Другая

Она нервно посмотрела на часы. Прошел уже час. Он задерживался на целый час… «Ну ничего страшного, это же Москва, — попыталась она успокоить себя. — Здесь опоздание на тридцать-сорок минут — обычное дело. Город огромный, пробки... Да мало ли что! Тут все куда-то спешат и вечно опаздывают. Обычный ритм жизни…».

Но всё же… Уж в этот-то день он мог приехать пораньше. Не каждый день дочь прилетает из Новосибирска после десяти лет разлуки. Сам же обещал встретить! Но всё пошло наперекосяк с тех пор, как появилась эта... другая.

Она помнила то счастливое время, когда их семья была целой. Выходные они всегда проводили вместе: шумели в парках аттракционов, бродили по торговым центрам или просто гуляли по улицам. Карусели, сладкая вата, смех в кафе.

А потом появилась другая…

Сначала перемены казались незаметными. Просто мама начала устраивать скандалы по пустякам, а отец — всё чаще задерживаться на работе. Мама кричала, отец оправдывался, иногда срывался на крик в ответ. Вскоре эти ссоры стали ежедневными.

Тогда она просто сворачивалась калачиком на кровати и тихо плакала, зажимая уши.

А потом…

Её передернуло. Нет, она не хотела ничего вспоминать. Ни суд, ни то, что случилось после. У неё была нормальная жизнь! А эта другая её безжалостно разрушила! «Я найду её, — упрямо подумала она. — Найду и всё ей выскажу. Абсолютно всё».

Она вновь нервно посмотрела на часы. Потом снова осмотрела зал. Люди шли, кто вперед, кто назад, думая каждый о своем. А отца все нет. Наверное, развлекается с той, другой.

От злости она резко ударила кулаком по колену. Нет, надо успокоиться. Глубокий вдох, выдох. По привычке закрыла глаза, но воспоминания хлынули с новой силой.

После суда мать увезла её с братом к бабушке с дедушкой в Новосибирск. Подальше от Москвы. Чтобы не мешать бывшему мужу развлекаться здесь, с другой.

В Сибири пришлось несладко. Мама устроилась на работу, но платили копейки — денег едва хватало на самое необходимое. Отец не присылал ни рубля.

— Да нам и не нужны его поганые деньги! Пусть подавится! Не хочет платить алименты — и не надо! Пусть развлекается, с кем хочет! Мы сами справимся! — зло выкрикивала мать. Это повторялось изо дня в день. На протяжении десяти лет. Даже в свой последний день жизни мама грязно ругала отца. А потом вдруг схватилась за голову и осела на пол. Инсульт.

Ей стоило огромных усилий переступить через себя, позвонить отцу и решиться на этот приезд. Как же он обрадовался её звонку… Обещал лично встретить у терминала. И вот его до сих пор нет.

В Москве она серьезно занималась гимнастикой и танцами, даже подавала надежды. В Новосибирской жизни денег не было ни на то, ни на другое. Обычный поход в кафе стал непозволительной роскошью — продукты и те покупали только по акциям. Пришлось бросить всё: и спорт, и сцену. Было невыносимо больно и обидно.

Так и прошло детство. В Новосибирске она окончила школу, поступила в институт, нашла работу.

Почему отец вычеркнул их из жизни? Ведь он так их любил.

«Да ему всегда было на нас наплевать!»

Нет, это не её мысли. Это слова матери. И брат теперь повторяет их слово в слово, искренне считая своими. Странно: ему тогда было уже восемь лет, но он совершенно не помнит отца.

А вот она помнила всё. Как папа играл с ними, как читал сказки на ночь и с явным удовольствием смотрел детские мультики, бурно обсуждая сюжет. Помнила, как обижалась, когда он сажал брата на шею.

— Ну, дочка, тебе же целых двенадцать! Посмотри, какая ты уже большая, папе тяжело. А братик маленький, он легкий, — оправдывался тогда отец.

И она понимала его. У отца была больная спина, тяжести ему запрещали поднимать врачи. Но ей всё равно до слез хотелось снова оказаться на его широких плечах и смотреть на мир свысока. Как же она тогда завидовала брату…

Брат ничего этого не помнил. И теперь говорил злые, чужие слова. А папа на самом деле хороший. Очень хороший. Просто та, другая, его испортила.

