубка. В графе «название» он замер с ручкой.
— Так, — сказала Алиса, заглянув через плечо. — Пиши честно. Как есть.
— В смысле?
— В прямом. У нас бюджет ноль. База — гараж. Снаряга — барахолка. Пиши: Zero Budget. Пусть все сразу видят, кто мы, и ржут. А мы посмотрим, кто последний будет ржать.
Жора вписал: ZERO BUDGET. Ниже — состав: D.SVARCHIK (капитан), STRELA, PIXEL, KOCHЕGAR, MAJOR.
— MAJOR, — прочитала Алиса и подняла бровь. — Смелый ник у нас тут.
— Честный, — сказал Жора. — Пусть висит. Я его... выслужу.
— Выслужишь, — фыркнула она, но в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Посмотрим, барчук.
Сварщик, глядя на заявку, добавил последнюю деталь: достал баллончик жёлтой краски, которой они красили яму, подошёл к стене гаража и вывел большими кривыми буквами:
«МЫ — ЭКО-РАУНД, КОТОРЫЙ ВЫИГРАЛИ».
— Что это значит? — спросил Пиксель.
— Это значит, — сказал Сварщик, — что проигрывать по деньгам — не значит проигрывать раунд. Запомните, мелкие. Это вообще главное правило жизни. И нашего сезона.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПРАКИ               

 10. Гречка и изолента

Быт гаража за месяц выстроился сам, как выстраивается уют в кочевом лагере: быстро, грубо и навсегда.
Утро начиналось с того, что Жора вставал первым, топил печку-буржуйку, которую сварил из старой ванны по чертежам Димы (Дима чертил, Жора варил, и руки у мажора, как выяснилось, были не только для фликов), и ставил чайник. Алиса просыпалась последней, злая, как осень, и первые полчаса с ней разговаривали исключительно шёпотом и по делу. Митя, пока мать не видела, отсыпался после школы прямо за столом, лбом на клавиатуре, — однажды он уснул так, что отправил в общий чат матча сообщение «гсгсгс», которое потом полгода цитировали на форуме.
Праки шли с трёх дня до ночи: скримы с любыми, кто соглашался, — с полулюбителями, с обломками распавшихся составов, с командой «Соседи сверху», которая тренировалась так же, как жили, — шумно. После — разбор: Дима листал демки, останавливал, водил курсором: «Вот здесь ты пикнул без инфы. Вот здесь ты отступил, когда надо было держать. Вот здесь — смотри, смотри на таймер, — у нас было двадцать секунд, чтобы занять, а вы занимали тридцать. Время — это тоже ресурс. Экономьте».
Жора учился. Это было тяжелейшее обучение в его жизни — тяжелее мойки полов, потому что ломало не спину, а самолюбие. Первую неделю он орал. Дима молча выписывал ему «замечания» на стикерах: «орал», «опять орал», «орал на Пикселя». На восьмой день Жора собрал стикеры, посмотрел на эту жёлтую пачку — и с тех пор не орал. Совсем. Оказалось, можно.
Оказалось и другое: у него были свои таланты, не только аим. Он умел держать удар — не в игре, а за её пределами: когда команда проигрывала третий скрим подряд и Пиксель виновато съёживался, Жора говорил что-то невыносимо тупое и смешное, и Пиксель фыркал, и Алиса закатывала глаза, и напряжение спадало. Он умел считать деньги — по-настоящему, до копейки, и вёл ту самую тетрадь, и стены гаража украсились графиком «Расходы на питание: гречка — 68%», от которого все ржали, а Саня сказал: «Меняю рацион. Несу банки».
Банки Сани — солёные огурцы, грибной кисет, мочёные яблоки — спасали ноябрь. Ноябрь выдался холодным: крыша была починена, но тепло уходило мгновенно, и они играли в куртках, с грелками под ногами, и по ночам дышали паром. Митина мама передавала пирожки через Жору — застывшие, как камни, они грелись на обогревателе и были лучшей едой в мире. Однажды Толик, заходивший проведать «ребят, которые за аренду платят без напоминаний, чудеса», посмотрел на этот бивак — пять человек, пять мониторов, изолента, банки, ПИКСЕЛЬ, спящий на матрасе в наушниках, — и сказал:
— Как барак в войну. Только с интернетом.
— Лучше, — сказал Дима, не отрываясь от демки. — В бараке интернета не было, а пионеры дисциплинированнее нас. Мы исправимся.

 11. Качели

Открытые квалификации прошли, как сходят дожди: много, шумно, по колено в грязи.
Первая: проигрыш в третьем круге команде «Тапки» — от них и название постыдное, и состав из мужиков за тридцать, игравших в гараже Дяди Гриши; после матча их капитан написал Жоре: «Слышь, Major. Скачивай наши демки и учись ходить в пуш волнами, а не по одному, как вы ходите. Удачи в следующем сезоне» — и это было, пожалуй, полезнее всей официальной методички. Жора скачал демки. Они учились.
Вторая квалификация — первое место. Третье — третье, с обидным поражением в финале сетки. Четвёртая — первое, и они услышали от организаторов официальное: «ZERO BUDGET проходят в закрытую квалификацию Кубка "Разлом. Восход"».
В гараже в ту ночь случился первый коллективный взрыв радости: Пиксель орал, вися на шее у Сани, Саня позволил себя обнимать и даже похлопал всех по спинам, что для него было равнозначно салюту, Алиса сфоткала заявку и выложила в свой канал к двенадцати зрителям, подписав: «ну вот. идём дальше», а Дима... Дима молча стёр с доски «ЗАДАЧА: КВАЛ» и написал ниже, тем же спокойным почерком:
«ЗАДАЧА: ЗАКРЫТАЯ КВАЛИФИКАЦИЯ. ТОП-8».
— Не рано празднуем, — сказала Алиса, но улыбалась.
— Рано, — согласился Дима. — Поэтому чай и спать. Завтра разбор. И достаньте тёплые носки, у нас в выходные скримы с половиной топ-100.
Закрытую квалификацию они взяли с шестой попытки входа в топ-8, проиграв и выиграв так, что Дима потом неделю не спал, разбирая каждую смерть. Затем был онлайн-плей-офф — и там случилось то, чего не ждал никто: они дожали четвертьфинал у пятого сеяного состава, «Северный ветер», за которого играли два бывших профи, — 2:1, и третий маппинг на «Цитадели» закончился клатчем Сани, который в раунде на 12:11 вышел из дыма с ножом и снял двоих, — трансляция взвыла, чат Кубка рванул:
«ZERO BUDGET ЧТО ЭТО», «это те мажоры с гаражом?», «полы не моют, оказывается», «КТО ИХ ПОДОП», «ЛАН. ОНИ НА ЛАН».
Топ-4 Кубка «Разлома. Восход». Гранд-финал на национальной арене «Сокол». Полуфинал — по сетке — против AURUM.
Против команды Эда Верейского.
Вечером, когда об этом объявили, в гараже повисла тишина. Все посмотрели на Жору.
— Мой старый друг, — сказал он ровно. — Ладно. Посмотрим.
— Это не «посмотрим», — тихо сказала Алиса. — Это твой главный матч в жизни. И ты знаешь это.
— Знаю, — сказал Жора. — Потому и тренируемся.

