Том первый. Зеркало янтарной секунды

 
СИМФОНИЯ РАСКОЛОТОГО НЕБА
ТОМ ПЕРВЫЙ. ЗЕРКАЛО ЯНТАРНОЙ СЕКУНДЫ
Полное собрание глав Первого Тома (Главы 1–12)

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Тот, кто дышит за стеклом

Воздух на границе Хроно-купола всегда пах грозой, которая замахнулась над миром восемьсот лет назад, да так и не смогла ударить.

Кир стоял на коленях в мокром сизом мху, положив ладони в загрубевших шрамах на невидимую преграду.

Под его пальцами не было ни стекла, ни льда, ни камня — только упругая, обжигающе студёная плотность самого пространства, скрученного в тугой узел.

Если надавить сильнее, суставы начинало ломить глухой, тоскливой болью, а в ушах поднимался тонкий, едва различимый звон, словно где-то в глубине черепа натягивали до предела серебряную струну.

Настройщики называли этот звук «шёпотом Фароса» — эхом древних квантовых якорей, которые всё ещё держали мёртвой хваткой куски ушедшей эпохи.

В четырёх локтях от Кира, по ту сторону незримой черты, падал осенний лист.

Он был багряно-золотым, с резными зубчатыми краями — лист древнего клёна, каких уже три столетия не росло на выветренных Террасах Среднего Яруса.

Когда Кир впервые упал перед этой границей десять лет назад, заливаясь кровью и сдирая ногти в бесплодных попытках пробить пустоту, этот лист находился на уровне плеча мальчика.

Сейчас, спустя три тысячи шестьсот пятьдесят дней, после десяти зим, двух племенных войн и бесконечных скитаний по пепельным тропам, лист опустился лишь до пояса ребёнка.

А сам Тихон всё так же стоял вполоборота, в своей слишком широкой для худеньких плеч куртке из дублёной кожи туманного оленя.

Его рот был полуоткрыт для крика, который ещё не успел родиться в гортани. Светловолосая прядка прилипла ко лбу, взмокшему от испуга.

Левая нога мальчика оторвалась от земли в отчаянном порыве шагнуть к старшему брату, и из-под каблука веером взметнулись мелкие серые камешки — они висели в воздухе, как крошечные созвездия, пойманные в невидимый янтарь.

— Я принёс тебе медвяного корня, Тиша, — негромко сказал Кир.

Его собственный голос показался ему чужим — хриплым, надтреснутым, пропитанным дорожной пылью и горьким дымом ночных костров.

Он вынул из заплечной сумы маленький свёрток из вощёного листа и бережно положил его на камень у самого края аномалии.

Разум прекрасно знал, что это бессмысленно: через неделю дикие падальщики или кислотный дождь уничтожат подношение, а для Тихона за это время не сдвинется с места даже пылинка на реснице.

Но сердце, изъеденное десятилетней виной, требовало этого простейшего, почти детского ритуала.

Человеку ведь нужно хоть во что-то верить, чтобы не превратиться в один из тех бездушных кремниевых механизмов, чьи ржавые остовы торчат из оврагов Террасы.

Кир поднял глаза и вгляделся в лицо брата.

Там, в зрачках мальчика, отражался совсем другой человек — двадцатидвухлетний юноша с чистым лицом, дерзкой улыбкой и безумной уверенностью в том, что мир создан для его триумфа.

Тот юноша умер здесь же, у этой черты, в тот миг, когда время сомкнулось с сухим щелчком лопнувшей кости.

А перед мальчиком теперь стоял высокий, жилистый мужчина в потёртом плаще с вплетёнными в ткань медными нитями акустического заземления, с глубокой продольной складкой меж нахмуренных бровей и ранней сединой, тронувшей тёмные виски.

«Если бы купол пал прямо сейчас, — с внезапным, леденящим ужасом подумал Кир, — он бы закончил свой шаг, выдохнул моё имя… и не узнал меня. Он бы испугался незнакомого старика со шрамом через скулу, который плачет над ним в чужом, постаревшем лесу».

Эта мысль кольнула глубже, чем обычно.

Мы привыкли думать, что страдание очищает душу, делает её тоньше и выше — так учили старцы в Верхних Кронах, распевая свои гимны под светом расколотого Кольца.

Но Кир знал по себе другую, страшную правду: долгое, безысходное горе не возвышает человека, оно медленно каменеет внутри него, как известковый нарост в раковине, вытесняя живую плоть.

И самое страшное было даже не то, что Тихон застыл в ловушке времени, а то, что сам Кир сегодня поймал себя на мысли: за те полчаса, что он шёл сюда по тропе, он дважды забыл черты лица брата.

Память живого человека оказалась ненадёжнее мёртвого квантового поля.

Над головой, разрывая плотную пелену предвечерних облаков, бесшумно проступили контуры Небесного Шрама.

Даже здесь, в средних широтах, за тысячи вёрст от экватора, расколотая дуга Орбитального Кольца занимала полнеба.

В лучах заходящего солнца её уцелевшие секции вспыхивали ослепительным, холодным золотом, а там, где восемь веков назад рухнул Четвёртый Столп, зияла чёрная брешь, окружённая медленно дрейфующим облаком серебристых обломков.

Свет, падавший от этого металлического венца, никогда не был по-настоящему тёплым — он ложился на землю мертвенным, чертёжным отблеском, превращая тени деревьев в строгие геометрические решётки.

Внезапно мох под коленями Кира вздрогнул.

Это не было землетрясением. Так дрожит дека виолончели, когда смычок ещё только касается соседней струны.

Из-под прелой хвои, оплетая корни старых грабов, поползли тонкие, толщиной в веретено, нити биолюминесцентного мицелия.

Они разгорались мягким бирюзовым свечением, и это свечение бежало импульсами — короткими и длинными вспышками, точно световой код по живым оптическим волокнам.

Сеть «Мнемозины» просыпалась перед ночью. Лес начинал вспоминать.

Кир инстинктивно отшатнулся от края купола и потянулся к поясу, где в кожаных ножнах висел его рабочий камертон из сплава бериллия и акустического кварца. Воздух вокруг сгустился.

Мелкие крупицы серого песка на валунах вдруг пришли в движение: повинуясь низкому, утробному гулу, поднимавшемуся из недр скалы, песчинки программируемой материи начали сцепляться друг с другом, выстраиваясь в правильные шестигранные кристаллы, похожие на ледяные цветы.

Лес реагировал на чьё-то приближение.

И судя по тому, как голубое свечение грибницы резко сменилось тревожным, пульсирующим багрянцем, к границе Хроно-купола шёл кто-то, чья частота была глубоко враждебна самой памяти этой земли.

Из глубины чащи, ломая сухие ветви, донёсся тяжёлый, мерный шаг, сопровождаемый мелодичным, но пугающе холодным перезвоном сотен металлических пластин.

А в следующий миг прямо в сознании Кира — там, где со времён его юношеского безумия гнездился чужой, древний слепок памяти, — раздался тихий, старческий голос человека, умершего восемьсот лет назад:

«Беги, мальчик. Они нашли узел. Они идут стирать нас обоих».

Голос в голове Кира не звучал как обычная речь — он проступал изнутри, сквозь височные кости, вместе с фантомным привкусом крепкого чёрного кофе, запахом раскалённого пластика и пронзительной, совершенно чужой тоской по женщине в белом лабораторном халате, чьи кости истлели восемь столетий назад.

Аркадий Воронцов. Главный нейроархитектор Южного Сектора сети «Мнемозина».

Его слепок сознания впился в нервную систему Кира десять лет назад, в тот самый день, когда схлопнулся Хроно-купол.

Тогда, отброшенный ударной волной на развороченные корни древнего граба, двадцатидвухлетний Кир в беспамятстве прижался окровавленным затылком к сочащемуся янтарной смолой био-узлу.

Дерево, защищаясь от квантового удара, сбросило часть своего глубинного архива в первое попавшееся живое тело.

И с тех пор в одном черепе жили двое: неграмотный в высших науках следопыт со Среднего Яруса и гениальный старик из двадцать первого века, раздавленный виной за то, что его детище раскололо планету.

— Замолчи, Аркадий, — одними губами, беззвучно шепнул Кир, медленно поднимаясь с колен и отступая на три шага в сторону от застывшего за невидимой чертой Тихона. — Если я побегу прямо сейчас, они поймут, что я здесь что-то прячу.

Они начнут прощупывать купол инфразвуком. Ты сам говорил, что резонансный удар по краю фазовой сферы может сорвать метрику… и Тишу просто разорвёт на части внутри его секунды.

«Его и так разорвёт, если тебя сегодня выжгут до пустой оболочки! — в голосе мёртвого учёного звенела старческая ярость, перемешанная с холодным расчётом математика.

Кир почувствовал, как его собственные пальцы непроизвольно сжались в кулак — это была привычка Воронцова, когда тот нервничал перед советом директоров в далёком девяностом году. — Слушай звон их пластин, упрямый ты мальчишка!

Это додекафония Чистого Тона. Белый клир.

За тобой прислали не деревенских загонщиков, а Усмирителя с гончей роя. Уходи в овраг, к воде!

Вода гасит их песню!»

Но уходить было поздно.

Кусты сизой папоротниковой полыни на краю прогалины раздвинулись, и багряное свечение лесной грибницы под ногами пришельца мгновенно потухло, словно задутая свеча.

Мицелий не просто гас — он чернел и сворачивался в сухую труху, умирая от одного присутствия того, кто вышел на поляну.

Первым из сумрака вытекло существо, у которого не было постоянной плоти.

На первый взгляд оно напоминало огромного, поджарого волка с высокой холкой, но его тело состояло из миллионов сплетённых магнитным полем чешуек чёрного базальта и слюды.

Программируемая материя — «дикая пыль», приручённая и скованная акустическим ошейником.

Следом за гончей из чащи вышел человек.

Он был невысок, сутул и одет в длинное, до самых пят, облачение из серого войлока, сплошь обшитое сотнями тонких пластинок из акустического фарфора и глухого свинца.

В правой руке человек нёс на длинной бронзовой цепи массивное шестигранное кадило из матового кварца, внутри которого, подвешенный в магнитной пустоте, тяжело вращался чёрный шарик сверхплотного осмия.

Лицо пришельца не было закрыто маской. Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти с усталым, землистым лицом каменотёса.

Около его правого уха кожа была стянута старым белёсым ожогом — верный знак того, что когда-то в юности этот человек сам пытался слушать корни «Мнемозины», но вырвал из своей плоти симбиотический узел вместе с мясом.

— Не тянись к камертону, сын леса, — негромко, почти отечески произнёс Усмиритель, останавливаясь в десяти шагах. — Меня зовут брат Лавр из Третьего Придела Тишины. Семь дней я иду по твоему следу от самого Мёртвого Виадука. Ты не сборщик, мальчик. В тебе сидит Древний.

В его голосе не было ни злобы, ни торжества — только усталая бережность, с какой лекарь говорит с обречённым. И это было страшнее любой угрозы.

— Я не хочу тебя убивать, — продолжал Лавр, и кадило в его руке качнулось медленнее, словно он сам придерживал цепь. — Тридцать лет я хожу по следам таких, как ты, и ни разу не хотел.

Но я хочу, чтобы ты выслушал меня до того, как зазвонят колокола. Ты забываешь лицо брата, правда?

Не отвечай. Я вижу по тому, как ты на него смотришь: ты не смотришь — ты запоминаешь, как человек, который боится, что завтра не вспомнит.

Так начинается всегда. Не с воя, не с безумия.

С того, что чужой мертвец понемногу занимает в твоей памяти место, где жили твои собственные.

Кир не ответил. Это было слишком близко к тому, что он и сам понял полчаса назад.

— Я сам когда-то слушал корни, — сказал Лавр и коснулся белёсого ожога у правого уха. — Вырвал узел вместе с мясом и до сих пор не знаю, что именно там оставил. Так что я знаю, о чём говорю.

А потом у меня была сестра. Марфа. — Он произнёс имя без нажима, как произносят имя, давно ставшее шрамом. — С пятнадцати лет она слушала лес, и сперва всем казалось — дар.

Она запела старые песни, каких в наших краях не знали. Потом стала звать меня по имени, которого у меня никогда не было.

Потом пришёл день, когда она посмотрела мне в лицо и спросила, где её сцена и почему в зале погасили свет. В ней проснулась женщина, умершая восемьсот лет назад, — актриса, как я потом узнал.

Но Марфа ещё была там, под ней. Я видел это в её глазах, как видят человека, тонущего подо льдом.

Она билась и просила меня. И я сделал то, что делает брат.

Я дал ей Чашу Обнуления своими руками.

Тишина после этих слов была плотнее инфразвука.

— Ты скажешь, что лес хранит наших мёртвых. Нет, мальчик.

Он их носит, как река носит утопленников. Это не любовь, это течение.

А я хожу вдоль берега и вытаскиваю живых, пока их не унесло. — Он помолчал. — Скажи мне, что я не прав. Только скажи так, чтобы я поверил.

Я ждал этого тридцать лет.

На какую-то долю секунды измученная десятилетним раздвоением душа Кира дрогнула.

Он понял, что ему нечего ответить и что слова «мои мёртвые помогают мне» звучат сейчас как оправдание больного.

Но стоило скосить глаза влево — туда, где в янтарном воздухе по ту сторону времени блестела одинокая слеза на щеке десятилетнего Тихона, — и слабость отступила, оставив после себя не уверенность, а упрямство.

— Не знаю, прав ли ты, брат Лавр, — хрипло сказал Кир и вытянул камертон из ножен. — Знаю только, что твоя правда не вернёт мне брата. А моё упрямство, может быть, вернёт.

— Господи, прими неразумного в покой Твой, — выдохнул Лавр, и в его голосе было настоящее горе. — Фас, Изгар.

