Головинщино третья часть

НАШЕ СЕЛО В 50-е ГОДЫ

В первых двух частях подробно описала окрестности села: реку, луга, поля.
Пора уже перейти к описанию самого села. Расскажу, каким было село в 50-е годы прошлого века.  Это время моего детства. В 1950 году мне было уже  три года. И это  тот возраст, когда в памяти уже остаются картинки жизни села, и их накапливается с каждым годом всё больше и больше.

В большинстве сёл нашей местности была одна длинная улица вдоль дороги. Наше село отличается от близлежащих сёл. Оно большое, но компактное. В нём много улиц.
Конечно, есть та, которая протянулась с одного конца села, до другого. Это самая длинная улица, она  без малого на два километра. Это самая широкая улица. Это одна из трёх улиц, на которых дома обращены друг к другу своими основными фасадами.  Почти прямая улица, с еле заметным изгибом в центре села. Тянется с юга на север. Эта улица называется Центральной.
 
Две подобные улицы, на которых фасады домов смотрят друг на друга, перпендикулярны Центральной. Одна из них проходит по Бурдасу к реке Атмис, на запад. Вторая на восток  к реке Шуварда, по бывшей дороге на Низовку.
Все остальные улицы параллельны этим трём описанным выше и их основные фасады смотрят на огороды и дворы тех улиц, за которыми они расположены. Длинные улицы  в нескольких местах пересекали проулки, чтобы легче было попасть с одной улицы на другую.

Все улицы имеют названия. Названия своих улиц жители села наверняка знали. Может быть, знали названия соседних улиц. Но вряд ли знали названия всех улиц. На домах не было адресных табличек с названиями улиц и номерами домов. Я никогда не знала номера своего дома.
А вот табличка с рисунком багра у нас висела на доме. Это значит, что случись в селе пожар, надо было хватать багор и бежать на помощь. На некоторых домах висели рисунки вёдер, лопат. Через несколько лет все эти таблички исчезли. Видимо их развесили в годы, когда село было ещё районным центром, а потом не обновляли, а проржавевшие просто выкидывались.
 
А пожары случались нередко. Особенно в засуху. А если при этом был сильный ветер, то сразу пол-улицы могло сгореть, и такое бывало. Правда, в 50-е годы я такого не припоминаю.  Были только единичные пожары. Но вот когда я уже  училась  в Ленинграде, улица у Маленькой речки, которая была перед нашей,  почти вся сгорела. И огонь даже перекинулся на соседнюю.
 
Жители села не путались в улицах, не зная их названия. Говорили по-своему: улица  под горой или улица у тока, или улица за пекарней и т.д.
В Интернете нашла численность населения нашего села по годам. Вот такие цифры приведу: 1939 год – 2915, 1959 – 1537. То есть к концу 50-х годов численность населения по сравнению с довоенным временем уменьшилась почти вдвое. И хотя полторы-две тысячи населения – это не мало, жители села почти все друг друга знали и знали, кто, где живёт.

 На всех своих письмах, посылках, которые я посылала родителям, пока они жили там, я просто указывала название области, района, села и далее просто: Полушкину Ивану Ивановичу или Полушкиной Марии Павловне. Ни одно письмо, ни одна посылка не пропала, хотя не были указаны название улицы и номер дома.

 А года три тому назад, когда я отправляла посылку в родное село одной очень хорошей знакомой, у меня посылку не приняли. Потребовали указать название улицы и номер дома. И это, когда в селе осталось в три раза меньше жителей. Неужели в селе люди перестали общаться друг с другом, и теперь живут  как городские жители, которые порой не знают даже соседей на своей площадке в своём подъезде, подумала я. Оказалось проще. Виноваты компьютеры. Они всё знают. Они знают, что в этом селе надо указывать точный адрес, и с ними не поспоришь, не оформят отправление посылки без точного адреса.