Почему он не помогал им деньгами? Она не знала тогда, да и сейчас, став взрослой, понимала далеко не всё.

Она снова посмотрела на часы. Экран телефона был пуст. Когда отец шёл по улице или ехал в транспорте, звонить ему было бесполезно: он бросал мобильный на дно сумки и не слышал вибрации. И всё же… Она набрала знакомый номер. Гудок, второй, третий… На том конце сняли трубку.

— Капитан Куроедов, слушаю.

Она резко отдернула телефон от уха. Приготовила слова извинения… Капитан Куроедов? Кто это? Лихорадочно перебирая в памяти имена знакомых, она опустила взгляд на экран. Нет, номер правильный. Но фамилию этого капитана она слышала впервые.

Ледяной ком сжал сердце. Профессиональная интуиция подсказала: хороших новостей не будет.

Её согнуло пополам, словно от удара под дых. Слезы брызнули из глаз, оставляя темные пятна на блузке. Она инстинктивно зажала рот ладонью, заглушая крик боли, подступивший к самому горлу.

«Но ведь может быть ошибка… Какая-то глупая ошибка… Господи, пусть это будет ошибкой!»

Трясущимися пальцами она включила запись разговора и попросила дежурного продиктовать адрес. Кое-как вбила координаты в навигатор.

Минут пять она просто сидела, не в силах собраться с мыслями. Затем заставила себя подняться. Шатаясь, на негнущихся ногах она пошла к выходу. Колесики чемодана оглушительно грохотали по плитке за спиной. Но она не слышала ничего: ни гула вокзала, ни шума столичных улиц, ни бешеного стука собственного сердца. Мир вокруг схлопнулся, осталась лишь странная, ватная пустота. В этой пустоте она шла, куда-то ехала и снова шла.

Она не помнила, как оказалась перед этой тяжелой дверью. Вот сейчас всё решится.

Боже, пусть это будет ошибкой. Глупой, жестокой, но ошибкой…

Глухой, металлический стук закрывшейся за спиной двери немного привел её в чувство. А вот и капитан Куроедов — усталый, замученный следователь.

Серый коридор. Звук её каблуков гулко отражался от кафельных стен. Снова дверь, пахнущая хлоркой и формалином. Стол. Простыня.

Она опять стояла, до боли зажав рот ладонью. Слезы беспрепятственно текли по щекам. Не выдержав, она отвела взгляд в глухую стену.

Капитан задавал сухие, дежурные вопросы. Она отвечала так же — на автомате.

— Я хочу посмотреть запись с камер, — негромко, но твердо произнесла она. — На этом перекрестке они точно есть.

Куроедов набрал в грудь воздуха, собираясь выдать стандартный, протокольный отказ, но она опередила его. Спокойным, уверенным движением достала из сумочки свое служебное удостоверение и раскрыла перед его глазами, молясь, чтобы он не стал вчитываться.

— Мы с отцом не общались больше десяти лет, — её голос звучал ровно, как на докладе у начальства. Только пальцы, сжимавшие корочку, слегка дрожали. — Формально он для меня чужой человек. Мой визит в Москву связан с рабочими вопросами, и я должна была пересечься с ним по делу. Но мне нужно убедиться лично. Можно неофициально… Но, если хотите, могу направить официальный запрос.

Капитан резко вскинул голову и посмотрел ей прямо в глаза. На мгновение в его взгляде мелькнула профессиональная настороженность. Да, он всё прекрасно понял. Запрос запросу рознь. И в зависимости от контекста, капитану вполне могут отказать в летнем отпуске, перенеся его на зиму...

— Ну... вообще-то не положено, — буркнул Куроедов, отводя взгляд. — Но в порядке исключения... Не для протокола…

Она молча кивнула. Язык намеков они оба знали в совершенстве.

Этот перекресток на мониторе она узнала сразу. Машины привычно шли по своим полосам. Вот загорелся красный. Поток замер, пешеходы шагнули на зебру.

В углу экрана появилась бегущая фигура. Сердце болезненно сжалось — она узнала отцовскую походку. Да, это он. «Вот сейчас… сейчас это случится…» — пронеслось в голове.