 12. Крыша

За неделю до выезда на ЛАН, поздно ночью, Алиса не спала. Жора нашёл её на крыше гаража — она сидела, обхватив колени, рядом с печной трубой, от которой шёл ровный тёплый дым, и смотрела на город.
— Не спится? — он сел рядом, на почтительном расстоянии.
— Боюсь, — сказала она просто. Она никогда не говорила с ним просто, и от этой простоты у него сжалось сердце. — Не матча боюсь. Сцены. Там будет шесть тысяч человек, Жора. Шесть тысяч. В прошлый раз было три. Я тогда руки не могла от стула оторвать. Все смотрели, как девочка дрожит. Куча клипов, я тебе потом их не пересматривала, а помню наизусть. — Она усмехнулась криво. — Знаешь, что самое дурацкое? Я в онлайне — машина. А как слышу толпу — меня будто выключают из розетки.
Жора молчал, подбирая слова. Он был нынче экономным в словах.
— Знаешь, что я понял за этот год? — сказал он наконец. — Что страх — это не поломка. Это индикатор. Папка у нас на заводе говорит: если рука не дрожит — ты не на пределе, значит, лежишь. Дрожь — это нормально. Вопрос только, куда её девать.
— Ты сейчас будешь мне рассказывать про мотивацию с плаката?
— Нет, — сказал Жора. — Я буду тебе рассказывать про мойку полов. — Она повернула голову, ожидая подвоха. — Первый месяц меня рвало от этого. Не в смысле, стыдно, — в смысле, физически. Спина, руки, весь я. И вот я заметил одну штуку: полы моют от окна к двери. Роза Викторовна — моя бригадирша — так учила. Потому что если идти от двери к окну, ты всё время идёшь в грязь, которая уже есть. А от окна к двери — ты идёшь в чистоту, которую сам сделал. Понимаешь? Это одна и та же работа. Просто направление.
Алиса долго смотрела на него.
— Ты сейчас серьёзно сравнил мой страх сцены с мытьём пола.
— Я серьёзно говорю, что направление выбираешь ты, — сказал Жора. — Толпа будет орать в любом случае. Она орала на ЛАНах и до тебя, и после, она орет всегда — она не про тебя, Алис. Она про громкость. А громкость — это фон. Твой зритель — прицел. Всё остальное — декорации. Декорации я прикрою. Я сяду так, чтобы спина у меня была к трибуне, а у тебя — нет. И вообще, — он добавил тише, — если что, я рядом. Не схвачу, не затрясу, как ты велела. Просто буду рядом. Это я умею.
Алиса помолчала. Потом сказала, глядя на город:
— Ты странный мажор.
— Я не мажор, — сказал Жора. — Я экс-мажор. Сейчас я человек с бюджетом ноль. Тетрадь показать?
— Пошёл ты, — сказала она, и в «пошёл ты» впервые за год слышалось что-то очень тёплое. — Ладно. Прицел — мой зритель. Ладно, запомню. А теперь сваливай, я хочу посмотреть на город, пока никто не мешает.
Он свалил. На середине лестницы услышал от крыши — тихо, будто не ему, а себе:
— Жор. Спасибо, что не по-плакатному.