Никакого асфальта и тротуаров в селе не было. Дороги были пыльными летом, грязными осенью и ранней весной, снежными зимой.
Большинство домов в начале 50-х годов были под соломенными крышами. Только в центре села кирпичные здания, школа, почта, пекарня, сельский клуб, аптека, библиотека , магазины, детсад  и другие общественные здания  были покрыты железом, иногда шифером
Солома только кажется неподходящим материалом для кровли. Такие крыши не протекали и  могли служить десятки лет, если они качественно сделаны. Солома укладывалась строго по технологии. Вряд ли сейчас есть мастера по укладке соломы.
Солома чернела со временем и дома, крытые соломой, выглядели убогими.
До сих пор отчётливо вижу нашу улицу Луговую того времени.
 
 Машин на ней почти не было. Разве лишь кому дрова или  ещё что привезли.
Вот лошадка везёт зерно на ток.
Вот нищенка бредёт, собирает хлебушек.
Вот старьёвщик проехал на лошади  с глиняными свистульками для детей.
Вот две цыганки прошли. Они из табора, который раскинул свои шатры на два-три дня на лугу, совсем близко к нашим домам.

Вот мы, ватага детей, с хворостинами  и победными криками бегаем за майскими жуками. Сбиваем их и складываем в пустые коробки от спичек, чтобы потом приложить к уху и слушать жужжание жука. А потом всех жуков выпустить.
Вот просто сидим на брёвнах у дома Баулиных с охапкой гороха в стручках или с подсолнухами. А, может быть просто, едим огурцы или морковь.

Вот гурьбой бегаем за первым детским велосипедом, появившимся на нашей улице. Он маленький, трёхколёсный. Его подарили на день рождения моей сестрёнке её кузнецкие тёти. Танюше три года. Велосипед ей немного великоват. Она ещё не научилась нажимать на педали. Зато дети постарше по очереди стараются прокатиться на нём, даже, если руль мешает коленкам. Ведь можно закинуть ноги на руль, а друзья с гиканьем будут толкать велосипед  сзади. Только успевай рулить. Не помню, уцелел ли этот велосипед до того момента, когда Таня научилась нажимать на педали.

Про нищенок подробнее расскажу. В первые годы пятидесятых они иногда появлялись на наших улицах. Не наши жители. Из других сёл и деревень. Они просили хлебушек, клали его в мешок и шли дальше. Однажды я спросила папу: «Зачем ей столько хлеба? Она не успеет его съесть, он зачерствеет.  Давай лучше угостим её оставшимся после обеда супом. »
На что папа мне ответил: «Ей хлебушек нужнее. Она пройдёт по селу, наберёт его, а потом продаст кому-нибудь для домашних животных. На следующий день пойдёт в другое село за хлебушком. Ей нужны денежки, чтобы что-то купить. Например, купить новые валенки к зиме или отдать в починку старые, прохудившиеся».

И про старьёвщика спрашивала: «Зачем старьёвщик собирает рваную одежду?»
Папа отвечал: «Он отдаст её на фабрику в переработку, чтобы из неё сделали что-нибудь нужное. Получит за это деньги, накупит для детей новых глиняных свистулек, чтобы вас порадовать. И себе немного денег оставит».
«Понятно, ему тоже новые валенки нужны» - догадывалась я.
Вот так жило наше село, так жила наша страна в первые послевоенные годы.
Но к началу 60-х годов село преобразилось. Все соломенные крыши исчезли. Строились новые дома, перестраивались старые.

ЖИТЕЛИ НАШЕГО СЕЛА

Не пугайтесь, о каждом жителе села я не буду рассказывать. Чтобы иметь представление о жителях села, достаточно рассказать о жителях одной улицы. Конечно, буду рассказывать о жителях своей улицы. Она короткая. На ней было всего 6 домов.
 
Имена всех детей хорошо помню. Имена взрослых тоже. А вот отчеств многих взрослых даже не знала. В детстве мы всех соседей и даже не соседей, а почти всех взрослых, называли тётями и дядями, и на «ты». Так было принято тогда. Так я и сейчас буду называть, рассказывая о них.
Имена всех жителей буду указывать не для того, чтобы у читающих образовалась каша в голове от  обилия этих имён. Это  просто информация о том, какие имена были популярны в середине прошлого века.
 