Но нет. Зажегся зеленый для машин. Отец, не добежав до перехода каких-то пять метров, резко остановился. В сердцах ударил кулаком по ладони, досадуя на упущенное время. Развел руки, сделал несколько нервных шагов назад, потом вперед. Не нужно было быть психологом, чтобы прочитать его мысли: «Ну как всегда! Когда опаздываешь, красный загорается прямо перед носом!»

Она бросила взгляд на таймер в углу видеозаписи. Отец катастрофически опаздывал на встречу с ней. Он еще мог успеть, если бы не эта дурацкая заминка.

Светофор снова сменил фазу. Машина на ближней полосе начала притормаживать. Отец рванул вперед, наперерез…

Но водитель тяжелого внедорожника во втором ряду тоже куда-то спешил. Он понимал, что не успевает проскочить, но вместо тормоза нажал на газ.

Подобно тряпичной кукле, тело отца взлетело в воздух, упало и кубарем покатилось по асфальту, замерев в неестественной, жуткой позе.

Она неподвижно смотрела на погасший монитор. Слезы жгли щеки, но она их не замечала. Медленно перевела пустой взгляд на притихшего капитана.

— Спасибо, — едва слышно выдавила она.

Через полчаса она снова шла по тротуару. Мимо проносились автомобили, обдавая её резкими порывами ветра.

Вот и тот самый перекресток.

Сейчас здесь ничего не напоминало о трагедии, случившейся несколько часов назад. Так же стояли люди, покорно ожидая зеленого сигнала. Дрозды чего-то выискивали в траве, воробьи шумно перелетали с ветки на ветку.

Когда светофор загорелся зеленым, она вместе с толпой пошла через дорогу. На самой середине остановилась.

Вот здесь его сбили. Прямо тут. Она посмотрела на то место, где, согласно камере, остановилось тело её отца. Да, вот здесь все и произошло. Здесь все и закончилось.

Её передёрнуло. Сигнал светофора замигал, предупреждая, что время для пешеходов на исходе. Очнувшись, она быстро завершила переход.

Вот и нужный дом. Место, где прошло её детство. Сразу за углом открылась детская площадка. Сколько счастливых моментов было у нее здесь! Качели, карусель, горки, песочница, спортивные тренажеры... Всё обновили, всё стало другим. И дети тут теперь играли чужие — бегали, прыгали, визжали от восторга. А ведь когда-то и она точно так же носилась по этому двору. Пока та, другая, безжалостно не лишила её всего.

Она стиснула зубы так сильно, что они скрипнули. Рука сама сжалась в кулак. «Ну ничего. Скоро я узнаю, кто ты такая».

Вот и знакомый подъезд. Лифт, мерно гудя, поднял её на этаж. Дверь. Она огляделась по сторонам: здесь, кажется, вообще ничего не изменилось. Всё та же обивка, вечная пыль в углу и цементная клякса на стене у порога, похожая на танцующего чёртика.

Она вставила ключ в замочную скважину. Замок поддался с мягким щелчком.

Внутри её встретила до боли знакомая прихожая. На вешалке одиноко висела лишь одна поношенная куртка отца. А ведь раньше тут вечно громоздилась целая гора вещей — её, брата, матери. Причем у каждого по несколько курток и пальто. Отец всегда ворчал, что ему вечно некуда повесить свой плащ.

Она прошла дальше. За шкафом прятался его рабочий кабинет — «собачий уголок», так жильцы этого дома называли нишу размером метр на полтора. Обычно те, у кого были питомцы, держали там подстилки и миски. А отец умудрился втиснуть туда небольшой компьютерный стол и кресло. Получился личный «кабинет». Мать в прежние времена постоянно сваливала на это кресло свои сумки и пакеты, вызывая его тихий гнев. Теперь сиденье было пустым. На столе лежал закрытый ноутбук.

— Ну, наконец-то я узнаю, кто ты, — сквозь зубы прошипела она. Сбросив сумку, села в кресло и открыла крышку.

Компьютер ожил. Первым делом она залезла в электронную почту. Счета, уведомления от госуслуг, рассылочный спам... Ничего.