Каменная гончая сорвалась с места без лая. Параллельно с этим брат Лавр качнул кварцевое кадило, и по поляне ударила невидимая, вязкая волна инфразвука.

У Кира пошла носом горячая кровь, а в глазах потемнело.

«Не бей по зверю в лоб! — рявкнул в сознании Воронцов. — Его держит ошейник, а ошейник — поздняя поделка, такой частоты я не знаю! Нужна противофаза, но какая — не скажу, тут я слепой. Слушай сам, Кир! Это твоё ремесло, не моё!»

Слушать — единственное, чему Киру с шести лет учили в Каньоне Семи Ветров.

Настройщики не пользуются приборами: они ловят биение, тот ноющий, зудящий гул, когда две почти одинаковые ноты спорят друг с другом, и по замедлению этого гула понимают, насколько ошиблись.

Ошейник гончей пел сквозь инфразвук Лавра сухим плоским тоном.

Кир рухнул на одно колено, ударил зубцами бериллиевого камертона по серому гранитному валуну и взял тон на слух — высоко, звонко, «ля» третьей октавы.

Мимо. Биение не замедлилось, а взвилось, как комар у самого уха.

Гончая, которую он должен был рассыпать, лишь дёрнула головой — и в следующий миг слюдяные клыки располосовали рукав и мясо над левым локтем.

Кир вскрикнул, откатился через плечо, и сломанное ребро полоснуло такой болью, что мир на секунду стал белым.

«Кир!..»

«Молчи!» — зло подумал он, и Воронцов, к его удивлению, послушался.

Кир заставил себя дышать мелко, как позволяла кость. Не бояться — слушать.

Биение звенело вверх: он взял слишком высоко.

Гончая уже разворачивалась на сланцевой осыпи, и в скрипе её бега он вдруг расслышал то, что искал, — тусклый, сумрачный тон, как у плохо натянутой струны, где-то у «соль-диеза».

Он ударил камертоном о гранит во второй раз — ниже, глуше, не рассчитывая, а прислушиваясь. Звук вышел тёмным, как вода в колодце.

Волна вошла в противофазный резонанс с магнитным ошейником, управляющий сигнал на долю секунды распался, и базальтовая шкура гончей мгновенно обратилась в облако серой пыли.

Лишённая опоры туша осела на землю грудой щебня.

Лавр не побежал следом. Он только поднял кадило и качнул его так, что вся поляна налилась гулом.

Кир, не дожидаясь второго удара, прижал к груди гудящий камертон и скатился через край обрыва, за которым начинался крутой спуск к Ревущей Теснине.

Ветки хлестали по лицу, а позади, на верхнем уступе, гудел колокол Чистого Тона.

Лес сомкнул вокруг беглеца ветви папоротников, осыпая его дождём светящихся голубых спор, чтобы запутать след.

И последним, что Кир услышал, был не крик, а вопрос, брошенный ему вслед ровным, почти печальным голосом:

— Сколько ты ещё протянешь, мальчик? Год? Десять лет?

Склон обрыва обрушился под ногами лавиной влажного сланца. Кир летел вниз, пока тяжёлый удар о плоский валун не выбил из его лёгких последние остатки воздуха.

Мир вокруг сузился до размеров узкого каменного мешка на дне Ревущей Теснины.

Здесь не свистел ветер Среднего Яруса — воздух стоял густой, пахнущий сырой глиной, железом и озоновым холодом глубоких подземелий.

Кир лежал на животе, сплевывая кровавую слюну, и чувствовал, как за правым виском пульсирует боль.

«У тебя сломано ребро, мальчик, — прохрипел Аркадий Воронцов. — Если мы сейчас не остановим внутреннее кровотечение, к рассвету я погасну окончательно».

Каменистая почва под Киром вдруг странно просела. Под слоем вековых наносов что-то звонко звякнуло — под ногами оказалась бронированная крышка люка с логотипом корпорации «Мнемозина».

Вставив в паз лезвие кованого ножа, Кир поднажал всем весом. Тяжёлая крышка со вздохом подалась вверх, открывая провал, из которого пахнуло сухим озоном и старой бумагой.

Внутри мерцала одинокая дежурная лампа аварийного питания.

Кир соскользнул в темноту.

Свет лучины выхватил из мрака узкое помещение бункера Сектора Ноль-Три.

В углу, защищённый толстым панцирем свинцово-тихого контейнера, стоял архивный проктор-репликатор — устройство аварийной связи Эпохи Гордыни.

Инженеры конца XXI века знали: при любом геомагнитном коллапсе любая цифровая память на транзисторах выгорит за микросекунду.

Поэтому самые страшные тайны записывались на молекулярную ферромагнитную ленту, способную пережить века без единого ватта энергии.

Тонкая полимерная нить с напылением из сверхплотных магнитных доменов медленно перематывалась с катушки под тусклым свечением янтарного светодиода.

И из динамика материализовался голос. Женский, уставший голос человека, знающего, что живёт последние часы.

«…если ты слышишь эту запись, Аркадий, значит, Южный Столп уже пошёл трещинами, а система «Мнемозина» сожрала остатки нашей биосферы. Ты был прав насчёт резонанса. Лес начал думать, Аркадий. И он не хочет прощать нас.

Записи стёрты. Но я оставила ключ.

Единственный настоящий Камертон Первого Порядка, способный вернуть метрику пространства в исходную точку или окончательно оборвать эту проклятую петлю времени.

Он спрятан внизу. Там, где кончается Сумрачная Бездна и начинается великое молчание старого океана.

Спроси девочку с берега Изумрудного Притока. Она помнит дорогу к Мастеру, который ковал первые струны для башен…

И ради Бога, Аркадий… найди в себе силы сказать мне прости».

Лента щёлкнула и остановилась. Бункер погрузился в абсолютную тишину.

Внутри черепа Кира молчал оглушённый Воронцов.

Кир протянул руку в темноту, нашарил на полу оброненный камертон, сжал его в пальцах и тихо сказал в пустоту бункера:

— Ну что, Аркадий? Похоже, нам придётся спускаться ещё ниже.


ГЛАВА ВТОРАЯ
Корни под бетоном

Догорающая лучина обожгла пальцы, и Кир разжал ладонь.

Крошечный уголёк упал на ржавую стальную решётку пола, шипя в лужице конденсата, и в бункере воцарилась та первобытная, густая темнота, от которой у человека невольно холодеет затылок.

В этой темноте оставались только две точки света: умирающий янтарный глазок на умолкшем репликаторе да бледно-голубая, едва теплящаяся прожилка дикого мицелия, пробившаяся сквозь трещину в бетонном своде у дальней стены.

Кир сидел на холодном полу, привалившись здоровым правым плечом к железному шкафу.

Каждая попытка вдохнуть глубже отзывалась под левыми рёбрами сухим, костяным щелчком и такой острой, разливающейся до самого горла болью, что перед глазами вспыхивали багровые круги.

Седьмое ребро треснуло при падении со сланцевого обрыва — ещё не оскольчатый перелом, не пробитая плевра, иначе он бы уже захлебнулся собственной розовой пеной, но без перевязки и покоя до рассвета ему отсюда не выбраться.

Однако сильнее раздробленной кости саднило внутри черепа.

Впервые за десять лет Кир остался в полной мысленной тишине — и вдруг понял, насколько чудовищно одиноким может быть человек, привыкший делить свою душу со вторым жильцом.

Там, в глубине висков, где всегда ворчал, спорил, чертил геометрические графики и сыпал непонятными терминами Аркадий Воронцов, сейчас зияла ледяная воронка.

Старый учёный не исчез — его присутствие ощущалось как тяжёлый, неподвижный камень на дне колодца, — но он сжался в комок, отгородившись от Кира глухой стеной немого ужаса.

И Кир вдруг почувствовал на собственных щеках горячую, солёную влагу.

Он поднял дрожащую руку в засохшей грязи, коснулся скулы и с изумлением понял: это плакал не он.

У цифрового слепка сознания, записанного восемьсот лет назад в цепочки аденина и гуанина, не было ни собственных глаз, ни слёзных желёз, ни сердца, способного разорваться от боли.

Чтобы заплакать, мёртвому старику приходилось брать взаймы живую плоть Кира.

— Кто она была, Аркадий? — хрипло, вполголоса спросил Кир в темноту бункера. Звук его голоса глухо стукнулся о свинцовые плиты обшивки и тут же заглох. — Та женщина на ленте. Ты ведь знал её не по службе.

Ответа не последовало — только за правым виском болезненно дёрнулся нерв, и в памяти Кира против его воли всплыла чужая, ослепительно яркая картинка: залитая весенним солнцем веранда над каким-то огромным, синим до горизонта морем, прозрачный стакан с тающим льдом на деревянном столике и тонкая женская рука с родинкой у запястья, поправляющая выбившуюся на ветру каштановую прядь.

Воспоминание было настолько живым и плотным, что Кир на мгновение забыл запах плесени в бункере и ощутил на губах солоноватый вкус морского бриза древней Земли, когда её океаны ещё не рухнули в мантийную бездну.

— Её звали Вера, да? — тихо продолжил Кир, уловив это имя на самом краю чужого сознания.

Он говорил не со злорадством, а с той грубой, прямолинейной честностью человека, которому слишком больно дышать, чтобы подбирать ласковые слова. — Послушай меня, старик. Нам обоим крышка, если ты сейчас будешь молчать.

Наверху, за пятьдесят локтей над этим люком, рыщет брат Лавр. Через час он приведёт из Придела ещё двух Усмирителей с тяжёлыми колоколами, и они прозвонят эту расселину до самого гранитного основания.

Объясни мне одну вещь. Только без твоих заумных формул.

Записи, которую мы сейчас прослушали, восемьсот лет. Восемь веков, Аркадий!

Какая ещё «девочка с берега Изумрудного Притока»? Если она была живым ребёнком в день падения Столпа, от неё давно не осталось даже известковой пыли в земле!

Кого мы должны спросить?!

Камень в глубине сознания наконец шевельнулся.

«Ты думаешь, мы записывали в лес только книги?.. — голос Воронцова прозвучал так тихо и надтреснуто, словно старик говорил сквозь слой мокрого пепла.

Ни прежней учёной спеси, ни командирской резкости в нём больше не было — перед Киром вдруг открылась бездна чужой, веками не изжитой вины. — Боже мой, Кир… каким же слепым чудовищем я был.

Мы ведь клялись перед Всемирным Советом, что в геном «Мнемозины» войдут только проверенные архивы знаний и добровольные матрицы учёных, прошедших возрастной ценз. Никаких детей.

Детская психика слишком пластична, она не выдерживает переноса на биологический носитель — её разрывает на миллионы бесконечных снов…»

— Что ты сделал, Аркадий? — у Кира похолодели кончики пальцев.

«Нашу дочь звали Аня, — прошептал мёртвый архитектор, и по спине Кира пробежал ледяной озноб от того, с какой невыносимой нежностью и мукой прозвучало это короткое имя. — Ей было семь лет.

В девяносто шестом году, когда начались стратосферные выбросы над Сибирью, она заболела. Острый распад костного мозга.

Никакая клеточная терапия больше не помогала, она угасала у нас на руках за три недели до запуска главного контура «Мнемозины». И тогда Вера…

Вера заведовала Нулевым Питомником на берегу Изумрудного Притока — там, где мы выращивали первое Материнское Древо южной сети. Ночью, втайне от комиссии, мы привезли умирающую Аню в лабораторию под корнями этого исполина.

Мы сняли полную квантовую матрицу её сознания и вплели её в центральный камбий Перводрева.

Мы создали для неё внутри лесной сети маленький, закрытый сад вечного лета, чтобы она просто жила там, пока мы ищем способ вырастить для неё новое тело…»

Кир закрыл глаза в темноте.

Перед его внутренним взором встал десятилетний Тихон с протянутой рукой и застывшей слезой на щеке — и вдруг соединился в одно целое с неведомой семилетней девочкой из двадцать первого века, запертой родителями внутри деревянного сердца гигантского дерева.

Восемьсот лет прошло, обрушились небеса, высохли моря, сменились языки и племена — а люди остались всё теми же.

Они всё так же не умели отпускать тех, кого любили, и ради спасения одной родной души готовы были перевернуть законы мироздания.

«А потом начался Великий Диссонанс, — глухо продолжал Воронцов, и Кир кожей ощутил свинцовую тяжесть того последнего дня старого мира. — Лес не выдержал миллионов загруженных в него человеческих сознаний.

Началась цепная резонансная реакция по всей планете.

Чтобы спасти Южный Столп от обрушения, мне из центрального зала управления нужно было мгновенно выжечь самый перегруженный сектор сети — сбросить в него избыточную частоту и обнулить память корней.

И этим сектором оказался Изумрудный Приток. Там, где спала наша Аня».

— И ты нажал? — еле слышно спросил Кир.

«Я нажал, — в голосе Воронцова прозвучал мёртвый, страшный покой человека, который уже восемьсот лет выносит себе приговор каждую секунду. — На одной чаше весов была память моей мёртвой девочки, а на другой — сто двадцать миллионов живых людей под куполами Южного Континента.

Я закрыл глаза и повернул ключ аварийного выжигания. Я думал, что убил свою дочь во второй раз ради спасения человечества…

А через четыре минуты Южный Столп всё равно рухнул! Понимаешь, Кир?!

Моя жертва оказалась напрасной! Я убил её ни за что!»

— Не убил, — вдруг сказал Кир.

Он ещё не знал, откуда берётся эта уверенность, и несколько секунд просто смотрел в темноту, пока глаза не нашли то, что он успел заметить, когда спускался, но не осмыслил: стена за репликатором, та, что смотрела в сторону Притока, была не просто закопчена — она оплавилась и стекала в пол застывшими каменными слезами, будто по ней ударили изнутри.