Дом первый:
Начну с крайнего дома, ближайшего к реке. В нём жила многодетная семья  Исаевых, дядя Петя, тётя Шура и их дети.
 Когда дядя Петя  вернулся с войны, то женился на жене своего старшего брата, погибшего на войне. Сразу стал многодетным. Две племянницы его (Нюра и Маруся) и два племянника (Николай и Виктор) родились ещё до войны. Ну а потом в их семье стали рождаться совместные дети: Таня, Вова, Валя, Вася, Наташа. С Таней мы учились первые три года в одном классе, потом она по какой-то причине отстала.

Дом второй:
В нём жили два человека: Хриткины  дядя Ваня и тётя Шура.
На мой взгляд они были очень пожилыми, потому что у них было уже два взрослых сына, Володя и Женя. Но скорее всего они не были слишком старыми, потому что сыновья у них были  молодыми.  Хриткины построили дом на нашей улице уже в середине 50-х., на пустующем месте. И их дом уже не был под соломенной крышей. А до этого они  жили на соседней улице, где остался жить их старший сын Володя. У Володи после войны родились дети, которые тоже нередко присоединялись к играм детей нашей улицы. Тетя Шура была домохозяйкой, а дядя Ваня работал на почте. Развозил почту на лошади по ближайшим сёлам.

Дом третий:
Это наш дом. Родительский  дом моего отца. Очень старенький.  Под соломенной крышей.  Очень маленький. Домик был низеньким. Врос в землю. Нижний венец дома  лежал почти на земле. Никаких ступенек не нужно было, чтобы в дом войти. Жили в этом доме пятеро: родители и трое детей. Чуть позже подробнее я расскажу об этом доме.

Дом  четвёртый:
Дом  Марковых. Такой же маленький, как наш.
Дядя Петя овдовел после войны. У него осталось шестеро детей. Четверо из этих детей были уже повзрослевшими, Коля, Маруся, Нина, Миша. Они уже уехали из села, как уезжали тогда многие в поисках лучшей работы. На руках дяди Пети осталось двое, Шурик и Лида. В 1950 году он женился на тёте Нюре Приказчиковой. У тёти Нюры был свой сын, Толя. А через год у них родилась  общая дочка Валя.

Валя  родилась всего на 8 дней раньше моей младшей сестры Тани. Марковы были ближайшими нашими соседями. Наши дома стояли очень близко друг к другу. Валя и Таня с первых дней своей жизни росли рядом. Вместе пошли в первый класс. Вместе окончили школу. После школы на некоторое  время их пути разошлись. Таня уехала учиться в Ленинград, Валя в Пензу. Валю после учёбы направили работать в Тольятти. А Таня после окончания учёбы вместе со своим мужем Володей и двумя детьми тоже переехала в Тольятти.

Дом пятый:
Дом Баулиных. У дяди Володи и тёти Лины было три сына. Валентин, Слава и Женя.
Дядя Володя был агрономом в колхозе. Тётя Лина  была домохозяйкой. Валентин был на несколько лет старше меня, второй сын, Слава,  учился со мной в одном классе с первого по 11-й  класс. Я о нём писала уже в других своих рассказах. Третий сын, Женя,  на год младше меня.

Небольшое отступление по поводу имени Слава:
Интересное имя – Слава. Множество имён за ним скрывается. Со мной в одном классе учились в разное время три  Славы. Но имена у всех были разные: Вячеслав, Станислав, Владислав.
 Из-за сокращения имён иногда случаются даже конфузы. У меня в Кузнецке был родственник, которого все всегда и везде звали Геной. А потом одна из родственниц в каком-то документе написала, что он Геннадий. Оказалось, что ошиблась,  в свидетельстве о рождении этого Гены было имя – Евгений. Попробуй, догадайся.
 