 13. Видео

За два дня до выезда в Москву, в ночь на четверг, интернет взорвался.
Жора узнал об этом, как узнают о катастрофах, — по поведению людей. Пиксель прибежал в гараж бледный, с ноутом, и молча развернул экран. На экране был старый ролик — два года назад, яхта Эда, чей-то день рождения, — снятый на телефон, мутный, пьяный, с тех самых времён. Жора узнал кадры мгновенно и почувствовал, как под ним уходит пол.
На видео они с Эдом и компанией стояли у борта, внизу, у трапа, стояли двое — парень и девушка, победители какого-то фан-конкурса, выигравшие встречу с кумирами. Жора узнал и их. Парень нёс подарочную коробку — они принесли подарки, своими деньгами, своими руками, — и смеялись чему-то, стоя внизу.
А в записи сверху раздавался голос Жоры — восемнадцатилетнего, пьяного, с той ленивой интонацией хозяина жизни, которую он ненавидел теперь каждой клеткой:
— ...смотри, смотри, ЭД, они опять... они нас дождались, — смех. — Это же смешно: он на эту встречу три зарплаты потратил... Не, ну скажи честно: они нищие. Они нищие, Эд, а мы — нет. Пусть подметают там, где я хожу, — и ЖОРА захохотал, запрокинув голову, и Эд захохотал, и кто-то ещё, и ролик обрывался.
Клип был подхвачен мгновенно. Двухлетний ролик — идеальная бомба замедленного действия: #МажорМойПол, #ZeroLies, склейки с видео Жоры, моющего полы в «Гулливере», цитаты «пусть подметают там, где я хожу» на фоне его собственного графика расходов на гречку. Страница AURUM скромно репостнула с эмодзи. Эд не сказал ничего — ему и не надо было: он выложил это в ночь, за два дня до полуфинала, чисто, профессионально, как выкладывают дымы.
К четырём утра хейт добрался до гаража. Комментаторы под последней трансляцией Кубка поливали их через край. Пришли «поклонники» с оскорблениями в адрес Алисы — «мажорша из гаража», — и в адрес Мити — «мелкий, мать продаст за твой комп» (это была самая мерзкая часть, и Жора это понял мгновенно). Организаторы Кубка выпустили сухой пресс-релиз: «Компетенция оргкомитета не распространяется на личные взгляды участников вне турнира». Смердящий комплимент: оставили играть, но дали понять, что поддержка — нулевая.
Утром в гараже состоялся тот самый совет, который Жора потом запомнил до последней детали. Саня, вернувшийся со смены, вымыл руки, сел и сказал: «Рассказывай». Жора рассказал — всё, слово в слово, не смягчая. Он сказал: «Это я. Это было два года назад, но это я, и врать про "вырезали контекст" я не буду: контекст там был только один — что мне было смешно. Я смеялся над людьми, которые пришли меня уважать. Всё».
Тишина. Потом Алиса встала. Собрала рюкзак — молча, быстро, по-военному. Митя смотрел на неё, на Жору, на свой телефон, где мама уже дважды спросила: «Это правда? Митя, нам надо поговорить».
— Я уезжаю, — сказала Алиса. — Не навсегда. Я доиграю квалификацию... нет, вру, — она замотала головой. — Не знаю. Мне надо подумать. Я не могу играть в одной команде с человеком, который так... — она не договорила. Он и так всё понял.
— Погоди, — сказал Дима. Он сидел всё это время неподвижно, глядя на доску, где ещё висели тактики полуфинала. — Прежде чем все разбегутся. Один вопрос. — Он повернулся к Жоре: — Что ты собираешься делать?
— Извиняться, — сказал Жора. — На стриме. Сегодня ночью. Без клипов, без монтажа, без «команда попросила». Один. Из гаража. Скажу всё как есть и возьму всё на себя. Вы тут ни при чём — ни один из вас.
— Это не смоет, — сказала Алиса. — Ты знаешь, что не смоет.
— Знаю. — Жора кивнул. — Смыть нельзя. Можно только показать, кто я теперь. А кто я теперь — вы знаете лучше чата. Вы видели меня с ведром.
Никто не засмеялся. Но и никто не ушёл. Алиса медленно опустила рюкзак обратно — и села, отвернувшись, чтобы не смотреть на него. Саня сказал: «Я в двенадцать на смену. К двенадцати будь живой». Митя посмотрел в телефон, и что-то в его лице решилось: он напечатал маме длинное сообщение, отправил и закрыл экран, как закрывают дверь.
В 23:40 Жора сел перед старым ноутбуком в гараже, при свете единственной лампочки, на фоне стены с жёлтой надписью «МЫ — ЭКО-РАУНД, КОТОРЫЙ ВЫИГРАЛИ», и включил запись. Камера — та самая, стримовская, единственное, что осталось от KOVA TV. Донат-кнопки не было. Рекламы не было. Чат был — пять тысяч человек, пришедших жечь.
— Здравствуйте, — сказал он. — Меня зовут Георгий Ковалев. На видео, которое вы все сегодня видели, — я. Мне было восемнадцать. Это не оправдание. Расскаю всё.
И он рассказал. Про то, что слова «нищие» и «пусть подметают» сказал он и только он, и что Эд снимал, но смеялся он громче всех — «и пусть это не оправдывает Эда, потому что смеяться-то был я». Про то, что нашёл двоих людей с видео, написал каждому лично, извинился — «они ответили. Я не покажу переписку, это не для контента, извинение не витрина. Скажу одно: человек, которому я это сказал, оказался намного лучше меня. Он написал: "Ладно, Жор. Мои полы я и сам помою"». Про то, что он продал всё, что купил на отцовские деньги, что год моет полы в торговом центре по ночам — «и да, я мою их от окна к двери, потому что так учат, и это лучшая школа, которая у меня была». Про то, что он не просит прощения у чата.
— Я не прошу у вас прощения, — сказал он в камеру, и голос у него дрогнул, и он не стал этого прятать. — Вы мне ничего не должны, а я вам должен — все, кто смотрел меня тогда и давал мне деньги на стул, — вам я должен не прощение, а работу. Я прошу одного: не трогайте мою команду. Они не знали меня таким. Они вытащили меня из того, кем я был. Хотите ненавидеть — ненавидьте меня, вот я, вот адрес: бокс четырнадцать, ГСК «Заря». Заодно увидите, как выглядят полы, которые я мою. Они чистые. Я слежу.
Он говорил двенадцать минут. Ни одного монтажного склейки, ни одной «популярной музыки». В конце сказал: «В субботу мы играем полуфинал Кубка. Приходите и смотрите, если хотите. Я буду играть за них, — он кивнул куда-то назад, в темноту, где стоял гараж, — и, если будете честными, вы увидите пять человек, которые заслуживают большего, чем этот ролик. А я заслуживаю именно того, что получаю. Увидимся».
Он выключил камеру и долго сидел неподвижно. Потом из темноты, со стеллажа, донёсся голос Димы — они, оказывается, смотрели всё это время, молча, из-за камер:
— Плотно, — сказал сварщик. — С ошибками, но плотно. Ты в конце «адрес» дал — это сильно, я бы не дал, но это сильно.
Потом заговорила Алиса. Она вышла на свет, села напротив и сказала, глядя прямо:
— Я не простила. Чтобы ты знал.
— Понял, — сказал Жора.
— Но я доиграю, — сказала Алиса. — Потому что ты мне нужен снайперский щит, а команде — ты. И потому что тот, кто пришёл смотреть, как ты будешь гореть, и увидел вместо этого твою тетрадь с гречкой... — она усмехнулась криво, по-настоящему криво. — ...этот человек, может, и не наш. Но наш матч — наш. Всё. Отвали. Мне надо писать маме Пикселя, у нас там переговоры.
А Саня, уходя на смену, остановился в дверях и сказал — медленно, на вес:
— В моей котельной тоже один раз прорвало трубу. Паром обдало всё. Я думал, всё. А потом вытер, заменил, заварил. — Он кивнул на Жору: — Ты заварил. Работаем.
Митин ответ пришёл утром, от его мамы, в общий чат, — Марина Сергеевна умела коротко: «Я посмотрела. Мой сын остаётся. Кто будет ещё раз оскорблять моего ребёнка в комментариях — тому я приеду в форму». Под этим сообщением Пиксель поставил аж три сердечка.
Хейт не кончился — он будет с ними ещё долго, будет на арене, в чатах, под каждым клипом. Но в ночь после стрима в гараже наконец погасили свет, и пять человек уснули в тишине, которой не было неделю.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. КУБОК

 14. Сокол

Национальная киберарена «Сокол» встретила их запахом карамели из попкорна, гулом вентиляции и светом, от которого на сцене не было ни одного серого пикселя. Шесть тысяч мест. Два гигантских экрана, на которых игроки были размером с дом. VIP-ложи, стеклянная будка комментаторов, backstage, где пахло кофе и нервами.
ZERO BUDGET вышли на разминку в джерси, которые напечатали в соседнем ТЦ на свои — заработанные квалификациями — деньги: чёрные, с жёлтым низом, в цвет ямной краски. На груди — ZERO BUDGET, на спине — ники. На спине Жоры было MAJOR, и первые же фотографии с арены это поймали: «он и на спину себе это вынес», «хоть честно», «сейчас посмотрим, как оно сидит».
Комната команды — подсобка рядом со сценой, десять метров, пять стульев, мини-холодильник. На стене кто-то из организаторов повесил расписание. Сварщик повесил поверх него свою бумажку: «ЗАДАЧА: ПОЛУФИНАЛ».
За час до матча пришла доставка — коробка с лентой, от AURUM Esports. Внутри была швабра. Новая, фирменная, с телескопической ручкой. Открытка: «Держи инвентарь в тонусе. До встречи на сервере. Э.»
В подсобке стало тихо. Пиксель побелел. Алиса произнесла одно короткое слово, не самое культурное. Саня повертел швабру в руках, как бейсбольную биту, оценивающе.
— Хорошая, — сказал он наконец. — Ручка удобная. Тебе на смену, Major. Пригодится после матча, у нас в гараже как раз недомыто.
— Повесим, — сказал Жора.
Он взял швабру и прибил её гвоздём — Саня подал молоток молча — прямо на стену над расписанием. Подписал под ней маркером: «Возвращено с процентами — 14.12».
— Чё это значит? — спросил Пиксель.
— Это значит, — сказал Жора, — что после матча я верну её Эду. Лично. С процентами. Всё, закругляемся, разминка.
                15. Верфь