— Ты говоришь, выжигание шло из центрального зала по сети, по корням, по грибнице. Через Приток. — Кир говорил медленно, нащупывая мысль, как нащупывают ногой дно. — Тогда почему оплавлен вот этот угол?

Здесь ни одного корня, один бетон и свинец. Огонь не должен был сюда приходить.

Разве что кто-то повернул его сюда сам.

Мысли Воронцова, ещё минуту назад метавшиеся в вихре самоказни, вдруг построились в ряд, как солдаты по команде.

Старый учёный принялся пересчитывать топологию давно погибшей сети — и, к собственному изумлению, не нашёл в ней разрыва там, где ждал, а нашёл другой, которого не учитывал восемь веков.

«Господи… Сектор Ноль-Три был шлюзом-предохранителем перед Притоком!

Вера вручную замкнула контур на себя! Она отсекла Изумрудный Приток от моей команды выжигания!

Аня… матрица Ани уцелела в корнях Материнского Древа! И если племена Корневедов с тех пор берегут Перводрево, то память моей дочери до сих пор течёт в его соке или передаётся их Чтецам из поколения в поколение!»

И тут же, как человек, ударивший себя по руке, потянувшейся к огню, старик оборвал сам себя. «Нет.

Не смей. Восемьсот лет я был уверен в обратном, и ничто не доказывает, что я не ошибаюсь теперь.

Если корни помнят, они помнят и как я нажал. Это не прощение, Кир.

Это только отсрочка». Кир почувствовал, как надежда в нём — чужая, не его — сжалась в кулак, чтобы не расплескаться.

— И твоя дочь знает, где Вера спрятала Камертон Первого Порядка, который вытащит моего брата из янтаря, — сказал он, с трудом поворачивая голову к дальней стене бункера. — Значит, у нас с тобой теперь одна дорога, старик.

Ты ведёшь меня к своему дереву на Изумрудный Приток, мы находим память твоей девочки, спускаемся в Сумрачную Бездну за Камертоном — и я возвращаю Тихона. А ты — если хватит сил — просишь прощения у них обеих.

В этот миг сверху, сквозь многометровую толщу сланца и титановую крышку люка, донёсся глухой, мерный удар.

Бум-м-м…

С потолка бункера посыпалась мелкая серая пыль, а в лужице на железном полу побежали концентрические круги. За первым ударом последовал второй, чуть левее и глубже.

В сломанном ребре Кира тут же отозвалась противная, тянущая вибрация, а к горлу снова подкатила тошнота.

«Поисковые колокола Белого Клира, — мгновенно собравшись, отчеканил Воронцов; надежда, вспыхнувшая в душе старика, вернула его разуму прежнюю бритвенную остроту. — Лавр вызвал подкрепление с гребня.

Они идут цепью по дну Ревущей Теснины и простукивают пустоты низкочастотным эхолотом. Через двадцать минут они найдут воздушный карман этого бункера».

— Значит, уходим через водосброс в задней стене, — Кир попытался приподняться на руках, но резкая, будто раскалённым шилом, боль в левом боку швырнула его обратно на стальную решётку.

Из груди вырвался глухой стон, а лоб мгновенно покрылся ледяным потом. — Проклятье… Не дойду.

При каждом шаге кость ходит ходуном. Если я полезу в трубу водосброса, она проткнёт лёгкое на первом же изгибе.

«Посмотри на трещину в бетоне слева от тебя, — быстро велел Аркадий. — Туда, где светится голубая жила».

Кир скосил воспалённые глаза.

Из расщелины в старом, раскрошившемся от вековой сырости бетоне свисало сплетение толстых, пульсирующих бирюзовым светом корневых нитей, покрытых прозрачной, студенистой слизью.

— Дикий мицелий «Мнемозины»? — криво усмехнулся Кир, вытирая рукавом пот со лба. — Ты предлагаешь мне перед смертью послушать сказки леса? Я не Корневед, Аркадий, у меня нет вживлённых фильтров на запястьях.

Если я прижмусь открытой раной к голому узлу, меня накроет Эхо-горячкой. Я забуду собственное имя раньше, чем доберусь до выхода.

«Асклепий-четыре, — сказал Воронцов, и в его голосе, как всегда, когда он говорил о науке, на миг прорезалась прежняя профессорская сухость. — Мы засевали им бункеры гражданской обороны.

Остео-полимеры, хитиновый фибрин, нейро-блокаторы в слизи. Он питается теплом крови: прижмёшь к перелому — микро-нити прорастут к надкостнице и за полчаса стянут ребро панцирем.

Но слушай внимательно, потому что лгать тебе я не стану. Это не лечение, это лубок.

Он держит кость, пока ты не заставишь её работать. Блокаторы будут глушить боль часов десять-двенадцать — и это самое опасное, ты перестанешь чувствовать предел.

А потом боль вернётся вся сразу. И ещё: он не просто пьёт кровь, он сбросит в тебя балласт ущелья — чужие жизни, одну за другой.

Я попробую стать между тобой и потоком. Но я стар, Кир, и я тоже боюсь.

Я не обещаю, что удержу».

Сверху снова ударило: Бум-м-м…

На этот раз звук был так близко, что с потолка откололся кусок штукатурки и упал Киру на сапог. Времени на раздумья не осталось.

Подтянувшись на одной правой руке и волоча непослушное тело по ржавому настилу, Кир подполз к трещине в бетоне.

От светящегося голубого корня пахло странно и тревожно — острой камфорой, весенней грозой и почему-то тёплым материнским молоком.

Зубами и здоровой рукой Кир рванул на себе пропитанную кровью рубаху, обнажая распухший, багрово-синий левый бок, где на коже зияли глубокие ссадины от сланцевых камней.

— Ладно, — прошептал Кир, глядя на пульсирующую бирюзовую жилу. — Держи, сколько сможешь. А что не удержишь — моё. Я сам как-нибудь за себя постою.

И он с силой прижался кровоточащим боком прямо к холодному, скользкому узлу мицелия.

То, что произошло в следующую секунду, не было похоже на физическую боль.

Сотни тысяч микроскопических хитиновых волосков мгновенно учуяли жар человеческой крови и впились в кожу, проникая сквозь мышцы к повреждённой надкостнице.

Рану словно залили жидким льдом — природный анестетик «Асклепия» выключил болевые рецепторы за три удара сердца, а под кожей началось быстрое, щекочущее шевеление: живой биополимер оплетал треснувшее ребро тугой, каменеющей на глазах сеткой.

Но плата за это исцеление обрушилась на сознание Кира девятым валом.

Бирюзовый свет корня вспыхнул до ослепительной белизны, и каменный мешок бункера исчез.

В нервную систему Кира, минуя глаза и уши, хлынула неудержимая лавина человеческих жизней, впитавшихся за восемь веков в почву и корни Ревущей Теснины.

…Он летел в горящей кабине орбитального челнока сквозь фиолетовые облака пепла, его руки в белых перчатках судорожно тянули на себя штурвал, а на приборной панели кричала красная надпись «ОТКАЗ ГЕО-ПРИВОДА», и ему было двадцать восемь лет, и его звали майор Кравцов, и дома в Новосибирске его ждала беременная жена…

…Нет, он был молодой женщиной из племени Корневедов сто лет назад, она бежала босиком по мокрому снегу от стаи базальтовых псов, прижимая к груди свёрток из оленьей шкуры, и её лёгкие разрывались от ледяного воздуха…

…Нет, он сидел за школьной партой в огромном светлом классе, пахло мелом и яблоками, за окном шёл тёплый сентябрьский дождь две тысячи восемьдесят четвёртого года, а учительница у голографической доски объясняла строение молекулы ДНК…

Чужие голоса, чужие предсмертные хрипы, чужие признания в любви, запахи бензина, духов, горящего леса и жареного хлеба сплющили разум Кира со всех сторон.

Его собственное «Я» стало крошечной бумажной лодочкой в бушующем океане чужих душ.

«Кто я?.. — мелькнула паническая, тонущая мысль. — Майор Кравцов? Женщина в снегу? Мальчик за партой?..»

И там, где Кир ждал спасительного голоса Воронцова, была тишина.

Старый учёный сам тонул в том потоке, куда шагнул, чтобы прикрыть его: он лишь обрывками, где-то на самом дне, вспыхивал — «…держись… держи…» — и гас. Рассчитывать было не на кого.

Кир вцепился ногтями здоровой руки в бетонную крошку. Что у него осталось своё?

Не имя: в этом потоке имена мелькали, как листья на воде. Не лицо брата: он дважды забыл его сегодня, и брат Лавр, будь он проклят, был прав в том, что говорил у купола.

Но лист… Багряно-золотой резной лист, что десять лет падает перед лицом Тихона и никак не долетит до земли.

Лист не нужно было вспоминать. Он стоял перед глазами сам.

— Багряно-золотой… — выхрипел Кир в темноту, не слыша собственного голоса. — Резной… клёновый… на высоте пояса… Мой брат — Тихон. Меня… меня зовут Кир.

С усилием, от которого на зубах скрипнула эмаль, он рванулся назад, отрывая свой бок от светящегося корня.

Голубые нити с тихим влажным чмоканьем лопнули, оставив под кожей Кира плотную, слегка пульсирующую бляшку из затвердевшего био-хитина, которая намертво стянула сломанное ребро, словно внутренний корсет.

Острой боли больше не было — только тупое, деревянное онемение от подмышки до пояса да ледяная дрожь во всём теле.

А сверху, прямо над титановым люком, заскрежетали когти каменной гончей, разгребающей осыпавшийся сланец.

— В водосброс. Быстро, — выдохнул Кир, поднимаясь на ноги.

Воронцов не отвечал долго. Когда он наконец шевельнулся в глубине, голос его был слабым и виноватым, как у человека, которого вытащили из воды: «Я не удержал тебя, мальчик.

Я думал, что смогу».

— Зато я удержался сам, — хрипло ответил Кир и удивился тому, как просто это прозвучало. — Лист помог.

Но он знал, чего это стоило.

В памяти остался чужой осадок — запах горелого пластика, женский голос, которого он никогда не слышал, и страх майора Кравцова перед высотой, который, кажется, теперь немного принадлежал ему самому.

В самом дальнем, тёмном углу бункера за проржавевшей чугунной решёткой скрывался наклонный коллектор дренажной трубы — в древности по нему отводили грунтовые воды в нижние ярусы ущелья.

Кир поддел ножом закисшие болты, отвалил решётку в сторону и, подобрав с пола камертон и суму, головой вперёд протиснулся в узкую бетонную кишку, по дну которой журчал ледяной ручей.

Он полз почти час, останавливаясь каждые несколько саженей, чтобы переждать приступ дурноты.

Хитиновый панцирь не давал вдохнуть глубоко, а блокаторы превращали левый бок в чужой деревянный ящик, и Кир несколько раз ловил себя на том, что рывком двигает корпусом, не чувствуя предела, и заставлял себя замирать.

Рукав на левой руке слипся от крови; в темноте он перетянул рану оторванным лоскутом, затягивая узел зубами.

Перед самым выходом труба расширялась в сухой каменный карман, и Кир позволил себе остановиться. Он прислонился затылком к влажному известняку и закрыл глаза.

Где-то далеко наверху ещё гудели колокола, но здесь, в стороне от их эха, было слышно, как капает вода.

— Ты молчишь, — сказал он наконец.

«Мне нечего сказать, что ты захотел бы слушать».

— Попробуй.

Воронцов долго не отвечал.

«Я думал о ней восемьсот лет, — сказал он медленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать из-под завала. — Но это была не она. Я думал о её смерти.

О том, как поворачиваю ключ. Я проигрывал это движение так часто, что оно стёрло всё остальное.

Я не помню, какого цвета были её банты, Кир. Сегодня в лесу я услышал, как зовёт меня девочка, и понял, что забыл её голос.

Что от дочери у меня остался только мой поступок».

Кир открыл глаза. Два часа назад он сам ловил себя на том, что не помнит лица Тихона.

— Мне это знакомо, — сказал он.

«Знаю. Поэтому мне и страшно. Если она жива, если она сейчас в этой девушке… что я ей скажу? Что я выбрал? Что выбрал бы снова?»

— А выбрал бы?

Молчание.

«Да. В этом весь ужас, мальчик. Сто двадцать миллионов — и я снова да. Я не смогу сказать ей: я не хотел. Я не хотел её. Но я хотел спасти. И то и другое — правда».

Кир ничего не ответил. Он подумал о Лавре, о его сестре, о чаше, поднесённой собственными руками.

Каждому в этом мире, похоже, приходилось выбирать между двумя правдами, и ни одна не оставляла рук чистыми.

Он поднялся, придерживая бок, и пополз дальше — туда, где сквозь листву уже пробивался рассвет.

Раздвинув влажную листву, Кир выбрался на узкий каменный карниз — и замер, ослеплённый величием открывшейся перед ним картины.

Ревущая Теснина осталась позади и вверху.

Здесь, на самом краю континентальной плиты Среднего Яруса, горы расступались гигантским полукругом, образуя Врата Изумрудного Притока — колоссальный амфитеатр водопадов, срывающихся прямо в бездонную пропасть Нижнего Мира.

Наступал рассвет. Огромная, расколотая дуга Орбитального Кольца в бледном утреннем небе уже гасила своё ночное золотое сияние, уступая место косым, багровым лучам восходящего солнца.

А внизу, под ногами Кира, на глубине трёх тысяч локтей расстилалось безбрежное, медленно клубящееся море густого фиолетово-сизого тумана — дыхание Сумрачной Бездны, куда восемь веков назад ушли земные океаны.