Дом шестой:
Дом тёти Наташи Костревой.  Дом еще меньше нашего. Жила  одна.  Её четыре дочери разъехались по разным городам, а внуки регулярно приезжали на лето. Некоторые внуки оставались у неё жить. Внуки в основном послевоенные. Вот имена тех, которых знала, которые иногда оставались жить у бабушки на год-два и ходили в нашу школу: Эльвира, Альбина, Саша, Коля, Наташа.

Вот столько жителей было на нашей коротенькой улице.
Вот если на нашей улице было больше 10 детей, а летом ещё больше, то нетрудно представить, как много детей  было во всём селе! После войны  детей рождалось много.
Послевоенный бэби-бум — это исторический феномен резкого роста рождаемости после окончания Второй мировой войны.
Сейчас модной становится теория поколений. О разнице между «отцами и детьми» размышляли еще средневековые философы.  А сейчас о поколениях наслышаны все. Поколениям дали названия.
Оказывается, что мы не просто поколение  послевоенного времени, а бумеры  (сокращение от бэби-бум), люди, которые родились в 1946–1963 годах.

 Заинтересовалась, а какие характеристики даёт нам Интернет.
Прочитала :
«В молодости они пылкие и смелые, разрушают привычный уклад жизни.
Родились после войны, в эпоху восстановления и сплочённости. Их детство прошло в мире, где будущее казалось светлым. Поэтому бумеры выросли целеустремлёнными, смелыми, верящими, что могут менять мир к лучшему. Они ценят стабильность, иерархию и долгосрочные обязательства».
Соглашаюсь, это про нас.
После нас появились  иксы, зуммеры, альфа. Говорят, что они другие.

НАШ СТАРЫЙ ДОМ

Рассказывать о каждом жителе села и о каждом доме нереально.
В качестве примера буду рассказывать  о нашей семье и о нашем доме. Потому что приблизительно так жили многие  в селе. Перестраивали свои дома они тоже приблизительно так.

Вначале расскажу о старом доме. В нём прошли первые 12 лет моей жизни. Фотографии дома нет. И теперь он остался только в моей памяти.
В нашем селе большинство домов были пятистенками.
Дом пятистенок — это деревянный дом, в котором длинный сруб разделён внутренней стеной на два помещения.

Такие дома размещали на улице двумя основными способами:
Первый способ – торцом к улице. Дом стоит перпендикулярно улице, и на неё выходит его короткая стена. Такой вариант считается более старым.
Второй способ – длинной стороной к  улице. Дом развёрнут вдоль улицы, и на неё выходят его длинные стены. Этот вариант считается более поздним. В нашем селе предпочтительным является второй способ. Наш дом был размещён первым способом.  Уже это наводит на мысль, что он старее других.
 
Первое помещение, которое ближе к улице,  мы называли комнатой, а второе, с двумя окнами в огород, называли кухней. Дом был очень старым. Кухня в холодное  время года  не была жилой, потому что из-за множества щелей уже не держала тепло. Так что полгода нам приходилось жить в комнате площадью 16 квадратных метров.

 В комнате было три небольших окна. Два окна на улицу, одно сбоку.
В «красном углу»  на специальной угловой полочке была Казанская икона Божией Матери, ещё бабушкина.
Мебель: два стола, два стула, две табуретки, две железные кровати (одна родительская, вторая – более узкая и короче для нас с сестрой), небольшой сундук у двери. И всё. И ещё была голландка с плитой. Больше ничего не помещалось. С трудом втиснули детскую кроватку, когда родился мой младший брат в 1958 году. Никаких шкафов для одежды. Вся одежда на спинках стульев, на крючках в стене, в двух старых чемоданах под кроватью  и в сундуке.

На окнах висели белые занавески с выбивкой рисунков. Мама сама рисовала эти рисунки и делала их на своей ручной швейной машинке (Подольской). Мама их называла выбивкой, но это скорее было похоже на ришелье. Это был узор на ткани из дырочек отстроченный ниткой. Такие же рисунки она делала на подзорниках, которые скрывали пространство под кроватями, и на занавесках, которыми прикрывали спинки кроватей.