Полуфинал. Первый матч серии до двух побед. Карта — «Верфь»: контейнерный порт, краны, эскалаторы-мосты, две точки — А («Кран») и B («Ангар»).
Выход команд на сцену сопровождался стандартным «встречайте игроков», но когда вышел MAJOR, зал грянул — не аплодисментами: гул, свист, рёв, в котором топорщилась ненависть половины зала и азарт другой половины. Свет бил в лицо. Кричали «МА-ЖОР! МА-ЖОР!» — одни в насмешку, другие — как клич, и от этого двойного значения у Жоры перехватило горло.
Алиса шла за ним, глядя строго в спину, как они договорились. Но её рука, сжимавшая перчатку, дрожала.
На экране за их спинами два раза в секунду мелькали лица, зал гудел, комментаторы скрипели в наушниках — и в этом аду надо было играть.
Первые раунды показали всё.
AURUM были не просто богаты — они были отточены. Эд играл капитаном-триллером: его команды атаковали волнами, с идеальными дымами, с сменами темпа, от которых рвался ритм. Два их профи — «Аскет» и «Драйв» — тащили так, что на первомайском экране их хедшоты казались подчёркнутыми красным.
А у ZERO BUDGET посыпалось всё, на чём держалась их игра.
Алиса промахнулась первый раз на четвёртом раунде: обычный, рабочий выстрел в обычную, рабочую голову — и прицел дёрнул мимо. Она промахнулась ещё раз. На шестом раунде она отступила с позиции, которую держала годами. На седьмом — Митя, пытаясь вытащить, полез в тройку и умер первым; Саня остался в клатче 1:3 и не вытащил, впервые за сезон. Дима спокойно, ровно перестраивал, но перестраивать было не из чего: команда, которая в скримах играла как оркестр, сейчас гремела крышками кастрюль.
Счёт к перерыву: 4:8. Потом 6:11. На двенадцатом раунде Эд на тайм-ауте обернулся через весь сервер и показательно, медленно поправил наушники — жест, который все шесть тысяч человек поняли без переводчика.
— Так. — Дима снял наушники. — Слушаем меня. Это не конец. Проиграна карта. Одна карта из трёх. Поднимаем головы...
— Я мешаю, — сказала Алиса. Голос был ровный, и только костяшки на перчатке побелели. — Я мешаю вам. Поставьте Пикселя на снайперку, я пойду...
— Сядь, — сказал Жора.
Все посмотрели на него. Он говорил негромко, но так, что в подсобке стало слышно дыхание кондиционера.
— Алис. Посмотри на меня. — Она посмотрела. — Ты держишься. Плохо, но держишься. Это уже больше, чем тогда, на Кубке Юга: там ты отключилась. Здесь ты играешь. Значит, мы уже выиграли половину боя. На следующей карте я сяду с другой стороны, спиной к залу, ты — дальше от экранов. Ты слышишь только нас и Диму. Забудь про зал. Зал — это декорации. Прицел — твой зритель. Помнишь?
Она смотрела на него, дыша. Потом кивнула — раз, коротко.
— И ещё, — Жора обвёл всех взглядом. — Проигрывать — не позор. Мы прошли сюда из гаража, в котором гречка, и мы играем против состава с бюджетом в сто раз больше нашего. Если мы проиграем серию 1:2, мы всё равно вернёмся и будем доигрывать сезон, и выучим всё, чему нас сегодня научат. Но я предлагаю другое: давайте не научим их ничему. Давайте покажем им «Штольню». Дима, твоя карта. Веди.
Сварщик посмотрел на него долго. Что-то подсчитал за своими печальными глазами. И встал.
— «Штольня», — сказал он. — Значит так, шахтёры. Работаем.