Но самое невероятное зрелище открывалось на средних террасах ущелья, там, где бурлящие, ярко-зелёные от растворённых медных солей и светящегося планктона воды Изумрудного Притока неслись к краю обрыва.

Там стояли Древа Памяти.

Это были не просто деревья — титанические генно-модифицированные кедры и секвойи Эпохи Гордыни, чьи стволы в обхвате превосходили крепостные башни, а верхушки терялись в облаках.

Их могучие, переплетённые корни перекидывались через кипящую реку и висели прямо над пропастью, образуя живые ажурные мосты, беседки и целые ярусные кварталы.

По коре этих великанов струились широкие реки мягкого бирюзового и золотистого света — здесь сеть «Мнемозины» билась с такой мощью, словно перед Киром лежало обнажённое, сияющее сердце самой планеты.

А в самом центре рощи, на каменном острове посреди водопада, возвышалось древнейшее, расколотое молнией, но всё ещё живое Перводрево, чья крона светилась чистым белым сиянием.

И прямо над этим благословенным, сказочным лесом поднимались три жирных, чёрных столба дыма.

Кир прищурился, вглядываясь в утреннюю дымку, и сердце его пропустило удар.

Нижние корневые мосты у входа в долину пылали, облитые горючей каменной смолой.

Светящаяся бирюзовая кора вековых кедров чернела и сворачивалась под ударами невидимых инфразвуковых таранов, а по висячим тропам, тесня легковооружённых лесных стражей, медленно и неотвратимо двигались серые шеренги людей в войлочных плащах, обшитых глухим фарфором.

Брат Лавр не просто выслеживал одинокого беглеца у Хроно-купола.

Его отряд был лишь боковым дозором большого карательного похода, который Третий Придел Тишины в это утро обрушил на святилище Корневедов у Изумрудного Притока.

Белый Клир пришёл выжигать Материнское Древо до самой сердцевины — вместе со всеми его корнями, вместе с его Чтецами и вместе с душой семилетней девочки Ани, которая восемьсот лет ждала своего отца в кроне этого леса.

Вдруг в двадцати шагах ниже по карнизу, за выступом замшелой скалы, послышался короткий, приглушённый вскрик, звон осыпавшейся гальки и тяжёлое, с присвистом, дыхание.

Кир бесшумно скользнул по камням вниз, держа камертон наготове, и выглянул из-за валуна.

На узкой площадке над самым обрывом, прижавшись спиной к скале, сидела девушка из народа Корневедов.

Ей было не больше двадцати лет; длинные тёмные волосы были заплетены в тугие косы с вплетёнными в них живыми светящимися нитями мха, а на открытых до локтей руках синели тонкие узоры вживлённого под кожу мицелия.

Её бедро было рассечено каменным осколком гончей, но страшнее раны были её глаза: огромные, залитые нечеловеческим, лихорадочным бирюзовым свечением, в которых в эту секунду метались десятки разбуженных пожаром древних душ.

Девушка судорожно прижимала к груди длинный костяной тубус со спорами Перводрева и беззвучно шевелила посиневшими губами, повторяя одну и ту же фразу то на наречии лесных кланов, то на чистейшем русском языке двадцать первого века:

— Папа… папа, в саду идёт чёрный снег… почему ты не выключаешь солнце?..

В голове Кира, преодолевая собственное бессилие, с таким страшным надрывом вскрикнул Аркадий Воронцов, что у Кира перехватило дыхание:

«Это она!.. Кир, спаси её! В её ветви течёт память моей Ани!»

А сверху по каменной тропе, отрезая девушке путь к отступлению, уже спускались двое загонщиков Белого Клира с короткими свинцовыми клевцами в руках.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Чёрный снег в летнем саду

Двое загонщиков Белого Клира спускались по мокрому карнизу без спешки — тем размеренным, тяжёлым шагом, каким опытные мясники входят в загон к обессилевшему зверю.

На них не было длинных жреческих одеяний, как у брата Лавра: только короткие куртки из промасленного серого войлока, плотно пригнанные наголенники и глухие шлемы с узкими смотровыми щелями из дымчатого слюдяного стекла.

Зато поверх войлока на груди и плечах каждого тускло поблёскивали толстые чешуи свинца, гасящие любую внешнюю вибрацию, а в руках загонщики сжимали короткие гранёные клевцы.

На концах этих клевцов вместо обычных стальных клювов сидели массивные цилиндры из пористого акустического пемзо-камня — оружие, созданное не для того, чтобы рубить плоть, а чтобы одним глухим ударом по черепу или позвоночнику гасить биоэлектрические токи нервной системы, превращая Чтеца в безгласное растение.

— Не бей по тубусу, Макар, — глухо, сквозь войлочный подшлемник произнёс передний загонщик, переступая через скользкий корень дикого винограда в пяти шагах от прижавшейся к скале девушки. — Архикантор велел брать сосуды Перводрева целыми.

Если споры рассыплются в пропасть, нам с тобой самим языки свинцом прижгут.

— Жалко девку, — проворчал второй, заходя слева, со стороны обрыва, чтобы отрезать раненой даже возможность броситься вниз, в фиолетовое море тумана. — Погляди на глаза: она уже наполовину не здесь.

Мой Ивашка так же смотрел, когда в нём лес проснулся. Три года звал меня «дяденькой» и рассказывал про звёзды, каких у нас отродясь не бывало.

Лучше сразу, чем так. Перебью ей ключицу, вырву костяшку — и вниз, пока она не слышит.

Девушка у скалы даже не смотрела на их оружие.

Кровь из рассечённого бедра стекала по её босой щиколотке в мелкую каменную выбоину, смешиваясь с зелёными брызгами водопада, а она всё сильнее вжимала костяной тубус в грудь, словно пыталась спрятать его под собственными рёбрами.

Бирюзовое свечение под кожей её предплечий металось рваными, лихорадочными сполохами — верный признак того, что корневая сеть внизу, в пылающей долине, билась в предсмертной агонии, и этот ужас тысяч сгорающих заживо деревьев напрямую заливал мозг молодой хранительницы.

— Папа… — снова прошептала она пересохшими губами, и голос её странно, пугающе раздвоился: сначала прозвучало гортанное лесное наречие, а поверх него — тонкий, звенящий голосок семилетнего ребёнка из далёкого двадцать первого века. — Папа, почему птицы падают с веток?

Ты ведь обещал, что в этом саду никогда не будет зимы…

Внутри черепа Кира что-то оборвалось.

Это не была мысль — это был беззвучный, животный вой Аркадия Воронцова, который спустя восемьсот лет услышал, как его умирающая дочь зовёт его из горящего деревянного рая.

И этот чужой отцовский ужас ударил по нервам Кира сильнее любого адреналина, мгновенно смыв и слабость после подземного лаза, и деревянное онемение в стянутом хитином боку.

Кир не стал кричать и выдавать себя. Он шагнул из-за замшелого валуна молча, как сходят с гор весенние снежные лавины.

«Под ногами у левого — намёт спящей глины из Притока, — успел выдохнуть Воронцов, накладывая на зрение Кира жёлтую сетку плотностей породы. — Сорок процентов старого клейтронного ила. Он держится на чьей-то стоячей частоте, но на какой — не вижу, сетка гуляет. Решай сам!»

До загонщика, шедшего по краю обрыва, оставалось четыре шага.

Кир на бегу чиркнул зубцами бериллиевого камертона о скальный выступ, высекая низкий гул, — и тут же по ответному дребезжанию породы понял, что взял не тот тон: камень под каблуком загонщика гудел чуть ниже.

Настройщик не считает частоты, он слушает биение, а здесь биение рвало слух.

Не останавливаясь, Кир сжал зубцы пальцами, приглушая лишнюю ноту, и ударил ещё раз — уже в прыжке, вбив вибрирующее навершие рукояти в серый пласт слежавшегося речного наплыва у самой кромки пропасти.

Звуковая волна пошла по мокрой породе коротким судорожным толчком.

Твёрдый с виду камень, веками скреплённый стоячим магнитным полем ущелья, на две секунды потерял кристаллическую решётку и превратился в зыбучую серую жижу.

Левая нога загонщика по колено провалилась в раскисший сланец.

Вскрикнув от неожиданности, человек в свинцовой чешуе потерял равновесие, взмахнул руками, пытаясь удержаться за воздух, — и Кир, не гася инерции разбега, всей тяжестью своего правого, здорового плеча врезался ему в грудь.

Свинцовые пластины глухо лязгнули. Загонщика оторвало от карниза и швырнуло спиной вперёд в пустоту — туда, где на глубине трёх тысяч локтей клубились сизые пары Сумрачной Бездны.

Даже крик его мгновенно утонул в грохоте падающей рядом зелёной воды.

Но второй — тот, которого звали Макаром, — оказался тёртым волком из приграничных сотен.

Он не растерялся ни на миг.

Увидев, как напарник исчезает за краем обрыва, он коротко, с выдохом развернулся на каблуках и повёл тяжёлым клевцом наотмашь, метя серым пемзовым цилиндром прямо в висок Кира.

Увернуться на узком, в полтора человеческих роста шириной, карнизе было некуда. Кир успел лишь вскинуть левую руку, подставляя под удар кованое перекрестье камертона.

Раздался сухой, будто лопнула толстая кость, удар.

Пемзовый поглотитель клевца мгновенно сожрал звуковую вибрацию бериллия, а чудовищная сила замаха отбросила Кира назад, впечатав лопатками в мокрую скалу.

Пальцы левой руки онемели, камертон со звоном вылетел из ладони и покатился по гальке к самым ногам раненой девушки.

А в левом боку, под слоем затвердевшего грибного панциря, что-то глухо хрустнуло — хитин выдержал, но боль, которую блокаторы до сих пор держали за дверью, впервые прорвалась сквозь них тупой предупреждающей вспышкой, и перед глазами поплыли чёрные мухи.

— Ага, ещё один одержимый! — прохрипел Макар, наваливаясь всем своим грузным, закованным в свинец телом на Кира и прижимая древко клевца к его кадыку.

Из-под слюдяного забрала шлема пахнуло чесноком, кислым овчинным потом и железом. — Сам в руки пришёл, падаль лесная! Сейчас я тебе глотку-то запечатаю, чтоб не пел!

Древко из морёного дуба вдавилось в гортань. Воздух перестал проходить в лёгкие, в ушах зашумела горячая кровь.

Кир попытался достать до пояса, где висел охотничий нож, но загонщик коленом прижал его правую руку к выступу скалы.

Силы были неравны: свежий, откормленный в монастырских казармах боец Белого Клира просто давил израненного, не спавшего двое суток следопыта собственным весом.

«Кир… — голос Воронцова был полон не командирской решимости, а бессильного ужаса. — Я не могу помочь. Ты ему не по силам. Ты не должен был вставать».

Он и сам это знал. Правая рука придавлена коленом, левая висит плетью, древко давит гортань, а в голове, как в колодце, стучит собственная кровь.

Силой тут ничего не решить. Тогда — чем?

Кир заставил себя думать так, как думал бы у ветряного органа, когда лопается жила: не о победе — о земле. Земля под ними.

В двух шагах слева, у его плеча, всё ещё дрожала серая жижа, оставленная его же первым ударом: клейтронный ил приходит в себя не сразу, минуты три-четыре, он был мягок, как кисель, и лишь начинал схватываться по краям.

Кир не стал отталкивать наседавшего врага.

Наоборот — он перестал упираться, обмяк, будто сдался, и в тот миг, когда Макар навалился всем весом, чтобы дожать, рванулся не вверх, а вбок, подтягивая колени, и вместе с тяжёлой тушей в свинцовой чешуе перекатился влево, туда, где кончалась твёрдая порода.

Колено Макара ушло в жижу по бедро.

Он не сразу понял, что произошло, — только рявкнул, дёрнулся, пытаясь выдернуть ногу, и в этот миг мокрая галька под его вторым сапогом поехала к обрыву.

Свинцовая чешуя, спасавшая его от инфразвука, на краю пропасти стала приговором: Макар весил втрое против Кира.

Он успел выпустить клевец, успел вцепиться в корень дикого винограда на самой кромке — и повис, ногами над ревущей бездной, лицом в какой-нибудь пяди от лица Кира.

Кир, перхая кровью, на четвереньках бросился к нему. Он схватил его за кожаную перевязь на запястье и тут же понял то, что знал с самого начала: ему не удержать.

Левая рука не слушалась, правая дрожала, под хитиновым панцирем лопалось что-то горячее. Корень выскальзывал из пальцев загонщика, а свинец тянул вниз.

— Руку! — прохрипел Кир. — Дай вторую руку!

— Не… тянись, — выдохнул Макар.

Слюдяное забрало треснуло и осыпалось, и Кир увидел его лицо — широкое, небритое, с белыми от напряжения глазами, лицо человека лет сорока, который собирался вернуться домой. — Ты… всё равно не вытянешь.

Слушай… мой Ивашка… у вас в Саду, в Притоке… если жив… скажи: отец приходил. Скажи — отец не боялся.

Мы же думали… что спасаем…

Корень лопнул. Кир ещё секунду сжимал пустую перевязь — шершавую, тёплую, мокрую, — потом разжал пальцы.

Из пропасти не донеслось ни крика, ни звука: вода и туман съели всё.

Он остался на коленях у края. Его вырвало жёлчью и кровью, и боль, которую блокаторы всё это время держали за дверью, вошла в левый бок сразу, как входит вода в пробитый трюм.

Он зажал рот ладонью, чтобы не закричать. Руки тряслись так, что он не смог застегнуть пояс.

Это не было победой. Двое людей, которых он не знал, умерли, потому что оказались на его дороге, и один из них просил передать слово сыну.

«Они пришли убить девочку, — тихо, без утешения сказал Воронцов. — Ты не…»

— Я знаю, что я не должен себя винить, — оборвал Кир. — Все в этой долине думали, что спасают.

