Сказ о батюшке Доне Ивановиче

В те времена, когда земля дышала легендами, жил на свете старик Иван;озеро — древний, как сама память, седой, будто утренний иней на ковыле. Говорили, что он помнит даже то, как первый луч солнца коснулся степи, и знает все тайны, что шепчет ветер над водой. И было у него два сына: старший Шат — горячий, как степной пожар, быстрый, словно стрела из тугого лука; и младший Дон — тихий, но глубокий, как бездонная заводь, спокойный, но такой могучий, что даже скалы склонялись перед его волей.

Однажды, когда солнце садилось, окрасив небо в багрянец, позвал Иван;озеро сыновей к себе и молвил голосом, похожим на гул далёкого грома:
— Дети мои, настаёт час, когда каждый должен выбрать свой путь. Тот, кто пойдёт прямо, не свернёт ни влево, ни вправо, станет кормильцем и защитником земли. Его воды дойдут до самого тёплого моря, и люди будут звать его с любовью и почтением. А тот, кто поддастся гордыне и начнёт метаться, растворится в чужих потоках, и имя его забудется, будто и не было его вовсе.

Не стерпел Шат этих слов. Сердце его вспыхнуло, как сухая трава от искры. Захотелось ему славы без труда, чтобы все склонялись перед ним, не зная, сколько терпения и верности стоит за настоящей мощью. И задумал он хитрость: надел тихий наряд брата, подошёл к слепому отцу и покорным голосом попросил благословения. Растрогался Иван;озеро, услышав такую почтительность, и благословил сына, думая, что это верный Дон.

А едва выйдя за порог, Шат сбросил чужую одежду и помчался по свету, будто вихрь, что не знает ни дороги, ни покоя. Он кружился, петлял, бросался то в одну сторону, то в другую, искал путь полегче. Да только чем легче казался путь, тем быстрее он терялся. То попадал он в топкие болота, где вода стояла мёртвой и тёмной, то вливался в чужие реки, смешиваясь с их водами, и постепенно его собственный голос — его шум, его течение — стал неразличим. Так и сгинул он, будто его и не было: ни песен о нём не сложили, ни легенд не рассказали.

А Дон, младший сын, не искал лёгких путей. Он поклонился отцу до самой земли, так низко, что коса его коснулась травы, и принял благословение не как дар, а как великий долг. И пошёл он прямо, шаг за шагом, не торопясь, но и не останавливаясь ни перед бурей, ни перед каменными преградами. По дороге к нему сбегались ручьи — маленькие, звонкие, будто детские голоса, — и шептали: «Возьми нас, батюшка Дон, мы хотим стать частью твоей великой силы!» И Дон принимал их всех: и быстрые, и тихие, и те, что пели на камнях, и те, что прятались в тени деревьев. Каждый ручей приносил с собой свою историю, свою каплю памяти, и оттого воды Дона становились всё мудрее, всё глубже, всё светлее.

Степь, широкая и гордая, будто царица в расшитом узоре, расстилалась перед ним. И полюбил Дон степь не крикливой страстью, а верной, крепкой любовью — такой, с какой казак бережёт родную станицу: молча, крепко, до последнего вздоха. И стали они неразделимы: Дон — как сильная рука, что держит и защищает, а степь — как доброе сердце, что согревает и кормит. Оттого и зовут донскую землю матерью;степью, а реку — батюшкой Доном.

Дошёл Дон до самого синя моря, и море, увидев его величавое течение, поклонилось ему волнами и приняло его воды как самый дорогой дар. С тех пор люди, жившие по его берегам, слышали от дедов и прадедов эту старую сказку и стали звать реку с любовью и уважением — Дон Иванович, по имени его отца.

Испокон веков ставили казаки свои дома и храмы там, где Дон мягко обнимал берега, будто укрывал их своим течением. Храмы ставили на возвышениях, чтобы их было видно издалека — как маяки для тех, кто возвращается. И говорили: «Пока храм над Доном стоит — станица жива». Колокольный звон летит над водой, сплетаясь с плеском волн и становиться частью голоса реки: тихий, глубокий, родной.
Дон — кормилец и хранитель для казака. Так было и будет!!