Живи пока я умираю

Живи, пока я умираю

Врач сказал об этом буднично, словно сообщал прогноз погоды. Рак поджелудочной, последняя стадия. Мне оставалось месяцев шесть, может, меньше. Я сидел в кабинете, смотрел на его бейдж с фамилией «Смирнов» и почему-то думал о том, что забыл покормить кота.

Дома меня встретил Рыжик. Обычный дворовый кот, подобранный мной три года назад на остановке. Он посмотрел на меня жёлтыми глазами, зевнул и ушёл спать на подоконник. Кошки всегда чувствуют, когда тебе плохо, но выражают это так, будто делают одолжение.

Я сел за стол и начал писать список. Как в той книге, где смерть приходит за тобой, а ты торгуешься с ней, отдавая одну вещь за другой. Только у меня не было дьявола-посредника. Был только Рыжик и полтора миллиарда ударов сердца, которые я, по расчётам, уже потратил впустую.

Первое, что я решил отдать, — свою работу. Девять лет в офисе, бесконечные звонки, отчёты, совещания. Я ненавидел эту работу, но держался за неё, потому что так делают все. Теперь я написал заявление и почувствовал, как из меня вынули гвоздь, о котором я забыл.

Второе — обиду на мать. Она умерла, когда мне было двадцать. Я не приехал на похороны, потому что был молод и глуп и считал, что успею помириться позже. Позже не наступило. Я начал понимать важные вещи, только когда потерял их. Я написал ей письмо. Сжёг. Пепел развеял с балкона. Рыжик наблюдал с подоконника, и в его взгляде не было осуждения.

Третье — страх одиночества. Я всегда боялся остаться один. Поэтому терпел людей, которые меня не любили, и не замечал тех, кто любил. Теперь я позвонил единственному человеку, с которым хотел говорить. Это была Лена, соседка с пятого этажа. Мы дружили в детстве, потом разъехались по своим жизням. Она пришла через час с бутылкой вина и пирогом.

— Ты выглядишь как дерьмо, — сказала она.

— Спасибо, — ответил я. — Я умираю.

Она не заплакала. Просто села рядом и взяла меня за руку. Иногда самое важное — это чтобы кто-то держал тебя за руку, пока ты молчишь.

Четвёртое — я перестал врать. Себе, в первую очередь. Я признал, что всю жизнь мечтал рисовать, но боялся, что не получится. Купил альбом и уголь. Первые рисунки были ужасны. Рыжик на них получался похожим на мешок картошки. Но я рисовал каждый день, и постепенно мешок стал обретать черты кота.

Пятое — я начал замечать. То, чего раньше не видел. Как Рыжик утром тыкается носом мне в щёку. Как пахнет весна, когда тает снег. Как Лена напевает, когда думает, что её не слышат. Как небо становится розовым за минуту до заката. Сколько ещё раз я смогу всё это увидеть? Я не знал. Но каждый раз был на вес золота.

Шестое — я простил отца. Он ушёл из семьи, когда мне было семь. Я ненавидел его двадцать лет. Потом узнал, что он умер. Ненавидеть стало некому. Это оказалось самым странным чувством — когда твоя ненависть остаётся без адресата. Я написал ему письмо тоже. Сжёг.

Седьмое — я отдал Рыжика. Не насовсем. Лене. Она согласилась взять его, когда меня не станет. Я объяснил ей про корм, про лоток, про то, что он не любит, когда гладят живот. Она записывала в блокнот и кивала, и я видел, что она плачет, но делает вид, что это от лука.

— Ты уверен? — спросила она.

— Он заслуживает кого-то, кто проживёт дольше, — сказал я.

Рыжик, услышав своё имя, пришёл и лёг мне на ноги. Кошки всегда приходят, когда ты действительно нуждаешься в утешении.

Восьмое — я перестал бояться смерти. Не сразу. Но в какой-то момент понял: смерть — это не противоположность жизни. Это её часть. Есть нечто столь же неизбежное, как смерть. И это жизнь. Я прожил её неидеально. Многое испортил. Многое не успел. Но я жил.

Девятое — я сказал Лене, что люблю её. Не как женщину. Как человека, который был рядом, когда было нужно. Она сказала, что тоже меня любит. И мы сидели на балконе, пили чай, и Рыжик спал между нами.

Десятое — я написал этот рассказ.

Не для того, чтобы меня запомнили. А для того, чтобы ты, читающий это, понял одну простую вещь: ты живёшь, пока можешь что-то терять. Пока у тебя есть что отдавать. Пока кто-то ждёт тебя дома.

Рыжик сейчас спит у меня на коленях. Я чувствую, как он дышит. Я тоже дышу. Пока что.

Этого достаточно.