— Не… не трогай меня… — раздался рядом слабый, прерывающийся шёпот.

Кир поднял голову.

Девушка у скалы из последних сил пыталась отползти от него по камням, оставляя за собой алую полосу из раны на бедре.

В правой руке она сжимала подобранный с земли бериллиевый камертон Кира, выставив его перед собой, как нож, но рука её ходила ходуном от крупной, неудержимой дрожи.

Бирюзовый свет в её зрачках разгорался всё ярче, заливая белки глаз сплошным фосфоресцирующим сиянием, а из носа и ушей уже показались первые тёмные капельки крови — страшный признак того, что чужая матрица памяти разрывала хрупкие сосуды её мозга.

«Кир, она сейчас сгорит! — голос Аркадия Воронцова сорвался на плач, в котором смешались и знания нейрофизиолога, и отчаяние отца. — Это терминальная фаза резонансного каскада!

Перводрево внизу гибнет и сбрасывает в её незащищённый узел весь остаточный архив Ани! Её кора головного мозга не рассчитана на приём полной квантовой матрицы!

Ещё минута — и у неё случится обширное кровоизлияние, мы потеряем и эту девочку, и мою дочь!»

— Что мне делать?! — хрипло выдохнул Кир, стирая тыльной стороной ладони кровь с рассечённого лба. — Я не лекарь, Аркадий! У меня нет ни игл заземления, ни сонных трав!

«Травы тут не помогут! Матрица Ани ищет точку опоры — она в панике, потому что рушится её виртуальный сад! Ей нужен знакомый голосовой якорь, чтобы свернуть поток данных в спящий режим! Заговори с ней, Кир! Скажи ей то, что знал только я!»

— Она примет меня за сумасшедшего и пропорет горло моим же камертоном! — Кир смотрел на дрожащее остриё в руке девушки.

«Не она тебя услышит — Аня услышит! В этой девушке сейчас две души, и та, которой семь лет, умирает от страха! Положи ладонь на её запястье, прямо на синий узел мицелия, чтобы замкнуть контур через мою память в твоём мозгу, и повторяй за мной слово в слово! Быстро!»

— Это не мои слова, Аркадий, — выдохнул Кир. — Я не имею права говорить их вместо тебя.

«Тогда скажи их так, как сказал бы я, — голосом, который не лжёт. Другого у меня нет. Прости».

Кир медленно, раскрыв пустые, перепачканные землёй и кровью ладони, опустился на колени в двух шагах от раненой.

— Убери металл, сестра, — тихо, стараясь говорить как можно мягче сквозь обожжённую древком гортань, произнёс он на наречии Среднего Яруса. — Посмотри на плащ этого мертвеца и на мой. На мне нет свинца. Я Настройщик с верхних террас. Я не отдам тебя Белому Клиру.

— Уходи… — девушка качнула головой, и по её щекам текли слёзы, светящиеся в утреннем полумраке слабой голубоватой пыльцой спор. — Во мне… во мне слишком много голосов… Древо кричит… Оно горит с корней… Если ты подойдёшь, чужак, моё безумие перекинется на тебя…

— Во мне уже десять лет сидит свой мертвец, мне не привыкать, — с горькой полуулыбкой ответил Кир и одним плавным, но неотвратимым движением перехватил её холодную, скользкую от пота кисть, отводя камертон в сторону и плотно прижимая свою ладонь к пульсирующему синему узору на её запястье.

В тот же миг через кожу ударил короткий электрический разряд.

Два биологических носителя замкнули цепь.

Кир ахнул: на долю секунды реальный каменный карниз над водопадом подёрнулся прозрачной дымкой, и поверх него проступил совсем другой мир — ослепительно зелёная лужайка под старой раскидистой яблоней, залитая тёплым июльским солнцем двадцать первого века.

Но это солнце быстро чернело с краёв, как горящая бумага, а с лазурного неба прямо на белые цветы яблони валил густой, жирный чёрный пепел.

И посреди этой рушащейся иллюзии, обхватив колени руками, сидела худенькая девочка в жёлтом сарафане с двумя смешными косичками.

И тогда Кир, глядя прямо в залитые нечеловеческим бирюзовым светом глаза лесной хранительницы, заговорил — не своим суровым голосом следопыта, а с той беззащитной, щемящей отцовской нежностью, которую судорожно подсказывал ему из глубины сознания Аркадий Воронцов:

— Не бойся, Анечка. Это просто гроза над Обским морем. Помнишь, как мы с мамой прятались под старым клетчатым пледом на даче, когда гас свет? Закрой глазки и считай со мной до пяти. Раз — пушистый серый кот спит у печки без забот… Два — за окошком спит трава…

Девушка у скалы вздрогнула всем телом, словно в неё попала стрела.

Её пальцы, сжимавшие костяной тубус, вдруг ослабли. Безумное, мечущееся сияние в её зрачках замерло, сжимаясь в два ровных, тонких бирюзовых ободка вокруг тёмно-карих радужек.

Из полуоткрытых губ вырвался долгий, прерывистый, совсем детский вздох облегчения.

— Три… — прошептала она одними губами, глядя на покрытое шрамами и копотью лицо Кира с немыслимым, потрясённым узнаванием. — Четыре… папа починил моего оловянного зайца… Пять — Аня ложится спать…

Внутри виртуального сада за пеленой её сознания чёрный снегопад вдруг остановился.

Матрица семилетней девочки, услышав кодовую колыбельную отца, которую не знал ни один человек во Вселенной, кроме Аркадия и Веры Воронцовых, послушно свернулась в защитную капсулу глубокого сна, переставая выжигать мозг своей носительницы.

А внутри самой головы Кира повисла такая тишина, словно Аркадий Воронцов стоял на коленях перед этим закрывшимся детским сном, боясь даже вздохнуть.

Девушка на карнизе медленно моргнула. Слёзы на её ресницах больше не светились синим — это были обычные, чистые человеческие слёзы.

Когда она снова заговорила, детский голос из прошлого исчез; перед Киром сидела двадцатилетняя лесная целительница, измученная, истекающая кровью, но вернувшая себе полный и ясный рассудок.

— Кто ты такой, Настройщик?.. — тихо, с благоговейным страхом спросила она, не отнимая своего запястья от его горячей ладони. — Я ношу в себе Детскую Ветвь Перводрева с пятнадцати лет.

Даже старейшины нашего круга не знали слов, которые успокаивают Плачущую Девочку во время солнечных бурь. Откуда ты знаешь песню её отца?

— Потому что её отец сейчас смотрит на тебя моими глазами, — честно ответил Кир.

Он достал из заплечной сумы кусок чистого полотна, сухой пучок вяжущего подорожника и принялся быстро, умелыми руками таёжного охотника перетягивать глубокую рану на её бедре. — Как твоё собственное имя, сестра?

Не то, которое пришло из корней, а то, каким тебя назвала мать.

— Ильма, — она стиснула зубы, когда Кир туго затянул узел повязки, но не издала ни звука. — Ильма из рода Белой Коры, младшая Слушательница Изумрудного Притока. А тебя?

— Кир Верес. Бывший мастер Каньона Семи Ветров.

Пока он затягивал узел, она смотрела мимо него — на тёмный след на гальке у самой кромки обрыва.

— Ты просил его дать тебе руку, — сказала Ильма. — Я слышала. У меня сейчас слух как у зверя, мне слышно даже, как трескаются жилы внизу. Ты просил, а он не взял.

— Он всё равно упал бы.

— Я знаю. Просто мы привыкли считать их, Клир, одной серой стеной. А у стены, оказывается, есть голос и сын.

Кир промолчал. Он затягивал последний виток повязки и чувствовал, как под пальцами дрожит её нога — мелко, ровно, как струна, которую тронули и забыли.

— Дед говорит, что Клир не умеет ненавидеть, — продолжала Ильма тихо, будто разговаривая сама с собой. — Только бояться. Он говорит, это хуже: ненависть можно переждать.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что с пятнадцати лет каждую ночь слышу чужие голоса. Однажды я слышала женщину, которая умерла за мгновение до этого, — в корнях, понимаешь?

Она не знала, что умерла. Она просто звала мужа. — Ильма сглотнула. — Я не знаю, что я скажу Клиру, если встречу того, кто потерял ребёнка в Саду.

Что у нас нет другого пути? Есть.

Мы просто его не выбрали.

Она вдруг подняла глаза, и бирюзовые ободки вокруг карих зрачков блеснули.

— Скажи честно. Тот человек в тебе. Если бы я попросила — ты бы вынул его из головы?

— Не знаю, — сказал Кир. — Он нужен мне, чтобы вытащить брата. А ещё я боюсь, что вместе с ним вынется что-то моё. Десять лет — слишком долго, чтобы остаться прежним.

«Он имеет право на такой ответ, — неожиданно тихо сказал Воронцов. — Я бы ответил так же».

Ильма кивнула, будто услышала. Потом перевела взгляд на его бериллиевый камертон, на тёмную воду внизу и вдруг рванулась вперёд, пытаясь встать на ноги.

— Нам нельзя здесь оставаться ни минуты, Кир Верес! — она пошатнулась от слабости, и Кир подхватил её под локоть, удерживая от падения. — Ты спас мой разум от выгорания, но то, что спит во мне — лишь малая ветвь, десятая доля памяти Древней Девочки!

Мы, младшие Слушательницы, уносим в себе только резервные ростки на случай беды. А главное ядро её памяти — там, внизу, в сердцевине самого Перводрева на Острове Водопадов!

Кир шагнул к краю карниза и посмотрел вниз, в залитую утренним солнцем и чёрным дымом чашу долины.

Картина там менялась с каждой минутой, и менялась страшно.

Серые шеренги Белого Клира уже полностью захватили внешние террасы ущелья.

Они не вступали в долгие рукопашные схватки с лесными лучниками Корневедов — они действовали с ужасающей, безжалостной методичностью инженеров.

На каменных быках обрушенных мостов десятки послушников в глухих войлочных рясах устанавливали на железных треногах огромные, в человеческий рост, параболические чаши из матового кварца и свинца — осадные Глушители.

Когда в центре такой чаши раскачивали тяжёлый осмиевый маятник-било, невидимый луч направленного инфразвука бил прямо по живым корневым аркам, перекинутым через кипящий Изумрудный Приток.

От этого беззвучного удара вековая древесина не просто ломалась — внутри неё закипал и кристаллизовался сок, бирюзовые жилы «Мнемозины» мгновенно чернели, лопались с грохотом пушечных выстрелов, и целые ярусные дома Корневедов вместе с мостами, женщинами, стариками и детьми осыпались в ревущую зелёную воду водопада сухой кремниевой золой.

А на самом высоком каменном уступе перед островом Перводрева, окружённый кольцом гигантских базальтовых гончих роя, стоял человек в белоснежном, расшитом серебряными нитями плаще.

Рядом с ним, опираясь на шест со своим шестигранным кадилом, замер знакомый Киру сутулый силуэт брата Лавра.

— Кто этот в белом? — спросил Кир, чувствуя, как при виде брата Лавра под рёбрами снова заныла вчерашняя рана.

— Архикантор Варфоломей, — в голосе Ильмы прозвучала смесь ненависти и суеверного ужаса. — Настоятель всего Южного Предела Тишины.

В молодости он сам выжег себе ушные перепонки раскалённым свинцом, чтобы никогда не слышать голоса леса. В его череп вживлены серебряные спицы — он чувствует колебания земли и чужих сердец прямо через кости.

Они пришли сегодня на рассвете не просто жечь наши рощи, Кир. Три дня назад на дне Сумрачной Бездны случился глубокий тектонический толчок.

Древний Шлюз Бездны, который восемь веков был запечатан под корнями нашего Перводрева, сдвинулся с мёртвой точки, и дерево начало петь на всю округу, указывая путь вниз.

«Шлюз Бездны!.. — мгновенно отозвался в голове Кира воспрянувший духом Воронцов. — Это же грузовой лифтовой ствол геотермальной станции!

Единственная уцелевшая вертикальная шахта, по которой можно спуститься сквозь пятикилометровый обрыв прямо на дно старого океана, не разбившись о скалы и не задохнувшись в ядовитых слоях среднего тумана!

И ключ управления этим шлюзом записан в полном ядре памяти моей Ани, внутри центрального ствола Перводрева!»

— Варфоломей хочет обрушить Перводрево прямо в шахту Шлюза, — глухо договорила Ильма, кусая до крови посиневшую губу. — Они уже подвели четыре больших Глушителя к центральному мосту.

Когда они ударят в унисон, ствол великана рассыплется в камень и навсегда похоронит под собой вход в Нижний Мир. И мой дед… верховный Хранитель Ольхор… он остался там, внутри дупла Перводрева.

Он слепой, он не уйдёт от корней, пока бьётся сердце рощи.

Кир посмотрел на тонкую, хрупкую фигурку девушки, стоявшую на ветру над пропастью, потом перевёл взгляд на пылающую внизу долину, где среди чёрного дыма и рушащихся ветвей всё ещё сияла чистым белым светом верхушка Материнского Древа.

Разум осторожного следопыта кричал ему: «Развернись и уходи! Внизу целое войско фанатиков с осадными колоколами и стаями каменных псов!

Ты один, с треснувшим ребром и полубезумной девчонкой на руках!»

Но если Перводрево рухнет сегодня утром — шахта в Сумрачную Бездну закроется навсегда.

А значит, Камертон Первого Порядка останется на дне океанского разлома, и десятилетний Тихон так и будет стоять за невидимым янтарным стеклом со своей единственной слезой на щеке, пока кости самого Кира не истлеют в могиле.

Выбора не было. Его не было с того самого дня десять лет назад, когда время сомкнулось перед лицом брата.