На стене между окнами висело зеркало.
Между стеной и голландкой было небольшое пространство, где зимой сушили валенки и рукавицы.
Один из двух столов стоял под зеркалом, узкой стороной к стене. За этим столом завтракали, обедали, ужинали, делали школьные домашние задания, рисовали и читали. Над ним висела керосиновая лампа. Второй стол у бокового окна  был очень маленьким, там помещалась только мамина швейная машинка.

У двери стоял небольшой сундук. В дошкольном детстве осенью и зимой мы возвращались с мамой из детсада уже в темноте. Она меня и  сестру усаживала у двери на этот сундук, просила меня крепко держать сестрёнку, чтобы та не свалилась. И мы в темноте дожидались, пока мама снимет обувь, пальто, зажжёт керосиновую лампу. Только после этого начинали раздеваться сами.

У папы работа заканчивалась позже, потому что  позже и начиналась, и он приходил только к ужину. А два дня в неделю  перед днями выпуска районной газеты «Красное Знамя» он приходил с работы только ближе к ночи. Я не любила эти дни, потому что в эти дни не было папиного чтения вслух после ужина. Папа не читал нам детских книг, так как считал, что и мы под взрослые быстро уснём. Он говорил, что нам воспитатели в детском саду достаточно детских книг читают. Он читал их маме, чтобы она их слушала, пока делает вечернюю работу по дому или шьёт.

Таня обычно засыпала под чтение. А я в течение нескольких лет прослушала  много книг, которые папа приносил из библиотеки: «Графа Монтекристо» (Дюма), «Поднятую Целину», «Тихий Дон», «Князя Серебряного» (Алексей Толстой), «Юрия Милославского»(Загоскин), «В лесах» (Мельников-Печерский) и  др.

Очередное отступление. Немного подробнее о «Юрии Милославском». Это исторический роман, один из самых популярных романов России 19-го века. Его автор, Михаил Загоскин, почти наш земляк. Из соседнего района.
Из Интернета:
«Михаил Загоскин родился в селе Рамзай Пензенской губернии в старинной дворянской семье. Его отец, Николай Михайлович, вёл свой род от выходца из Золотой Орды. Мать, Наталья Михайловна, была из рода Мартыновых. Двоюродным братом писателя был Николай Мартынов, убийца Лермонтова».

Как же здОрово, что тогда не было телевизоров и оставалось много времени на чтение. В нашем селе любили читать. Наша соседка тётя Нюра Маркова брала иногда у нас рекомендованные папой книги. В доме у нас было только несколько своих художественных книг. Это были книги, которыми маму наградили от РОНО (районный отдел образования) за участие в каком-то конкурсе, и книги, которые она получала за участие в новогоднем бал-маскараде в сельском клубе.

Возвращаюсь из отступления к теме нашего старого дома.
В кухне была печка, стол, две лавки, настенные полки для посуды и керогаз. Всё. Как только зимние морозы отступали, то в кухню перемещались прежде всего обувь и верхняя одежда, а потом уже и мама начинала готовить не на плите в комнате, а на керогазе в кухне. Посуду мы даже зимой на кухне держали, потому что в комнате ей не было места.

После  того как село перестало быть районным центром ( в1956 году), типографию и редакцию, где работал отец, упразднили. Всем работникам предоставили новые места работы в других районных центрах, где были типографии. Кому-то ближе, кому-то дальше от села. Некоторым в Каменке, некоторым в Чембаре. Отцу предложили работу в Тамале. Тамала – это  самый краешек Пензенской области, юго-западный. Ближе к Тамбовской и Саратовской областям.

Отец отказался туда ехать. Мама была согласна переехать, хотя ей там работы никто не предлагал. Я кричала, что никуда не поеду. Ну а пятилетней Тане было всё равно.
На вопрос мамы, почему отцу предложили такую тьмутаракань, отец ответил: «Потому что я беспартийный и потому что у меня только четырёхклассное образование». Я же была счастлива, что никуда не поедем. Считала, что лучше нашего села места больше нет.
 