 16. Штольня

«Штольня» была их картой — отработанной до скрипа, картой узких переходов, вагонеток и шахтных клетей, где решала не скорость, а дисциплина.
Они взяли её 13:10.
И это была не резиновая, не чудом — это была командная работа, в которой каждый винт встал на место. Алиса на второй половине вышла из ступора: два её выстрела через щель «Решётки» стоят на хайлайтах до сих пор. Пиксель открыл свой «угол» — позицию, которую он нашёл на тренировке, простреливая непростреливаемое, — и на девятом раунде снял двоих раньше, чем те увидели что-либо. Саня луркал как бог подземелья. А Жора... Жора тащил первую половину — не аимом, а телом: он открывал, принимал, умирал первым и орал — нет, не орал, говорил: «инфа: три на середину, у них полный бай» — и умирал спокойно, потому что теперь его смерть была данными, а не провалом.
Последний раунд они закрыли красиво: фейк на А от Жоры и Мити, поворот Димы на B, дефуз Алисы под двумя дымами. 13:10. Зал, который свистел два часа назад, впервые зашумел иначе: в гуле появились первые аплодисменты — недоверчивые, пробные.
Решающая карта — «Цитадель».
 17. Тайм-аут
«Цитадель» начиналась как проповедь о нервах.
Первую половину они сыграли вровень с AURUM: 6:6 — счёт, который ни на йоту не отражал того, что происходило на сервере. Это была мясорубка: раунды по 1:40, обмена один-в-один, дефузы на последней секунде, клатчи, от которых зал вставал. Эд играл злее и точнее, чем на «Верфи», — он был капитаном, который не умеет проигрывать, и это делало его опасным, как недосчитанная дробь.
Вторая половина началась с трёх раундов AURUM подряд. Потом два — ZERO BUDGET. Потом снова три.
8:11.
На четырнадцатом раунде Алиса промахнулась. Не как на «Верфи» — один выстрел, обычный, — но зал взревел, и по её спине Жора увидел, как это прошло: волной, снизу вверх. Она сыграла следующий раунд на нервах, на четверть скорости, ушла в пассив, и Митя, прикрывая её, умер в неравном бою. 9:12. Матч-поинт AURUM. Следующий раунд — полуфинал закончен.
— Пауза, — сказал Жора. — Дима, дай паузу.
Сварщик взглянул на него. У них не было правила, кто берёт тайм-ауты, — но было правило, что тайм-аут берёт ИГЛ. Дима смотрел секунды две — и нажал кнопку сам: «Tactical pause».
Шестьдесят секунд. Зал гудел, свистел, выкрикивал что-то. Команда сидела, вжав головы.
— Слушайте сюда, — начал Жора. — Быстро и по делу. Митя. Ты играешь лучше, чем показываешь. Убери из головы последний раунд — ты сделал всё правильно, просто у них пять человек на один твой. Следующий раунд ты идёшь со мной, не один. Так.
— Так.
— Саня. В следующем раунде ты идёшь на лурк на ворота, а не в катакомбы. Им нужно, чтобы ты был там, где они тебя не ждут. От тебя один раз сработают — на этом всё и построим. Так?
— Так, — сказал Саня.
— Дима, дымы — на твой план Б. Атака через чердак, замедленная. Так?
— Так, — сказал Дима. И добавил тише: — Веди. Я прикрою.
И тогда Жора повернулся к Алисе.
— Алис.
Она не подняла глаз. Она смотрела в стол, и руки её лежали на коленях — те самые руки, про которые семь тысяч комментариев когда-то написали «девочка и дрожь».
— Посмотри на меня.
Она подняла. Глаза были сухие и страшные.
— Я не могу, — сказала она. — Слышишь? Я прямо сейчас, физически, не могу. Я на прошлой карте держалась, а сейчас... — она сглотнула. — Всё дрожит. Пальцы, всё. Я подведу. Убери меня.
— Не подведёшь, — сказал Жора.
— Ты не понимаешь! — голос сорвался, и на них обернулись техники. Она понизила до шёпота, до хрипа: — Я стою на прицеле, и я знаю, что промажу. Я уже знаю. Как в тот раз. И зал знает. Слышишь, как они...
— Слышу, — сказал Жора. — Слушай меня. Полминуты, всё, что есть. Про шум. Ты знаешь, что такое шум толпы? Это шесть тысяч человек одновременно существуют. Шесть тысяч сердец, у каждого — своя работа, свои счета, своя мать, свои полы, которые надо мыть. Они не про тебя, Алиса. Они вообще не думают о тебе. Они пришли смотреть, как падают боги, потому что им надоело, что боги всегда выигрывают. А мы — не боги. Нам нечего терять, и потому нам нечего бояться. Мы — эко-раунд, помнишь? Мы выиграли этот сезон ещё тогда, когда приехали сюда на электричке с гречкой. Всё, что сегодня, — довесок.
— Красиво, — прошептала она. — Не помогает.
— Поможет вот что, — сказал Жора. Он встал, взял свой стул и переставил его — за её спину, к экрану, спиной к залу, между ней и трибунами. — Теперь ты меня видишь. Я весь матч буду у тебя за спиной, вот здесь, — он коснулся её стула, — и весь этот рёв будет идти в мою спину, а не в тебя. Тебе останется только карта. И я. Всё, что ты должна видеть из мира, — это два объекта: прицел и меня. Выбирай, на что смотреть, когда страшно.
Алиса смотрела на его спину — на чёрную ткань джерси, на жёлтые буквы ZERO BUDGET, на «MAJOR», который висел у неё перед глазами.
— Ты идиот, — сказала она дрогнувшим голосом. — Тебе самому же будет хуже, ты спиной к экрану...
— Мне норм, у меня инфа от Димы на слух, — соврал Жора. — Да и вообще, кто-то должен сидеть лицом к залу. Пусть будет я.
Секунды тайм-аута истекали. Дима сказал: «Десять». Алиса села прямо. Медленно, вразнобой — но руки её легли на мышь и клавиатуру.
— Значит так, шахтёры, — сказал Сварщик. — Чердак, замедленно. Все слышали Major: он ведёт этот раунд. Я на дымах. А ты, — он посмотрел на Алису, — ты просто делай, что умеешь. Остальное приложится.

 18. 13:12

Что было дальше, потом показывали на всех экранах страны.
Раунд на 9:12 ZERO BUDGET разыграли медленно, как сапёры. Саня прошёл воротами, где его ждали, — и его действительно ждали: «Кросс» из AURUM пикнул, Саня снял его в упор, принял свинг «Тоника» — умер, но прожил ровно столько, сколько надо: «инфа: оба в ангаре». Атака сместилась. Жора и Пиксель пошли чердаком, Дима отрезал подмогу дымом, и Алиса — Алиса, которая в этот момент, по всему свету, держала прицел на последней известной позиции, — услышала в наушниках только «работай».
Она сняла двоих через дым с первого свинга. Флики были чистые — настолько чистые, что комментатор потерял дар речи на полсекунды.
9:12 стало 10:12. Потом 11:12.
Двадцать пятый раунд — последний, матч-поинт ZERO BUDGET. Зал встал. Весь. Шесть тысяч человек, и рёв уже не делился на «за» и «против» — рёв был просто громом, в котором тонули команды.
AURUM пошли на A, на «Кран», на финальный удар. Дымы, флешки — всё как в учебнике, только злее. Обмен: Пиксель открыл и умер, Жора дожал «Драйва» и умер от «Аскета», Дима, вытянув последний дым, отступил с зарядом...
Нет. Заряд установили AURUM. «Аскет» поставил, «Аскет» же остался держать, а Эд занял вторую позицию. Два против одной. Против Алисы.
Дефуз: десять секунд без набора. Таймер: 30. Позиция Алисы — «Решётка», единственный угол, откуда был виден заряд. Она вышла на звук установки — и «Аскет» стрельнул ей в укрытие, гранату подкинул...
Дальше Жора помнил всё в замедленной съёмке, которой не было. Он стоял за её спиной, спиной к залу, и смотрел на её экран. Он не говорил ничего. Он вообще не дышал.
Алиса переключила оружие на пистолет — у неё не было времени перезарядить «Кречет» — и сделала то, что они отрабатывали сто раз в скримах и что никогда не срабатывало в матчах: вышла на звук с пистолетом и сняла «Аскета» в голову. Один. Прыжок за укрытие. Таймер: 18. Эд открыл ответный огонь — пули прошли по краю её пикселя. Она вернулась. Пустой пистолет, кидающийся щелчок. Она переключилась обратно на «Кречет» — перезарядка — и в этот момент Эд пошёл на добивание, широкий, наглый, уверенный в победе свинг...
Таймер: 7. Перезарядка: 2. Дефуз: 10.
Флик Алисы вошёл в историю Кубка: прицел, который дёрнулся с позиции на летящую фигуру, и выстрел, поставленный раньше, чем закончился свинг. «PRIME» упал не долетев до угла.
Заряд. Таймер: 2. Алиса бросилась к точке и начала дефуз — семь секунд с набором, у неё был набор. Дефуз шёл. Один. Зал стоял на ушах, Дима на весь сервер орал в микрофон что-то невразумительное, Саня молился — вслух, по-настоящему, борода ходуном. Жора держал её стул обеими руками, и на его перчатке не осталось живого места.
Заряд погас за полсекунды до нуля.
13:12.
Что было потом, они вспоминали фрагментами: как Дима снял наушники и сел на пол, как Саня обнял Пикселя и чуть не сломал ему рёбра, как Алиса медленно, очень медленно сняла перчатку и посмотрела на свою правую руку — она не дрожала. Как зал орал «ZERO! ZERO!», и как в этом рёве кто-то, чего никогда раньше не делали, начал скандировать: «МА-ЖОР! МА-ЖОР! МА-ЖОР!» — и подтянулись тысячи голосов, и уже нельзя было понять, в насмешку это или нет, и было всё равно.
Жора обернулся наконец — лицом к залу. Эд стоял на другом конце сцены и смотрел на него через всю арену. Он не хлопал. Но и не улыбался.
Жора поднял руку и медленно, с уважением противника, кивнул ему. «До встречи», — сказал этот кивок. И повернулся к своим.