— Через нижние мосты нам к острову не пробиться, там уже стоят заслоны Клира, — деловито, словно речь шла об обычной охотничьей тропе, сказал Кир, поднимая с камней свой камертон и проверяя пальцем чистоту зубцов. — Как ещё твои люди переправляются к Перводреву во время половодья?

Ильма подняла глаза вверх — туда, где над самой кромкой ревущего водопада, на высоте ста локтей над водой, сквозь радужную водяную пыль тянулись от утёса к верхушке Перводрева три толстых, свитых в тугие жгуты каната из живых кремниевых лиан.

— Тропа Певчих Ветров, — сказала она, и в её карих глазах, окружённых тонким бирюзовым кольцом древней памяти, блеснула отчаянная решимость. — Верхний канат несущий, нижний — чтобы тянуться руками.

Сборщики спор скользят по верхнему на костяном ролике с храповиком, в кожаной люльке: назад ролик не пустит, повиснуть и отдохнуть можно в любую минуту. Но тянуться придётся самому, весь пролёт.

Клир сейчас не смотрит наверх — они уверены, что с утёса никто не спустится сквозь водяную завесу. Но у тебя сломано ребро, Настройщик, а у меня рассечена нога, и до самой середины ни одного места, чтобы встать.

Сорвёмся — под нами не вода, а базальтовые иглы порога.

— У меня два ролика, — добавила она, роясь в поясной суме. — Дед всегда заставлял брать запасной.

— Значит, не сорвёмся, — отрезал Кир, хотя сам в это не верил. Он посмотрел на кожаную перевязь, всё ещё намотанную на кулак с тех пор, как разжались пальцы Макара, и, помедлив, перепоясался ею, затянув пряжку на последнюю дыру.

Ремень был ещё тёплым. — Нам с тобой и с отцом твоей маленькой сестры, что сидит в моей голове, сегодня нужно добраться до самого пекла и забрать у этого глухого святоши наше будущее.


ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Тропа Певчих Ветров

Канат из кремниевых лиан, уходивший от утёса сквозь ревущую водяную пыль к верхушке Перводрева, наощупь казался живым.

Он был толщиной с бедро взрослого мужчины, шероховатый, покрытый мелкими, острыми, как наждак, кристаллическими наростами, которые намертво скрепляли волокна растения.

Под ладонями Кира лиана слабо, прерывисто вибрировала — так гудит натянутый стальной трос на ветру, но в этой вибрации чувствовался природный, биологический ритм.

Дерево, к которому крепился канат на той стороне пропасти, всё ещё отчаянно боролось за жизнь, и эта предсмертная дрожь гиганта передавалась через его естественные растяжки.

Кир стоял на самом краю обрыва и пристёгивал к верхнему канату костяной ролик с храповиком — гладкое, отполированное веками колёсико, выточенное из кости какого-то древнего зверя, на котором держалась вся жизнь сборщиков спор.

Ильма, бледная, с мокрыми от брызг косами, уже сидела в своей кожаной люльке на втором ролике, в двух саженях впереди; раненая нога была примотана к жерди люльки ремнём, а костяной тубус со спорами она сжимала зубами за ремешок, не выпуская ни на миг.

Ни один из них не мог нести другого: каждый висел на собственной оси, и каждому предстояло тянуть себя самому.

— Тянись за нижний канат, не за верхний! — крикнула Ильма сквозь грохот падающей воды, не оборачиваясь. — И не смотри вниз! Там нет ничего, кроме камней и нашей смерти.

Кир не ответил. Он знал канаты: двадцать лет ходил по подвесным мостам Каньона Семи Ветров, и тело помнило, как вести себя над пустотой.

Но те мосты не качались от ударов осадных чаш, не были облиты водой, и тогда у него не было сломанного ребра.

Вживлённый мицелий на запястьях Ильмы отзывался на воздух быстрой тревожной пульсацией, и он понял, что она боится не меньше его.

«Ветровой сдвиг с левого кулуара — двенадцать метров в секунду, — голос Аркадия Воронцова звучал теперь как сухой приборный отчёт; старый учёный, как мог, перевёл свои эмоции в режим выживания. — Водяная взвесь снижает сцепление на тридцать процентов.

Если канат войдёт в резонанс с порывами, нас сбросит с зацепа».

— Знаю, — коротко выдохнул Кир. — Ты считай, а качаться буду я.

Он сделал вдох, от которого треснувшее ребро под хитиновой бронёй отозвалось тупой, давящей болью, и оттолкнулся от карниза, повиснув на храповике над бездной.

Воздух под ними мгновенно исчез, уступив место бешеному, ледяному вихрю водяной пыли.

Водопад, низвергавшийся в Сумрачную Бездну в каких-то тридцати локтях справа, ревел так, что этот звук вибрировал прямо в лёгких, выбивая из головы любые мысли.

Мир вокруг превратился в хаос из зелёной пены, летящих брызг и скользкого, уходящего из-под рук кремниевого жгута.

Кир тянулся за нижний канат поочерёдно: правая рука — рывок, храповик щёлкает, ролик подаётся на ладонь вперёд.

Левая рука почти не участвовала: пальцы не сжимались как следует, и он подцеплял канат сгибом локтя, помогая себе зубами.

Кристаллические наросты лианы резали ладони даже сквозь кожаные рукавицы; рукавицы пропитались кровью и стали скользкими.

Каждый рывок отзывался под панцирем сухим щелчком, и Кир считал их, как считают удары колокола: двенадцать… тринадцать… четырнадцать…

Блокаторы ещё работали, но слабее.

Боль, которую он гнал от себя с самого бункера, возвращалась с каждым рывком — сперва глухой тенью, потом отчётливым нарастающим жжением вдоль всего левого бока.

Он не позволил себе остановиться, пока впереди не показалась «гнездовина» — плетёная площадка из лиан, подвешенная между канатами, где сборщики отдыхали на середине пролёта.

Они забрались в неё, как в лодку, и несколько мгновений молчали, вслушиваясь в собственное дыхание. Кир стянул рукавицы.

Ладони были изрезаны до мяса; Ильма, не говоря ни слова, оторвала подол своей рубахи, смочила в водяной пыли и принялась бинтовать ему пальцы — быстро, привычно, как перевязывают сорвавшихся с лиан сборщиков.

— У тебя кровь на губах, — сказала она.

— Лопнул сосуд. Я знаю.

«Не обманывай её, — слабым голосом сказал Воронцов. — Это не просто сосуд. Панцирь не рассчитан на такую нагрузку, он трескается по швам. Тебе нельзя сейчас тянуться, Кир».

— А висеть мне можно? — зло спросил Кир вслух. Ильма вздрогнула, потом поняла, что он говорит не с ней.

Она долго смотрела вниз, на клубящуюся пелену, откуда сквозь шум воды рвался пульсирующий гул Глушителей.

— Дед сидит там, — сказала она. — Он давно слепой, я стала его глазами, а он — моими ушами. Он учил меня слушать, а не отвечать. Я слышу его даже отсюда. Он знает, что мы идём.

— Он велел тебе уносить Ветвь.

— Велел. А я вернулась. — Она неловко усмехнулась. — Я трусиха, Кир.

Я боюсь не Клира. Я боюсь, что когда полное ядро Ани войдёт в меня, меня не станет.

Не сразу. Просто однажды утром я проснусь, а Ильмы там уже не будет, будет девочка, которая ищет маму.

Ветвь я ношу пять лет, и то по ночам бывает, что я не помню, чья я. А если ядро?

Кир подумал о Лавре. О его сестре, тонувшей подо льдом.

— Ты можешь отказаться, — сказал он и сам удивился, что говорит это всерьёз.

— Могу. И тогда Перводрево рухнет зря, и твой брат останется в янтаре. — Она подняла на него усталые глаза с бирюзовым кольцом. — Я не отказываюсь. Я просто хочу, чтобы кто-нибудь знал, что мне страшно.

— Я знаю, — сказал Кир.

Он натянул окровавленные повязки обратно на руки. Нужно было тянуть.

Они прошли уже две трети пролёта, когда из пелены тумана внизу, со стороны захваченных террас, донёсся новый, протяжный и невероятно тяжёлый гул.

Это не было шумом водопада или треском пожара. Это был направленный, утробный рокот осадных Глушителей Белого Клира.

Сквозь водяную завесу Кир увидел, как на противоположном берегу, у основания великих корневых опор Перводрева, вспыхнули рваные сполохи искр: четыре массивные кварцевые чаши, установленные послушниками на утёсах, начали бить в унисон.

Невидимые инфразвуковые удары с частотой в несколько герц начали буквально выкрашивать вековую древесину Материнского Древа.

Кир почувствовал, как канат, за который он цеплялся, вдруг судорожно дёрнулся, а затем пошёл мелкой, зубодробительной дрожью — это ультразвуковое разрушение передавалось по волокнам от самого ствола гиганта.

«Они начали фазовое разрушение камбия! — закричал Воронцов. — Структурная целостность Перводрева падает! Кир, у нас меньше десяти минут! Если они разрушат корневой замок, канат просто лопнет на нашем конце!»

— Быстрее! — прохрипел Кир Ильме, не щадя изрезанных рук и буквально выбрасывая тело вперёд по скользкому канату.

Они уже видели огромную, покрытую мхом и бирюзовыми прожилками крону Перводрева, выступавшую из тумана впереди, когда сверху, со скального уступа над Тропой Ветров, раздался сухой щелчок и свист.

Прямо в канат в пяти шагах перед лицом Кира с глухим стуком вонзился тяжёлый стальной гарпун с зазубренным наконечником.

Кир вскинул голову. На верхнем карнизе утёса, откуда они только что спустились, сквозь пелену брызг проступали три силуэта в серых плащах.

Брат Лавр — потерявший след у обрыва и не дождавшийся Макара с напарником — поднялся наверх с двумя другими загонщиками и стоял у самого края, опустив кадило.

Один из загонщиков уже судорожно крутил ворот портативной лебёдки, натягивая трос гарпуна, чтобы сорвать канат из кремниевых лиан с его скального крепления.

— Мальчик! — донёсся голос Лавра сквозь грохот воды, и в нём не было торжества. — Ты не её спасаешь! Ты себя хоронишь! Вернись!

— Они хотят обрушить тропу! — крикнула Ильма, её голос сорвался на отчаянный крик, когда канат под ними натянулся до предела и начал медленно крениться вправо, уступая силе стального троса.

«Они тянут за узел напряжения, — быстро заговорил Воронцов. — Сталь гарпуна не гасит вибрацию. Если ударить камертоном по нашему канату на частоте излома зазубрины, резонанс уйдёт вверх по тросу и вырвет гарпун из скалы.

Но частоты я не знаю: я не вижу этой стали, я только слышу, как она поёт. Слушай сам, Кир.

Это твоё ремесло».

— Как я его достану?! — Кир висел над пропастью на одном ролике и согнутом локте. — Камертон у меня на поясе, слева, а левая рука мёртвая!

«Брось её. Она всё равно не держит. Повисни на храповике и на правом локте, ремни выдержат. И не торопись: торопливый удар хуже никакого».

Кир выпустил онемевшую левую руку из-под лиан и повис на храповике и согнутом правом локте, чувствуя, как ремень врезается в рёбра и как под панцирем что-то с тихим сухим хрустом поддаётся.

Дыхание перешло в сиплый свист.

Камертон был на поясе слева: пришлось тянуться через собственное тело, подцепляя ножны зубами, и дважды он едва не выронил его, поймав за цепочку у самого бедра.

Первый удар по канату вышел глухим: он ударил слишком близко к замку, и сталь гарпуна не отозвалась. Второй — слишком высоко: канат зазвенел, но звон ушёл в никуда.

Наверху что-то кричал Лавр, визжала лебёдка, и Кир чувствовал, как его ролик ползёт к краю, а полоска неба над утёсом наклоняется. Третий удар был таким же пустым.

Тогда он перестал думать, закрыл глаза и, как у ветряного органа, когда нужно поймать фальшивящую трубу в общем хоре, прислушался.

Канат пел. Трос пел.

И гарпун пел — невнятно, надтреснуто, чуть ниже, чем он ожидал: ржавая, изъеденная годами сталь всегда звучит ниже новой. «Ре-диез», — подумал он, не зная откуда.

Где-то на дне сознания Воронцов с трудом выдохнул: «Да. Теперь да».

Бериллий ударил в четвёртый раз.

Дзинь-н-н…

Высокий чистый звук бериллия вошёл в резонанс с перенапряжённой сталью застрявшего гарпуна. По тросу вверх, к утёсу, побежала видимая глазом волна дрожи.

Спустя секунду на верхнем карнизе раздался металлический скрежет: зазубренный наконечник не выдержал обратного удара, раскрошил гранитный замок и со свистом вылетел из скалы.

Ворот лебёдки сорвало с крепления, и рукоять ударила загонщика в грудь, отшвырнув его на камни.

Кир не видел, жив ли тот, — только как Лавр бросил кадило и метнулся к упавшему, а ослабший трос гарпуна бесполезно захлестал по мокрым скалам.

— Сработало! — выдохнула Ильма.

Но праздновать победу было некогда. Канат под ними резко провис — на той стороне, у Перводрева, одна из удерживающих опор Древа Памяти лопнула под ударами Глушителей.

Кир выбрался из люльки последним рывком, которого потом не помнил, и вместе с Ильмой рухнул с конца лианы на широкую, покрытую толстым ковром влажного мха естественную террасу в кроне Материнского Древа.

Несколько ударов сердца он лежал, не в силах шевельнуться: ладони превратились в кровавое месиво, левая рука висела, правая не гнулась, а блокаторы окончательно перестали действовать — боль в рёбрах теперь шла сама по себе, как огонь по сухой траве.

Ильма, цепляясь за мох, подползла к нему и положила ладонь ему на лоб.