Тогда она открыла папку с фотографиями. Все файлы были аккуратно рассортированы по годам. Папка за прошлый год оказалась почти пустой — всего пара десятков кадров. Цветы весной, пара морских пейзажей, снимки каких-то блюд и редкие, неловкие селфи.

Негусто. Она невольно вспомнила собственный телефон, где за прошлый год скопилось не меньше тысячи кадров. А у отца и сотни не набиралось.

Она кликнула на позапрошлый год. То же самое. Папки прошлых лет выглядели сиротливо. Может, он удалял компромат? Но нет, цифры в названиях файлов шли строго по порядку, лишь изредка перескакивая через один — видимо, стирался совсем смазанный кадр. Да и зачем отцу эти ухищрения? Он ведь не вел соцсети, не выкладывал снимки напоказ. Это были кадры для себя. А зачем обманывать собственную память? Ее ведь не перехитрить.

Наконец она дошла до папки десятилетней давности. Вот тут снимков была куча. Вся их семья: отец, мама, она сама и брат. Все счастливые, улыбаются. Вот они в ресторане — она отчетливо помнила тот день. Они долго гуляли, проголодались, и отец предложил зайти в небольшое уютное заведение. Мать тогда вяло сопротивлялась, но они с братом с восторгом поддержали папу.

И снова кадры: она с братом на аттракционах, во дворе, дома.

Комок подступил к горлу от нахлынувших воспоминаний. Чтобы не разреветься, она включила отображение крупных значков и принялась быстро пролистывать галерею.

И вдруг зацепилась взглядом за одну странность. Отец всегда был не особо общителен — полная противоположность матери. И в объектив его камеры попадали только они, дети. А вот мама на кадрах последних месяцев их совместной жизни всегда оказывалась как-то с краю, часто смазанная, не в фокусе. Иногда вообще лишь рука или подол платья выдавали её присутствие.

Зато на снимках, которые делала сама мать, царило буйство жизни. Селфи, подруги, какие-то шумные компании, незнакомые мужчины и женщины. Листая их теперь, взрослая дочь искренне поражалась, как много у матери было «друзей». Общих знакомых, которых сама она дома никогда не видела.

Она откинулась на спинку кресла. Взгляд лениво скользнул по полкам. Отец всю жизнь увлеченно собирал марки и когда-то хвастался, что в его коллекции есть по-настоящему редкий, ценный экземпляр. При разводе мать тайком утащила этот альбом и выбросила в мусорный бак у дома, о чем с мстительным удовольствием сообщила отцу перед окончательным уходом. Теперь на месте коллекции в простой деревянной рамке стояла их старая детская фотография.

Полки стола покрывал слой серой пыли, и только рамка со снимком была идеально чистой. Отец ненавидел уборку. «Не сори — и грязи не будет» — таков был его девиз. Максимум — смахнуть пыль перед Новым годом.

У матери подход был принципиально другим. Она демонстративно намывала полы каждые два-три дня, но в квартире всё равно вечно было неопрятно. Отец постоянно ругал её за нежелание поддерживать элементарный порядок.

Десять лет назад, будучи ребенком, она не понимала отца и злилась на его придирки. Но сейчас, глядя на эту пусть и пыльную, но строго структурированную квартиру, и мысленно сравнивая её с их захламленным жильем в Новосибирске, она вдруг начала его понимать.

Да и что тут было сравнивать? Десять лет назад, хотя мама тогда не работала и сидела дома, их московская квартира тонула в хаосе. По углам вечно валялись какие-то тюки, баулы, обрывки газет и горы пустых пластиковых бутылок, которые мать всё собиралась куда-то сдать.

И вот сейчас. Да, пыльно. Но какая же, оказывается, просторная и светлая тут прихожая...

Итак, просмотр фотографий ничего не дал. Лишь в душе появился неприятный осадок.

Она вновь принялась за ноутбук. Папка «Документы». Ура, какая удача — список трат!

Она открыла файл десятилетней давности. Аккуратная таблица: зарплата, еда, коммуналка, лекарства, транспорт, развлечения, прочее, дети. Отец скрупулёзно фиксировал каждый рубль.