Для отца это было тяжёлое время. Ему пришлось идти работать в колхоз, где труд оплачивался трудоднями, а не рублями. Семье пришлось сесть только на мамину зарплату.
Осенью отцу выдали много зерна на трудодни. Часть продали. Несколько мешков зерна мы возили на мельницу (около школы была мельница), где смололи это зерно. А мама по воскресеньям (суббота тогда была рабочим днём) пекла круглый хлеб на всю неделю. Даже зимой в холодной кухне пекла.

 Для меня только один плюс был в том, что отец перестал работать в типографии, он перестал задерживаться два дня в неделю на работе перед выпуском газеты, а это значит, у нас стало больше вечеров для чтения.
Печь хлеб в печке маме пришлось года три. А потом к нашей радости колхоз преобразовали в совхоз, трудодни отменили,  и оплачивать труд работников совхоза стали деньгами.

Кухня в нашем старом доме мне запомнилась ещё своими дубовыми полами. Сколько я её не мыла, даже используя косырь (большой нож с толстым и широким лезвием), полы оставались тёмными. А подруга Валя хвасталась, что полы у них в кухне светлые. Косырь я оставила в покое, когда мне отец объяснил, что доски из дуба светлыми не бывают.
Позже появилась мода окрашивать пол масляной краской, и косырём их уже не скоблили.
Через три года совхоз превратили в колхоз. Работу стали оплачивать не трудоднями, а рублями. И вот тогда отец задумался о перестройке дома.

 МЫ СТРОИМ НОВЫЙ ДОМ

Лето 1959 года. Это уже самый конец 50-х. Село уже не похоже на то, которое было, когда мне было года три. Оно похорошело. Стремительно исчезают  соломенные крыши. Многие дома  стали наряжаться в резные наличники. Некоторые дома обивают досками и красят в разные цвета. В палисадниках цветут подсолнухи и  высокие мальвы.
 Мальвы тогда были в моде в нашем селе. Это уже позже их сменили пышные пионы весной  и георгины  ближе к осени. Палисадники  огораживают уже не просто кольями, прибитыми к слегам, а крашеным штакетником.

Наконец и мы решаемся на постройку нового дома. Накоплений у родителей нет.  Три года перед этим жили практически на зарплату мамы. Поэтому решено построить новый дом, частично используя брёвна из старого дома. Решили взять ссуду, чтобы купить один небольшой сруб, размером пять метров на четыре. И  пристроить к нему кухню из старых бревён, выбрав из них покрепче.

Тогда  в селе говорили «взять ссуду» вместо слов «кредит» или «ипотека».
 Проценты на погашение ссуды не были грабительскими. На строительство индивидуального жилого дома ставка составляла от одного до трёх процентов годовых.
 
Именно отсутствие лишних денег и планы по строительству нового дома помешали моим родителям  отправить меня в Артек весной того года.
Артек в Крыму – всесоюзный пионерский лагерь на берегу Чёрного моря. Многие мечтали побывать в нём. Я не мечтала, считала, что это нереально.  Оказалось, что это было возможно.

На школу пришла одна путёвка. Предназначалась  только для учеников с хорошей успеваемостью. Путёвка бесплатная, на полтора месяца. С конца февраля и почти до середины апреля. Артек работал круглогодично. Во время учебного года  школьники там и отдыхали и учились. Думаю, что летняя путёвка вряд ли досталась бы нашей сельской школе.

Но я бы согласилась поехать в любое время года. Ну, кто бы не согласится набраться новых впечатлений, увидеть море?
Не случилась эта поездка. А дело было  в том, что путёвка-то бесплатная, а дорогу туда и обратно надо было оплачивать самостоятельно. Не было денег на дорогу у моих родителей. Кроме сруба надо было купить ещё шифер для крыши, доски на окна, двери, пол и потолок, паклю, дранку для нанесения шпаклёвки, гвозди и пр. Траты предстояли большие.