— Дыши, — сказала она. — Просто дыши.

Они оказались внутри Перводрева.

Здесь, на высоте сорока локтей над землёй, внутри исполинского, тройного ствола патриарха лесной сети, мир казался огромным, живым собором.

Толстые, переплетённые ветви, каждая шириной с городскую улицу, уходили вверх, образуя живой купол, сквозь который едва пробивался утренний свет.

Вся внутренняя поверхность коры была испещрена мириадами светящихся бирюзовых и золотых капилляров — здесь «Мнемозина» билась с такой силой, что воздух казался тёплым и сладковатым, наполненным гудением миллионов невидимых пчёл.

Но этот собор уже горел.

Снизу, из огромного прикорневого дупла, поднимались клубы горького, удушливого дыма.

Живые соки Древа Памяти, закипая от инфразвуковых ударов Глушителей, шипели и пенились в трещинах коры, а бирюзовые узоры гасли один за другим, уступая место мёртвой, обугленной черноте.

— Дедушка! Ольхор! — Ильма, забыв про раненую ногу, выбралась из люльки и поползла по замшелому настилу к центру террасы, где стволы великана расходились, образуя глубокую природную чашу.

Кир поднялся на ноги с третьей попытки, тяжело опираясь на камертон, и пошёл за ней.

В самом сердце чаши, укрытый от падающих углей навесом из живых листьев, на коленях сидел старик.

Его фигура казалась крошечной и хрупкой на фоне титанического дерева.

Одетый в свободный плащ из прессованной бересты, он был настолько стар, что его длинная, до самого пояса, борода казалась седым мхом.

Его глаза были закрыты, а веки покрыты белёсой слепотой, но пальцы обеих рук — длинные, узловатые, похожие на корни — были глубоко запущены в открытый, сочащийся светящейся влагой камбий дерева.

Старик не просто сидел здесь — он был физически соединён с Перводревом через десятки тонких, вросших в его ладони и предплечья биотических нитей мицелия.

Он буквально дышал и чувствовал вместе с умирающим исполином.

— Ильма… дитя моё… — голос слепого Хранителя Ольхора был тихим, похожим на шорох сухой листвы в осеннем лесу. Он не повернул головы, но его пальцы в колене дерева судорожно сжались. — Зачем ты вернулась?

Я же велел тебе уносить Ветвь… Белый Клир уже у ворот.

Они заглушили песню южных рощ. Перводрево… оно больше не может держать память.

Она уходит… уходит в землю, как вода в песок…

— Дедушка, я принесла споры! — Ильма опустилась перед ним на колени, бережно протягивая костяной тубус. — Но со мной пришёл чужак. Настройщик со Среднего Яруса.

Дедушка, в его голове… в нём сидит тот самый Древний, который создал этот сад! Он знает песню её отца!

Он усыпил Плачущую Девочку в моём разуме!

Слепой Хранитель медленно поднял своё изборождённое морщинами лицо. Его незрячие глаза, казалось, уставились прямо в душу Кира, а пальцы, вросшие в древесину, задрожали ещё сильнее.

— Древний?.. — прошептал Ольхор, и на его старом лице отразилось немыслимое, благоговейное изумление. — Из тех, кто строил Башни в небесах?.. Из тех, кто запечатал нас в этой памяти?..

«Ольхор… — голос Аркадия Воронцова в сознании Кира вдруг дрогнул от такой пронзительной, обнажённой искренности, что у Кира перехватило горло. — Скажи ему, Кир. Скажи, что я не пришёл отбирать их мир.

Я пришёл только за своей дочерью. И за Камертоном, который спасёт брата этого мальчика.

Скажи ему, что мы должны открыть Шлюз Бездны, пока Варфоломей не обрушил дерево».

— Мы пришли не врагами, Хранитель, — тихо сказал Кир, делая шаг вперёд и опуская руку на плечо Ольхора. — Мы пришли спасти то, что ещё можно спасти. Внизу, под твоими корнями, находится Шлюз Бездны.

Нам нужно спуститься вниз, на самое дно Сумрачной Бездны, чтобы найти Камертон Первого Порядка. Но без полной памяти девочки Ани, которая спит в этом дереве, шлюз не открыть.

Помоги нам разбудить её в последний раз.

Ольхор долго молчал, прислушиваясь к какому-то внутреннему, только ему одному слышному гулу умирающего Перводрева.

Снизу снова ударил Глушитель — на этот раз так сильно, что терраса под их ногами накренилась, а сверху с треском обрушилась тяжёлая, горящая ветвь, едва не задев плечо старика.

— Память Древней Девочки — это не просто книга, которую можно прочитать, Настройщик, — наконец тихо произнёс слепой. — Это её душа. И она очень устала бояться чёрного снега.

Чтобы разбудить её и открыть Шлюз, нам нужно объединить все три ветви: ту, что носит в себе Ильма, ту, что умирает в сердцевине этого ствола… и ту, что живёт в твоём спутнике. Но когда Шлюз откроется — Перводрево рухнет.

Оно отдаст все свои силы, чтобы запустить древний лифт, и угаснет навсегда. Готовы ли вы принять этот грех на свои души?

Старик помолчал и добавил тише, словно не для них, а для самого дерева:

— И не думай, Настройщик, что Белый Клир — просто злые люди. Варфоломей любил свою мать, а она ответила ему из корней, и он не простил ни ей, ни нам. Он хранит живых от того, от чего я не сумел уберечь своих. Я не вправе проклинать его. Но и уступать ему я не вправе.

Кир посмотрел на Ильму. Молодая хранительница, бледная, с бирюзовыми слёзными дорожками на щеках, медленно, но твёрдо кивнула.

— Мы готовы, дедушка, — сказала она. — Лучше пусть Перводрево отдаст свой последний свет, чтобы открыть дорогу вниз, чем его сожжёт и осквернит Белый Клир.

— Тогда держись за меня, Настройщик, — Ольхор протянул свою свободную левую руку, на ладони которой пульсировали обнажённые, сочащиеся соком нити мицелия. — И пусть твой Древний споёт ей свою последнюю колыбельную.

Кир глубоко вдохнул, превозмогая боль в ребре, и с силой сжал узловатую, горячую руку слепого Хранителя.

И в тот же миг бирюзовый свет Перводрева вспыхнул с такой неистовой, всепоглощающей силой, что реальный мир окончательно растворился, уступая место великому и страшному слиянию двух эпох над бездной Нижнего Мира.


ГЛАВА ПЯТАЯ
Сердце под корнями

Бирюзовая вспышка не ослепила глаза — она ударила изнутри, прямо по зрительным долям мозга, смывая обугленные своды Перводрева, едкий дым и грохот водопада.

Кир перестал чувствовать мокрый мох под коленями и стянутое хитиновым корсетом ребро.

На одно бесконечное, вывернутое наизнанку мгновение четыре разных сознания — слепой старик Ольхор, истекающая кровью Ильма, сам Кир и живущий в его висках Аркадий Воронцов — сплющились в единую точку света, проваливаясь сквозь клеточную память умирающего исполина к самому его основанию.

А потом под ногами вдруг оказалась тёплая, нагретая полуденным зноем деревянная доска старого причала.

Кир медленно разжал веки.

Над ним расстилалось бездонное, пронзительно-голубое небо конца двадцать первого века — чистое, без единого шрама расколотого Орбитального Кольца.

Пахло нагретой сосновой смолой, речной тиной и сладким клевером.

Внизу, лениво покачивая жёлтые кувшинки у берега, плескалась широкая, спокойная гладь Обского моря, а на пригорке за спиной стоял небольшой бревенчатый дом с верандой, увитой диким хмелем.

Это и был тот самый закрытый виртуальный сад, который восемьсот лет назад сплели из своих лучших воспоминаний Аркадий и Вера Воронцовы, чтобы спрятать в нём угасающее сознание дочери.

Но рай доживал последние минуты.

Горизонт на западе уже не был лазурным — он чернел и пузырился, как брошенная в печь фотобумага.

С каждой секундой, когда там, в реальном мире Среднего Яруса, осадные Глушители Белого Клира били инфразвуком по корням Перводрева, здесь, внутри информационной матрицы, по чистому небу пробегали гигантские зубчатые трещины.

Из этих трещин вместо дождя сыпался сухой чёрный пепел, и там, где он касался зелёной травы или воды, мир мгновенно распадался на серые, безжизненные геометрические многоугольники — пустые ячейки выжженной ДНК.

На самом краю деревянного причала, свесив босые ноги над исчезающей водой, сидела маленькая девочка в выцветшем жёлтом сарафане.

Рядом с ней на досках лежал старый игрушечный заяц, спаянный из серого олова, с одним отломанным ухом.

Кир хотел сделать шаг вперёд, но вдруг понял, что в этом пространстве у него больше нет собственного тела.

Плечи его сами собой ссутулились, шаг стал тяжёлым, стариковским, а на руках вместо грубых охотничьих шрамов и ремешков сбруи проступили синие старческие вены и белый манжет лабораторного халата.

Здесь, внутри дерева, вперёд шёл не тридцатидвухлетний следопыт со Среднего Яруса — по доскам причала шёл Аркадий Воронцов.

А сам Кир остался лишь безмолвным свидетелем в глубине его груди, чувствуя, как чужое отцовское сердце бьётся с такой отчаянной, разрывающей аорту силой, что вот-вот остановится.

Доски тихо скрипнули. Девочка вздрогнула и обернулась.

У неё были огромные, не по-детски серьёзные карие глаза — те самые глаза, которые Кир только что видел на лице раненой Ильмы, — и светлая прядка волос, прилипшая к веснушчатому лбу.

Увидев высокого, седого человека в белом халате, она не закричала и не удивилась. Только уголки её губ мелко-мелко задрожали, а оловянный заяц со стуком выпал из маленьких пальцев.

В сети корней время текло по-иному: снаружи для всего этого пройдут считанные удары сердца, а здесь им было отпущено столько, сколько умирающее дерево могло подарить, — так лес, прощаясь, растягивает последние мгновения.

— Ты долго шёл, папа, — тоненьким, звенящим голоском сказала она.

Она не бросилась к нему. Стояла на краю причала, прямая, сжав кулачки у подола сарафана, и в этой неподвижности было что-то совсем не детское.

— Я считала. Считаю до пяти, а потом начинаю сначала. Мама говорила, ты допишешь формулы и приедешь. Я посчитала много раз.

Аркадий Воронцов — человек, ворочавший судьбами континентов и переживший восемь веков посмертного ада в чужом черепе, — опустился перед ней на колени прямо на рассыпающиеся пеплом доски.

Кир, оставшийся безмолвным свидетелем в глубине чужой груди, почувствовал, как у старика дрожат руки. Он протянул их — и остановился на полпути, не смея коснуться.

— Анечка… Прости меня. Я нажал на ключ. Я думал, что сжигаю твой сад. Я думал, что убиваю тебя…

— Я знаю, — сказала Аня.

Он замер.

— Деревья всё рассказывают, папа. Корни слышат всё.

Я слышала, как ты нажал. — Она говорила ровно, по-детски серьёзно, и от этой ровности у Кира свело горло. — Было не страшно. Будто кто-то выключил свет в доме, а ты знаешь, что в соседней комнате ещё кто-то не спит.

Потом ничего не было. Потом пришла мама.

Она сказала: «Не бойся, это я». И закрыла ставни, чтобы я не видела.

— Вера… — выдохнул Аркадий.

— Мама закрыла ставни, и меня не выжгло. А тебе ничего не сказала. Она знала, что ты нажмёшь. Она знала, что ты выберешь их, а не нас. И ушла, чтобы тебе не пришлось.

Тут её голос впервые дрогнул, и сквозь восьмисотлетнюю ясность проступило что-то совсем другое — обида, чистая, семилетняя, не умеющая притворяться.

— Я не сержусь, что ты выбрал других людей. Мама объяснила бы, что так надо. Я сержусь, что ты не спросил меня. Хоть раз бы спросил: «Аня, а можно?» Я бы сказала «можно». Но ты не спросил. Ты был большой и решал.

Аркадий молчал. И Кир, стоя за его плечом, понял почему: любой ответ — «я не мог иначе», «ты была ребёнком», «я хотел как лучше» — оказался бы тем же самым.

Взрослым, который решает.

— Ты права, — сказал наконец Воронцов, и голос его был сух, как пепел на досках. — Я не спросил. Я не думал, что ты можешь ответить. Я не думал, что ты ещё там. Прости меня не за ключ, Аня. Прости за то, что я решил за тебя, будто ты не человек.

Девочка долго смотрела на него.

— Не знаю, смогу ли, — честно сказала она. — Я не знаю, как это — простить. Мама не успела объяснить. — Она шагнула ближе и осторожно, одним пальцем, коснулась седых волос на его виске. — Но я устала сердиться. Это тяжело — сердиться восемьсот лет.

И только тогда он обнял её.

Он прижал это невесомое, сотканное из света и древесного сока тельце к груди, зарылся лицом в пахнущие яблоками и солнцем волосы и зарыдал — страшно, глухо, захлёбываясь словами, которые копил триста тысяч ночей.

Кир чувствовал всё до последней судороги. Это было невыносимо: чужая вина восьмисотлетней давности сплавилась с его собственной десятилетней тоской по Тихону в один раскалённый ком.

Но он понимал и другое: это не было концом. Прощение, которого не заслуживают, не лечит — оно лишь разрешает начать.

И Аркадий, плача, не говорил, что ему стало легче.

— Не плачь, папа, — прошептала Аня. — Мне не было больно. Мне было только одиноко.

В этот миг мир вокруг причала содрогнулся от чудовищного удара.

Небо над Обским морем раскололось пополам с оглушительным стеклянным звоном.