 19. Человек в кепке

Гранд-финал назначили на воскресенье. Противник — «Кузня», чемпионы прошлого сезона, старая гвардия: капитан Артём «Молот» Рудаков, тридцать лет, двенадцать лет в про-сцене, человек, которого называли последним из плеяды; снайпер «Вьюга», за которую ломали ставки; состав, отточенный, как рельса.
В субботу ночью Жора не спал. Он сидел на крыше гостиницы, куда их наконец поселили (две звезды, зато бесплатно — организаторы, пробившие «образовательный грант»), и смотрел на город. Дверь на крышу открылась — Дима вышел с термосом.
— Не спится?
— Ага.
— Хорошо, — сказал Дима, наливая чай. — Значит, живой. Спятся хорошо только покойники и те, кому всё равно. Что думаешь?
— О том, что если мы выиграем завтра, всё изменится, — сказал Жора. — А если проиграем — тоже изменится. Странно.
— Ничего странного. Всегда так. — Дима отхлебнул. — Знаешь, что я тебе скажу, Георгий? Я на заводе двенадцать лет привариваю швы. Шов — он либо есть, либо его нет. Середины не бывает. Завтра у нас будет шов. Какой — посмотрим. Но шов будет.
В воскресенье «Сокол» был полон. Шесть тысяч, аншлаг, трансляции на четырёх языках. Перед стартом по арене прошёл скандинавский ход камер: лица в толпе, баннеры. И на одном из кадров — на долю секунды, на огромном экране, — мелькнул мужчина в серой кепке и простом пуховике, сидевший на трибуне С, среди обычных зрителей, с обычным попкорном. Никто из комментаторов не обратил внимания. Жора — заметил. Сердце его сделало что-то неладное, и он на секунду закрыл глаза.
«Сидит», — подумал он. — «Сидит на трибуне. Обычным зрителем. Пришёл».
Он ничего не сказал команде. Только сел на своё место — лицом к залу, как обещал Алисе: пусть весь этот шум идёт в его спину.