Ого, как дорого, оказывается, обходились её гимнастика и танцы. Занятия, костюмы для выступлений, сценический макияж, взносы на соревнования... В среднем в месяц на её хобби уходило больше половины отцовской зарплаты. Но он никогда не упрекнул её в этом, не сказал ни слова. Зато мама выговаривала постоянно:

— Мы тратим слишком много на твои прихоти! — ворчала она. А отец молчал и лишь изредка пожимал плечами.

Она тщательно изучила расходы за год до развода. Ничего подозрительного. Если та, другая, и существовала, то денег на неё отец не тратил.

А что покажет последний год? Тот самый, когда их семья развалилась.

Она внимательно сравнивала цифры, месяц за месяцем. Вот оплата услуг адвоката — начало бракоразводного процесса. Вот месяц суда. А вот…

Не веря своим глазам, она вглядывалась в экран. Раз за разом открывая файлы, она видела, что отец каждый месяц продолжал выделять огромные суммы в графу «Дети». Всё так же — больше половины заработка.

«Неужели он содержал ребенка той, другой? — мелькнула дикая мысль. — Неужели забыл нас и отдавал всё чужим детям?»

Нет, сердце отказывалось в это верить. Но сухие цифры говорили сами за себя. Он тратил целое состояние, пока они с матерью в Новосибирске едва сводили концы с концами. Да, отец бывал излишне доверчивым и простодушным, но не до такой же степени…

Внезапно она наткнулась на папку «Чеки». Внутри лежали десять подпапок, пронумерованных по годам. Открыв первую, она увидела банковские квитанции — ровно по одной на каждый месяц. Кликнула на верхний файл. Денежный перевод…

Её глаза расширились от шока. Получателем значилась её мать. И в следующем чеке тоже. Наугад открывая папки разных лет, она не верила собственным глазам. Отец каждый месяц переводил бывшей жене больше половины своей зарплаты. Даже когда дети выросли, он слал больше, чем предписывал закон. Но ведь они жили впроголодь! Как же так?

Она непроизвольно потерла виски. Это личный ноутбук отца. Его скрытые от всех записи, сделанные исключительно для себя, а не для отчета. Если он исправно посылал им деньги…

Она взглянула на итоговые годовые балансы. Сложила суммы за десять лет. Если прибавить к ним накопившийся банковский процент, то получалась… Она трясущейся рукой дотронулась до подбородка. Да, получалась примерно та сумма, которую мама якобы случайно выиграла в лотерею незадолго до смерти.

Значит, не было никакого выигрыша. Отец содержал их всё это время, даже когда они стали совершеннолетними.

Но почему мама ничего не тратила? Почему они жили в нищете, отказывая себе во всём? И зачем она лгала, будто отец вычеркнул их из жизни? Сколько яда было в её словах, которыми она ежедневно отравляла нам душу, пока инсульт не оборвал эту бесконечную череду упрёков!

Мать «выиграла в лотерею» как раз в тот месяц, когда брату исполнилось восемнадцать. «Какое чудесное совпадение!» — заявила она тогда. Но никакого совпадения не было. Мать верила, что алименты для отца — это наказание. И раз дети стали совершеннолетними, то и переводов больше не будет. Чтобы легализовать в глазах детей внезапно появившиеся деньги, она и выдумала ложь о выигрыше.

Но отец переводы не прекратил. Забота о детях не была для него обузой. Несмотря на развод, он не хотел, чтобы они нуждались. Это было естественным поступком порядочного человека.

А мать… Что творилось у неё в голове, когда пришёл очередной перевод? Наверняка между родителями состоялся телефонный разговор, из которого она поняла: отец продолжит присылать деньги.

А это значило, что обман рано или поздно раскроется. Как тогда объяснить появление новых сумм? Дети выросли, и ей пришлось бы отвечать, почему их детство прошло в нищете. Они бы обязательно спросили её об этом, непременно спросили!

Видимо, её мозг просто не выдержал такого стресса. Слишком сильным оказался страх разоблачения. Как итог — инсульт и смерть.

Случайно её взгляд упал на зеркало над столом. Собственное отражение испугало её. Где она уже видела этот застывший, мертвый взгляд? Точно. У отца на суде.

— Ты помнишь, как отец ударил тебя палкой? — настойчиво спрашивала перед заседанием мать, больно сжимая её плечо.