Похоже, что не было денег и у родителей других детей, которые учились хорошо и тоже  хотели бы побывать в Артеке. Не нашлось желающих поехать. Видно не только нашей семье надоело жить  под соломенными крышами. А бесплатные квартиры раздавали только в  городах.

  Народ, конечно, уже старался перебраться в города. Это проще было сделать молодым, не семейным. Ведь до бесплатной квартиры ещё несколько лет надо было либо снимать жильё, либо жить в рабочем общежитии. К тому же у сельского населения в те годы даже паспортов не было. Их раздавали, конечно, но не направо и налево, не всем подряд.
Вернула школа путёвку в РОНО. И Чёрное море впервые я увидела только в 1971 году, о чём писала в своём рассказе  « Две поездки в Севастополь».

Ну,  а в 1959 году мы всё лето строили дом.
Чтобы нанять строителей, денег тоже не было. Строить наш дом приехали мамины родственники  из Кузнецка. У папы в нашем селе близких родственников не было.
Вот такая строительная бригада из 6 человек образовалась:

Руководитель всего строительства – Степан Васильевич Алфёров,  свёкор маминой младшей сестры. Он самый старший в бригаде  и с большим опытом строительства. Ему  было 79 лет, но он не отказался поехать за 200 км помочь строить дом сестре своей снохи. Возраст уже не позволял ему физических нагрузок, а вот указания его, что и как делать, были просто необходимы.

Вторым по старшинству был мой дедушка Павел, отец моей мамы. Паней его в семье называли. Ему было  55 лет. Я, его первая внучка, родилась, когда ему было всего 43 года. Дедушка был небольшого роста, на вид щупленький. Но силёнки физические у него ещё были. Только вот кисть правой руки не разгибалась после полученной на войне контузии, сама рука в локте сгибалась без проблем.  И он уже многое научился делать левой рукой.
 
Третий в бригаде – младший брат мамы, Василий. Вася – мастер на все руки. Он потом и себе чуть ли не самостоятельно отстроил дом в Кузнецке. А пока взял отпуск, оставил дома жену с четырёхлетней дочкой и не на отдых к морю поехал, а к сестре, строить ей дом. Все окна, рамы, двери, наличники  нам построил Вася.
Четвёртый в бригаде – мой папа. Взял отпуск. Строительные навыки у него никакие. Но он умеет быстро учиться. А главное, у него сильное желание – построить дом для своей семьи.

Пятым и шестым работником были мы с мамой. На нас отделочные работы. У мамы отпуск 6 недель. У меня школьные каникулы. Традиционную летнюю поездку в Кузнецк к бабушке и дедушке в это лето отменили.
 
И вот стройка началась. Новый дом строили на месте старого. Прежде всего снесли старый дом. Отсортировали старые брёвна. Которые пойдут на кухню – в одну сторону, которые на сарай – в другую, которые на дрова – в третью.
На время строительства дома мы поселились в доме Исаевых, самый крайний дом на нашей улице, через дом от нашего. Исаевы раньше  построили себе дом в другом конце села, а старый ещё не успели сломать и перевезти. Но мебель всю уже увезли.
Все в доме не смогли разместиться, кроватей не хватало. Мужчинам для ночлега построили  большой шалаш  в нашем огороде. И накрыли его толстым слоем соломы со старого нашего дома.
 
Папино четверостишие  про этот шалаш до сих пор помню:
«Шалаш хороший в огороде стоит
Как кремль среди Москвы
В нём спишь спокойно и вольготно
И грезишь сладостные сны.»
Отец любил иногда выдавать экспромтом по четыре строчки по поводу чего-нибудь.