 20. Овертайм

Гранд-финал начинался как репетиция похорон.
«Кузня» отыграла первую карту — «Маяк» — так, как играют команды с двенадцатилетним опытом: без единого лишнего движения. 13:7. Молот не делал ничего гениального — он делал правильное, каждое решение — правильное, и к десятому раунду ZERO BUDGET играли не против людей, а против системы. В перерыве Дима сказал только: «Они сильнее нас в классике. Значит, будем неклассическими».
Вторая карта, «Штольня», стала их реваншем: 13:9, с двумя клатчами Сани и агентурной сеткой Пикселя, который к третьей карте стал читать ротации «Кузни», как телепат. Алиса держала 21 убийство за матч и не пропустила ни одного «сухого» раунда.
Третья карта — «Цитадель» — вошла в историю.
Это была война. 3:3. 6:6. 9:9. Ни одна из команд не отрывалась больше, чем на два раунда. Клатчи менялись, как козыри: Жора снял 1v2 на пистолетах, «Молот» ответил 1v3 с дефузом, Алиса перехитрила «Вьюгу» в дуэли снайперов — дважды, и на второй раз зал ревел так, что подвеска экранов качнулась. 11:11. 12:11 — ZERO BUDGET, матч-поинт. «Кузня» вытащила. 12:12.
Овертайм. Зал не садился уже двадцать минут.
Первые два раунда ОТ поделили — 13:13. На третьем «Кузня» вырвала вперёд: 14:13, снова матч-поинт, уже против ZERO BUDGET. Дальше — раунд, который Жора потом пересматривал сотню раз: «Кузня» шла на B через «Катакомбы», Саня прочитал это, зашёл с тыла и снял двоих; Жора принял свинг; Дима удержал. 14:14.
И тогда, в перерыве перед пятнадцатым раундом, произошло то, о чём потом писали аналитики.
Дима взял тайм-аут. Сел, посмотрел на всех по очереди. И сказал:
— Последний раунд я отдаю Major'у.
Зал не слышал этого. Слышали только они.
— У меня кончились идеи, — сказал сварщик спокойно. — Я все планы использовал, они все знают. Дальше надо не тактику — надо играть. А играть... — он пожал плечами, — играть должен тот, у кого это в крови. Георгий. Твой раунд. Что скажешь?
Жора почувствовал, как у него внутри всё стало очень тихо. Как в прицеле перед выстрелом.
— Сплит, — сказал он. — Но не наш обычный. Мы идём на A через чердак всеми пятью, но на звук Б. Дима даёт один дым на Б, громкий, показной, пусть слышат. Саня — молча на позицию «колокол», туда, где они никогда тебя не ждут после ОТ. Митя идёт первым — да, первым, они будут ждать фейка, а ты не фейк, ты настоящий, ты просто заходишь с той скоростью, с которой умеешь только ты. Алиса — держит выход с «ремонта». Я — вторым за Митей, я разберу то, что он вскроет. Если всё пойдёт не так — у нас есть Саня на «колоколе», и они об этом узнают последними. Вопросы?
— Один, — сказал Саня. — А почему не тактический план?
— Потому что, — сказал Жора, — у нас весь сезон бюджет ноль. Тактикой мы сильны, но сегодня мы можем себе позволить быть собой. А мы — команда, которая выигрывает те раунды, где по расчёту всё проиграно. Это наш шов, Дим. Либо есть, либо нет.
Сварщик посмотрел на него — долго, как на деталь, которую до конца не понимал. И кивнул.
— Веди.
Пятнадцатый раунд ОТ вошёл во все сборники лучших моментов «Разлома».
Дым «Кузни» лёг на Б — они купились на шум. Пиксель пошёл по чердаку со скоростью, от которой комментатор выкрикнул «это же невозможно на этом пинге!», — и вскрыл «Аскета» и половину А-позиции за семь секунд. Жора зашёл за ним и разобрал «Вьюгу», которая не успела развернуться. «Молот» остался один против трёх — и он был «Молотом»: снял Жору, снял Пикселя, отступил, держал угол, которого не существовало на карте...
Саня вышел с «колокола».
Последний обмен — Сани против «Молота» — закончился в ничью: оба упали. Заряд был у ZERO BUDGET. Его поставил Дима. И в этот момент из дыма на Б вылетела последняя, четвёртая фигура «Кузни» — «Домна», которую все потеряли из виду, — на дефуз, на последний шанс.
Алиса сняла её в полёте.
Выстрел прозвучал за секунду до начала дефуза со стороны «Домны». Дефуз ZERO BUDGET шёл. Пять. Четыре. Три. Заряд погас.
16:14.
Овертайм, третья карта, гранд-финал Кубка «Разлома. Восход». Чемпионы — ZERO BUDGET.
«Сокол» умер и воскрес трижды за одну минуту. Конфетти ударило сверху — золотое и чёрное, в цвета команды. Пиксель плакал, не скрываясь. Саня стоял с поднятыми руками, огромный, как башня, и его трясло. Дима смотрел на табло и повторял: «Шов есть. Шов есть». Алиса сорвала перчатки и бросила их в толпу.
А Жора стоял в центре сцены и не мог понять, дышит он или нет. Зал скандировал на весь город — уже без всякого смысла и подтекста, просто как имя, как лозунг, как признание:
«МА-ЖОР! МА-ЖОР! МА-ЖОР!»
Он нашёл глазами трибуну С. Человек в серой кепке стоял. Вставал. Стоя аплодировал — среди шести тысяч человек, и никто вокруг не знал, кто это. Потом кепка козырьком опустилась на глаза — Виктор Сергеевич Ковалев не любил, когда его видят в эмоциях, — но Жора успел увидеть лицо. И лицо было мокрое.
На сцену поднялся представитель титульного партнёра Кубка — компании «ТРИТОН», производителя игрового железа. Кубок, чек на призовые, и — главное — конверт с контрактом: «Титульное партнёрство. ZERO BUDGET | TRITON. Сумма, о которой мы расскажем на пресс-конференции». Пиксель шептал в микрофон «спасибо маме», Алиса сказала в интервью одну фразу — «Мы приезжали с бюджетом ноль, и мы этим гордимся», — и зал взорвался заново.
А потом, в бэкстейдже, когда все обнимались с журналистами, к Жоре подошёл человек в кепке. Снял её.
— Привет, — сказал Виктор Сергеевич Ковалев.

 21. Сорок седьмой

Они сидели в машине отца на подземной парковке — там было тихо, пахло бензином и было невозможно нормально разговаривать, и это было правильно: оба они умели говорить только в местах, где неудобно.
— Я посчитал, — сказал Виктор Сергеевич, глядя перед собой. — Мой финдир, не зная, чей это проект, свёл баланс по открытым данным: призовые, контракт, рост цены рекламных интеграций. Ты в плюсе. Заметно. — Он помолчал. — Условия выполнены. Ты собрал команду с нуля. Ты вышел в гранд-финал. Ты выиграл. И проект прибыльный. Всё.
— Да, — сказал Жора.
— Завтра в десять у меня офис. Привози... — отец осёкся на полслове. — В смысле: приходи. Возьми свою тетрадь. Все свои тетради. У меня для тебя предложение.
— Пап...
— Завтра. В десять. — Виктор Сергеевич завёл машину. Потом всё-таки добавил, потому что был человеком цифр и в цифрах был честен: — И вот ещё что. Ты сегодня сделал то, чего я не умею. Я строю коробки. Ты построил команду, в которой люди живут. Это разные профессии, Георгий. Я это сегодня понял. На трибуне.
Он отвёз сына к гостинице и уехал. Жора стоял на тротуаре и смотрел вслед задним огням, и по его щекам — впервые за десять лет — текло всё сразу.
В десять утра он пришёл на сорок седьмой этаж башни «Вертикаль». Секретарь провела его в кабинет, где на столе лежали: его старые банковские карты — размороженные, — и бархатная коробочка, которую Жора узнал бы из тысячи. Часы матери. Те самые, которые он два года назад продал с аукциона за смешные деньги, чтобы купить скины. Отец выкупил их обратно. Выкупил и держал — год — дожидаясь, пока сын станет тем, кому их можно вернуть.
— Часы, — сказал Виктор Сергеевич. — Забери. Они твои. И карты — твои. Пользуйся, но помни: это не возврат статуса. Это твоя собственность, заработанная кубком и контрактом. А теперь к делу.
Он разложил бумаги: предложение, зарплата, кабинет, направление «киберспортивные арены» в структуре «Ковалев Девелопмент», перспективы, цифры — всё было отточено, как его чертежи.
— ...и в перспективе пять лет мы делаем сеть кибер-арен по стране. Мне нужен человек, который понимает индустрию изнутри. Мне нужен ты. Совет директоров, доля, всё, что положено. Скажи «да» — и ты снова в высоте, сын. На сорок седьмом. Где тебе и место.
Тишина стояла долго. Жора смотрел на бумаги, на отца, на город за стеклом — на тот самый город с подноса, который когда-то считал своим.
— Пап, — сказал он наконец. — Я не могу.
— Можешь. Смотри цифры.
— Дело не в цифрах. — Жора положил ладонь на свои бумаги — на клетчатую тетрадь, потрёпанную, с графиком гречки. — Пап, я год учился одному: с нуля не бывает «снова». Если я войду в твою структуру, я буду опять тем, кому дали. А я хочу быть тем, кто построил. Понимаешь разницу? Ты построил «Вертикаль» — и я в ней живу. А я построил Zero Budget — и он мой. Он не мой, он наш, но построен он с нуля, вот этими людьми, в гараже за восемь тысяч. И я должен его строить дальше. Сам.
Виктор Сергеевич смотрел на сына долго. Потом взял свои бумаги, аккуратно сложил их — он ничего не рвал никогда, он складывал и сдавал в архив — и сказал:
— Хорошо. Тогда я скажу как строитель. Когда у меня появляется подрядчик, который сдал объект в срок и с прибылью, я не оставляю его без работы. — Он достал из ящика стола тонкую папку. — У меня есть площадка. Ткацкая фабрика на Автозаводской, три тысячи метров, цех. Логистика — кошмар, для производства не годится. Но для базы киберспортивного клуба — идеально. Арендная ставка рыночная. Договор стандартный. Никаких скидок по фамилии — я тебя предупреждал.
Жора открыл папку. Потом поднял глаза.
— Это... ты предлагаешь нам помещение?
— Я предлагаю вам коммерческую аренду, — сухо сказал Виктор Сергеевич. — Со всеми вытекающими. Ваш юрлицо, я так понимаю, вы уже зарегистрировали — мой юрист видел реестр. Молодцы, кстати. «ООО "Зеро Бюджет"» — вы хоть понимаете, как это звучит для налоговой? — он хмыкнул, и это было почти смешно. — Отвечай по делу. Берёте или нет?
— Берём, — сказал Жора. — Только есть условие. С моей стороны.
— Слушаю.
— Раз в год мы играем благотворительный показательный матч. На твоих стройках. Для детей рабочих. Я буду сам комментировать. — Жора посмотрел отцу в глаза. — И ты придёшь. Не в кепке на трибуне С. С первого ряда. На первое место.
Виктор Сергеевич молчал секунд десять. Потом встал, протянул руку — короткое, жёсткое, единственное объятие, которое он умел, — и сказал в затылок сыну:
— Договорились. В час дня — показ цеха. Не опаздывай. И, Георгий...
— М?
— Мать бы гордилась. — Он отвернулся к окну, на свой город. — Иди. У тебя работа.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ФУНДАМЕНТ