— Ну да, но это же вышло случайно! Я сама виновата, прихожая узкая, а папа меня не видел, потому что я была у него за спиной. Он развернулся…

— Не важно! Слышишь меня, это не важно! — перебивала мать. — Важно то, что он ударил тебя! И тебе было больно. А еще помнишь, как он кричал на тебя?

— Но я же не сделала уроки, а вместо этого болтала по телефону с подругой…

— Заткнись! Это не имеет значения! Важно, что он орал! И ты скажешь это судье. Скажешь именно так, как я велела. Ведь это же правда!

Да, формально это была правда. И она послушно повторила всё на заседании. А нанятый матерью адвокат, цепляясь за её детские показания, выставил отца домашним тираном, который ни во что не ставит семью и бьет детей. После такой грязной речи суд безоговорочно оставил детей матери, а отцу запретил не то что видеться — даже пытаться связаться с ними.

Вот тогда у отца был точно такой же взгляд, как у неё сейчас.

Она изнеможенно откинулась на спинку кресла. Навалилась дикая усталость. Сколько вообще времени?

Она поднялась и на автомате пошла на кухню. Едва переступив порог, она замерла: в нос ударил отчетливый, сладковатый запах свежего сдобного теста. Огляделась. На столе у плиты стоял противень с сырыми, аккуратно вылепленными булочками.

В детстве отец как-то попросил маму испечь что-нибудь оригинальное к чаю. Та отмахнулась — мол, занята. Отец искренне удивился:

— Ты же не работаешь, целый день дома! Всё время в телефоне сидишь. Отвлекись хоть ненадолго, неужели сложно раз в неделю булочек испечь?

Но мама осталась непреклонна: «Хочешь — сам и пеки». И отец пошел, купил готовое тесто и приготовил. Ему понравилось. Потом он повторил это еще раз, и еще. Стал экспериментировать, выискивать рецепты в интернете. Что-то получалось, что-то нет.

— Эти булочки! Секретный рецепт! О, это что-то с чем-то! — шутил он, доставая горячую выпечку.

У них с братом были свои любимые папины сладости. И сейчас, глядя на противень, она мгновенно узнала их. Половина булочек была посыпана сахаром, а половина нет. Полупустая сахарница так и стояла рядом на столе.

Слезы хлынули из глаз, у горла встал удушливый ком. Пазл наконец-то сложился.

Желая устроить дочери сюрприз к приезду, отец решил приготовить её любимое лакомство. Но с непривычки не рассчитал время. Обнаружив, что катастрофически опаздывает в аэропорт, он бросил всё как есть и выскочил из дома. И на том злосчастном перекрестке столкнулся с внедорожником, водитель которого тоже куда-то спешил…

На ватных ногах она вышла из кухни. Шагнула в комнату и щелкнула выключателем.

Квартира была однокомнатной, но с просторной кухней. Когда родился брат, родители решили отдать единственную комнату под детскую, а сами перебрались на кухню — благо площадь позволяла поставить диван. Так они и жили.

Здесь всё осталось нетронутым. Вот её письменный стол, вот детская кровать с нарисованными единорогами. На стене ровным рядком висели её медали за вторые и третьи места по гимнастике — золотые мать забрала с собой в Новосибирск. Её шкаф с полками, где аккуратно, корешок к корешку, стояли детские книжки. Рядом — кроватка брата и огромный ящик с игрушками.

Всё замерло в ожидании, точно десять лет назад. Казалось, сейчас дверь распахнется, и они с братишкой с визгом и криками «Сюрприз!» ворвутся внутрь.

Ни одна женщина, как бы сильно она ни любила мужчину, не потерпела бы в доме этот нетронутый детский склеп. Чужого присутствия здесь не ощущалось. И только теперь до неё дошло: мать никогда не говорила «другая женщина». Она всегда говорила просто — «другая».

Слезы с новой силой потекли по щекам. Сползая спиной по стене, она закрыла лицо руками и беззвучно, навзрыд разрыдалась.

— Мама… Мама, как ты могла?..

Нет, у отца никогда не было другой женщины.

Потому что «другой» была не женщина.

Другой была она, его дочь.