Постепенно стали подниматься стены будущего дома и для нас мамой появилась работа.
Между брёвнами  в качестве утеплителя укладывали паклю, чтобы заполнить неровности и зазоры между венцами. Пакля эта свисала и внутри, и снаружи. Вот нам и приходилось  эту паклю заталкивать, используя широкое деревянное долото и молоток. Инструментов строительных у нас хватало. Наши кузнецкие помощники привезли с собой те, которыми привыкли работать сами, и дополнительные.
 Свисающую паклю надо было подворачивать в щель сверху вниз валиком, и потом плотнее заталкивать. Столько лет с тех пор прошло, а технология запомнилась. Верхние венцы доставали с лестницы.

Были у нас с мамой и другие обязанности. Мама кормила всю нашу строительную бригаду завтраками, обедами и ужинами. А мне надо было  по утрам относить  брата в ясли, а по вечерам приносить его обратно. Коляски у нас не было. Да я и не припоминаю, что они были у кого-либо тогда в селе. Сам братик, Коля, только-только научился ходить, ему в мае исполнился годик. Иногда я его спускала с рук, чтобы дать рукам отдохнуть, и он немного топал сам, но всё время пытался свернуть в другую сторону, где ему казалось интереснее.
 
Младшей сестрёнке Тане было около восьми лет. Весь день она бегала с подружками и помогала маме с приготовлением пищи, а вечером на неё вешали брата. Она ведь тоже была бумером.  Все бумеры привыкали с детства трудиться.
С погодой нам в то лето везло. Дожди не мешали стройке. Когда мужчины сделали потолок и приступили к крыше, мы с мамой уже успели закончить работу с паклей. Начали набивать дранку на стены внутри, в виде решётки крест-накрест, для последующего нанесения штукатурки. Все стены в комнате и кухне отштукатурили сами.

 Сами делали и раствор  для штукатурки. Уже точно не помню все компоненты этого раствора. А уж пропорциями этих компонентов я тогда себе голову не заморачивала. Делала всё, что просила мама. Помню, что основными компонентами были глина, песок и вода. Добавляли мелкую солому и что-то ещё типа цемента или извести. Всё месили ногами. Не знаю, полезно ли было ногам месить такую кашу, но приходилось.

Вот такое лето у меня выдалось. Пропадать на речке целыми днями, как бывало в прежние годы, не получалось. Днём иногда удавалось вырвать часок-другой, чтобы сбегать искупаться. Ну а вечером, когда уже темнело, почти все ходили на речку, чтобы искупаться перед сном.

Если старый дом стоял перпендикулярно улице, этот поставили вдоль, чтобы почти все окна выходили на улицу. Вася сделал наличники для окон. Не резные, попроще, но тоже красивые, по кузнецкой моде. Дом тоже по кузнецкой моде поставили выше, чем принято было в нашем селе, поэтому завалинки получились высокими. Крыльцо не успели сделать. Отложили на потом.
Стены сделали наспех из досок и горбылей. Временно. Но как говорится – «нет ничего более постоянного, чем всё временное».

И всё же, хорошо ли, плохо, но дом достроен. В нём уже есть голландка в комнате (без плиты) и печка в кухне (с плитой). Пять его окон смотрят на юг, одно окно комнаты в сторону  дома соседей Хриткиных.
Правда, вид из окон красивым не назовёшь. Перед окнами огород и двор дома на улице, в затылок которой смотрит наша Луговая. Это тоже дом Хриткиных, но не дяди Вани, который наш сосед, а дом его брата. Вместо красивых пейзажей видим только, как тётя Женя Хриткина пропалывает картошку или складывает хворост, привезённый из леса на тележке.

Радостно переселяемся в новый дом.
В новом доме мне уже доверяют самостоятельно зажигать керосиновую лампу и чистить старой газетой стекло этой лампы. Видимо своей помощью на стройке дома я заслужила больше доверия.
В этом построенном доме  мне предстоит провести ещё 6 счастливых лет до того момента, когда я уеду на учёбу в Ленинград.

Замечание: Иллюстрацией к рассказу выбрала фото, которое нашла в Интернете у одного знакомого. На фото Центральная улица нашего села первых послевоенных лет.

Продолжение рассказа последует.