 22. Империя из нуля

Цех на Автозаводской встретил их запахом старого бетона и масляной краски — тем самым запахом, из которого делают фундаменты. Три тысячи метров: одна половина — под буткемп нового уровня (пять комнат, зона разбора, спортзал, кухня, где Дима немедленно занял пост шеф-повара с правом вето на гречку), вторая — под то, о чём Жора писал в последней странице тетради ещё в гараже.
«Академия "Заря". Состав второй. Тренер — Д. Грачёв. Скаут — А. Ремизова. Методист...»
Первый набор они объявили весной. Приехали триста человек со всей страны; отобрали восемь — шестнадцатилетних, с согласиями родителей, с расписанием «школа-праки-сон» и с твёрдым правилом: тройки — и мама приезжает в форме. Марина Сергеевна согласилась курировать учёбу официальным «ответственным за образовательный трек» — и это была, как сказала Алиса, самая страшная должность в индустрии.
Основной состав остался прежним. От контракта «Тритона» они взяли только деньги — ни цвета, ни имени в тайтле не отдали: «ZERO BUDGET» осталось ZERO BUDGET, потому что, как сказал Саня, «репка, которую выдёргивают, — это уже не репка». Мерч с жёлтым низом разошёлся за сутки. Гараж в ГСК «Заря» они не бросили: Толик получил пожизненную ставку «смотрителя музея», в боксе четырнадцать сохранили всё как было — матрасы, банку, доску с «ЗАДАЧА: КВАЛ» — и вторая команда академии проводила там свою первую неделю по традиции, которую назвали «куресом», от слова «курс молодого бойца», хотя никто уже не помнил, кто первый пошутил.
А Жора строил. Он учился у отца на расстоянии — по телефонным звонкам по вторникам, коротким, по делу: «юристы», «налоги», «не подписывай, пока не прочтёшь приложения». Он собирал то, что год назад назвал бы красивым словом «империя», а теперь называл по-сварщиковски: «цех». Внутри всё было по-старому: тетрадь, график расходов, правило «говори инфу», правило «не хейтить своих», правило «пол моем от окна к двери».

 23. Джерси

Новые джерси привезли в сентябре, к первому матчу нового сезона. Распаковали в цехе, всем составом, как пацаны.
— Так, — сказала Алиса, перебирая упаковки. — Тритон прислал анкету на печать. Ниже — ники. Major, тут твоя анкета заполнена неправильно. Смотри: в поле «ник» у тебя напечатано... — она повернула лист к свету и замолчала.
На листе, аккуратным шрифтом, стояло: «GEORG».
— Ты что, — сказала она не спросила. — Серьёзно?
— Серьёзно, — сказал Жора. — Я тот человек отыграл. Полностью. От первого до последнего раунда. Тот ник ушёл в отставку. Хочу новый. С чистого листа.
Алиса посмотрела на него. Потом на новый джерси, где на спине, вместо «MAJOR», горело жёлтым: GEORG. Потом вздохнула — глубоко, по-своему, как вздыхают люди, у которых было долгое путешествие.
— Ну вот, — сказала она наконец. — А я привыкла. Барчук.
— Привыкай заново, — сказал Жора. — Георгий я. Который сам себя построил. С бюджетом ноль, с гречкой и с лучшей командой на свете.
В тот вечер они сыграли первый матч сезона — и выиграли. После матча, в раздевалке цеха, за столом, где Дима резал кисет, а Пиксель рассказывал своим подопечным из академии про угол, который он нашёл в четырнадцатом гараже и который до сих пор никто не смог забанить, Жора достал свою клетчатую тетрадь, открыл чистую страницу и вывел сверху, ровным почерком:
«БАЛАНС: 0».
И ниже, подумав, добавил:
«Начинаем».
Саня заглянул через плечо, хмыкнул и сказал свою лучшую фразу за год:
— Ноль — идеальная позиция. От нуля рост только вверх.
За окном цеха догорал закат. Где-то на Автозаводской шумел вечерний город, в ГСК «Заря» Толик закрывал музей, на сорок седьмом этаже «Вертикали» Виктор Сергеевич Ковалев ставил на полку кубок сына — рядом со своими премиями, на самое видное место, — а в комнате, которая раньше была складом ткани, пять человек сидели над тактикой следующего матча, и свет от мониторов ложился на их лица, как свет новых времён.
Георгий Ковалев, он же GEORG, он же тот, кто раньше был мажором, а теперь стал тем, кто построил себя сам, — закрыл тетрадь и повернулся к своим.
— Так, — сказал он. — Разбор демки через час. Полы к этому времени будут помыты. Кто моет?
— Я, — сказали все пятеро. Хором.
— Вот поэтому мы и команда, — сказал Георгий.
И за окном шумела Москва, и где-то гудела котельная, и в гараже капала — по привычке — старая крыша, и всё это было жизнью, настоящей, от окна к двери.

КОНЕЦ