Бревенчатый дом на пригорке, яблони и зелёная трава мгновенно обратились в серую пыль — в реальности осадные чаши Архикантора Варфоломея пробили внешнюю кору Перводрева.

От всего летнего сада остался только узкий пятачок деревянных мостков шириной в пять шагов, висящий посреди ревущей багровой пустоты.

Рядом с Киром и Аркадием из рассеивающегося тумана проступили две полупрозрачные фигуры: молодая Ильма, поддерживающая под руки древнего, но здесь, во сне дерева, зрячего Ольхора.

— Времени больше нет, Древний! — крикнул Ольхор, и его голос эхом прокатился по рушащейся пустоте.

Лицо старого Хранителя стремительно бледнело, покрываясь серыми трещинами, точно сохнущая глина — там, снаружи, его живое тело уже принимало на себя смертельный удар инфразвука. — Нижний корень перебит!

Я держу свод из последних сил! Забирай ключ у дитяти и уводи их обоих в Шлюз, иначе мы все осыплемся золой в Приток!

Аня в руках отца вдруг отстранилась.

Лицо её стало удивительно спокойным и взрослым — за восемь веков, проведённых в сплетении мировых корней, эта маленькая девочка видела сны миллионов деревьев и знала о Земле больше любого живущего человека.

Она наклонилась, подняла с досок своего оловянного зайца с отломанным ухом и вложила его прямо в ладонь Аркадия — которая одновременно была и ладонью Кира.

Но стоило пальцам сомкнуться на игрушке, как холодное олово в их сознании развернулось в сложнейшую, сияющую золотыми гранями трёхмерную схему: чертёж пятикилометровой геотермальной шахты, семизначный акустический код разблокировки титановых затворов и точный азимут на дне Сумрачной Бездны — туда, где у подножия Чёрных Курильщиков жил Мастер Первых Струн.

— Мама спрятала ключ в моём зайце, чтобы чужие дяди из Совета не нашли, — быстро прошептала Аня, а края её жёлтого сарафана уже начинали светиться прозрачным голубым сиянием, растворяясь в воздухе. — Папа, возьми меня с собой… в ту тёплую сестру с синими руками.

Но сначала скажи. Когда всё кончится — ты меня отпустишь?

По-настоящему? Мама говорила, что нельзя держать тех, кто должен уйти.

Я не хочу как те, в Саду. Я не хочу быть здесь вечно.

Аркадий открыл рот — и закрыл. Кир почувствовал, как в груди старика дёрнулось что-то, похожее на животный страх.

— Я не могу тебе этого обещать, — тихо сказал он. — Я не знаю, хватит ли мне сил.

Аня кивнула, без обиды, будто ждала этого.

Потом подняла глаза выше его плеча — туда, где стоял молчаливый, невидимый для неё свидетель, — и Кир с ужасом понял, что она смотрит прямо на него.

— Тогда пусть пообещает тот, чьими руками ты говоришь.

Нужно было ответить. Времени не оставалось, и Кир не знал, сумеет ли выполнить обещание, которое сам себе дать не мог.

Он подумал о Тихоне за стеклом и о том, что всю жизнь называл любовью то, что другие назвали бы упрямой хваткой.

— Обещаю, — сказал он голосом, который не был ни его, ни Аркадия.

«Ильма!.. — взмолился Аркадий, поворачиваясь к замершей рядом девушке. — Ты выдержишь полное ядро?! Если я переведу её всю в твой узел — она останется с тобой навсегда, до самого твоего последнего вздоха!»

Ильма побледнела. Кир, видевший всё глазами Аркадия, заметил, как дрогнули её пальцы: она боялась — не героически, а по-человечески, до дрожи.

Но шагнула к ребёнку по горящим доскам причала и протянула руки, испещрённые светящимися узорами мицелия:

— Иди ко мне, маленькая сестра. Пока бьётся моё сердце — твой сад будет цвести.

Девочка улыбнулась, шагнула в объятия молодой хранительницы и растаяла в ней мягкой бирюзовой вспышкой.

И в ту же секунду деревянный причал под их ногами разлетелся вдребезги.

Реальность вернулась с грубым, удушающим ударом под дых.

Кир очнулся на коленях посреди пылающей чаши Перводрева, судорожно кашляя от густого, чёрного дыма. Величественный живой собор над их головами рушился.

Ствол патриарха лесной сети раскололся сверху донизу с протяжным, похожим на предсмертный стон великана треском; из разверстых трещин в коре хлестал уже не целебный светящийся сок, а кипящая, выжженная инфразвуком смола.

Слепой Ольхор всё ещё сидел перед ними, но его руки, вросшие в древесину, почернели по самые локти.

Из ушей и незрячих глаз старика текла тёмная кровь — он намеренно замкнул все нервные узлы центральной чаши на своё собственное тело, работая живым громоотводом и поглощая разрушительную частоту осадных Глушителей, чтобы дать Киру и Ильме завершить слияние.

— Дедушка! — Ильма рванулась к нему, пытаясь выдернуть его обугленные ладони из кипящего камбия, но старик с неожиданной силой оттолкнул её прочь.

— Не смей разрывать круг, внучка! — прохрипел Ольхор, и в его окровавленном лице было столько грозного величия, что даже Кир невольно подался назад. — Я — последний корень этого Древа! Пока я дышу, свод над шахтой устоит!

Бегите вниз, в прикорневое дупло! Я открываю вам глотку земли!

Старик запрокинул седую голову к горящим небесам и издал последний, невероятно высокий, пронзительный гортанный звук.

От этого крика все оставшиеся в Перводреве бирюзовые капилляры разом вспыхнули ослепительным белым светом и устремились вниз, под землю, отдавая весь накопленный за века биоэлектрический заряд в одну точку под корнями.

Под ногами Кира и Ильмы глухо, тяжело вздрогнула гранитная скала острова.

В десяти шагах от них, на дне глубокого прикорневого дупла, вековые переплетения корней со скрежетом разошлись в стороны, обнажая идеально круглую, шестиметровую в поперечнике диафрагму из матового серого титана.

Древние сервоприводы, получив предсмертный электрический импульс Материнского Древа, с натужным гулом ожили: двенадцать массивных металлических лепестков шлюза сдвинулись с мёртвой точки, осыпая вековую ржавчину, и начали медленно раскрываться, выпуская наружу клубы ледяного, пахнущего серой и озоном фиолетового пара.

Шлюз Бездны был открыт.

— Вниз! Быстро! — Кир с трудом поднял Ильму на ноги, подхватил её под здоровую руку, и они, хромая и скользя, поползли по крутому, осыпающемуся горящими углями внутреннему скату дупла к раскрывающейся шахте.

Но стоило им скатиться на нижний каменный ярус под корнями, как сквозь пролом в обугленной внешней коре, со стороны захваченного центрального моста, внутрь дупла с сухим шелестом гравия ворвались три тени.

Базальтовые гончие роя.

Их пьезо-ядра в клиновидных башках горели яростным вишнёвым светом, а следом за зверями в проломе показались люди Белого Клира.

Впереди шёл брат Лавр, спустившийся к острову по захваченным нижним мостам, со своим раскачивающимся кварцевым кадилом на цепи, а за его спиной, в окружении четырёх телохранителей со свинцовыми щитами, медленно ступал по пеплу сам Архикантор Варфоломей.

Даже в багровом полумраке горящего дерева фигура настоятеля внушала ледяной, почти мистический ужас.

Высокий, костлявый старик в белоснежном плаще, на котором не было ни единого пятнышка сажи, двигался в абсолютной, мёртвой тишине.

У него не было ушных раковин — на их месте чернели гладкие свинцовые заплаты, впаянные прямо в височные кости, а из бритых теменных бугров торчали шесть тонких серебряных спиц, которые едва заметно дрожали, улавливая малейшее сотрясение камня, воздуха и человеческого пульса.

Варфоломей остановился в двадцати шагах от края открывающейся шахты, повернул голову точно в сторону Кира и Ильмы — и заговорил.

Голос глухого старика, никогда не слышавшего собственной речи, был совершенно плоским, лишённым интонаций, точно скрежет двух жерновов:

— Брат Лавр доложил, что упустил бродягу у купола, — сказал он. — Теперь я вижу, что он привёл меня к самому гнезду. Две чужие души в одном сосуде. И третья — в девчонке. Я слышу три пульса там, где должно быть два.

Он помолчал, и тонкие серебряные спицы на его темени едва заметно дрогнули.

Лавр, шагнув к плечу настоятеля, быстро и привычно выстукивал пальцами по его ладони слова Кира — так, как делают это люди, много лет прожившие рядом.

Кир понял, что Варфоломей слышит его только так. И понял ещё, что это даёт ему время.

Он не отвечал. Он медленно отступал к шахте, подталкивая перед собой Ильму, и ждал.

— Свод ещё держится, — сказал Варфоломей, будто прочитав его мысль: спицы улавливали живой ритм умирающего Ольхора. — У нас есть несколько вздохов. Я хочу, чтобы ты услышал меня, Древний.

Не потому, что надеюсь переубедить. Потому что я убиваю людей и хочу, чтобы они знали, за что.

Он говорил ровно, плоско, без единого повышения голоса.

— Я любил этот лес. В двенадцать лет я пошёл слушать корни: моя мать умерла от кровавой лихорадки, а говорили, что там мёртвые отвечают.

И она ответила. Её голос, её смех, её привычка звать меня воробьём.

Я пробыл там три дня, пока не понял, что она спрашивает об одном и том же. Каждый раз теми же словами.

Каждый раз с той же интонацией. Это была не она, Древний.

Это было то, что помнит, как она звучала. Лес не воскрешает.

Лес — зеркало, научившееся отвечать. Он отражает того, кто смотрит, и берёт взамен самое дорогое: способность скорбеть.

Тот, кто может в любую минуту услышать мёртвую мать, никогда не научится жить без неё. Я выжег себе уши раскалённым свинцом.

Это было самое тяжёлое и самое честное из всего, что я сделал.

— Посмотри на себя. Ты десять лет носишь в голове чужого старика, и он плачет твоими слезами.

Скажи, где кончается твоё горе и начинается его? Ты забываешь лицо живого брата, но помнишь вкус кофе, которого никогда не пил.

Это не союз, это замена, медленная, как проседание плиты. Через год, через пять Кир Верес станет Аркадием Воронцовым с чужим шрамом на скуле, и никто не оплачет Кира, потому что никто не заметит.

Ты видел Сады Забывшихся? Корневеды показывают их чужакам как святыни.

Там лежат люди, внутри которых восемьсот лет назад умерли другие. Их кормят с ложки.

Они зовут друг друга чужими именами. Тела живы — а их самих нет.

Скажи мне: это благо? Это любовь к предкам?

Скажи, и я, может быть, поверю.

— А девочка, которую ты прячешь в этой, — не живая. Она слепок, который отказывается умереть.

Ты хочешь унести её на дно, чтобы там — что? Хранить дальше?

Восемьсот лет мало? Восемь тысяч?

Кто отпустит их, если мы не отпустим? Я не убиваю память, Древний.

Я хочу, чтобы мёртвые умерли, а живые жили. Это самое страшное, что можно сделать с любовью.

И единственное, что ей нужно.

Он замолчал. Свинцовые заплаты на его висках не шевелились.

Но Лавр, перестав выстукивать, отвёл глаза.

Кир стоял уже у самого края шахты. Одна его ладонь лежала на холодном титановом ободе, и он слушал — не только Варфоломея, но и металл под пальцами.

— Если ты прав, — медленно сказал он, — то мой брат тоже должен остаться за стеклом. Для его же блага. Потому что я не отпущу его, и это, может быть, не любовь, а привычка.

Лавр, помедлив, выстукал ответ. Варфоломей чуть склонил голову.

— Именно.

— Я не знаю, как тебе ответить, — продолжал Кир тихо, потому что не хотел, чтобы голос выдал дрожь в руке. — Может, и правда у нас у всех течение, а не любовь.

Но ты называешь тишиной то, что сделал с собой, а потом решил то же самое за остальных.

Ты не спросил ни Корневедов, ни тех, чьи Сады сжёг, ни девочку. — Он вспомнил причал и тоненький голос: «Ты был большой и решал». — Я не могу тебя переубедить. Я знаю только, что не хочу решать за неё.

Лавр выстукал и это. Лицо Варфоломея не изменилось.

— Значит, ты выбрал, а не понял, — сказал Архикантор. — Это хуже зла. Это слабость. Убейте носителей. Шахту залить жидким базальтом.

Три каменные гончие одновременно припали к земле для прыжка, а брат Лавр с размаху закрутил над головой цепь своего инфразвукового кадила.

Внутри шахты, на стальных направляющих рельсах, уходящих вертикально вниз в бездонную фиолетовую мглу, висела круглая грузовая клеть геотермального подъёмника — массивная платформа из бронированного стекла и титана, покрытая вековой изморозью.

Но её магнитные замки всё ещё были заблокированы: чтобы сорвать клеть с верхнего стопора и закрыть за собой броневую крышку шлюза, требовалось ввести тот самый семизначный акустический код, который секунду назад передала им Аня.

— Прыгай в клеть! — крикнул Кир, вталкивая Ильму через титановый обод на решётчатый пол платформы, а сам развернулся на самом краю пропасти лицом к несущимся на него каменным тварям.

«Код — аккорд, — торопливо заговорил Воронцов; теперь, когда старик обрёл хотя бы тень прощения, его разум работал с пугающей ясностью. — Соль-минорное трезвучие с наложенной четвёртой гармоникой.

Ты бьёшь по кольцу, Ильма поёт верхнюю ноту голосом Ани. Я проверил расчёт трижды, пока Варфоломей говорил!»

— Ильма! — не оборачиваясь, заорал Кир, когда первая базальтовая гончая уже взметнулась в воздух в четырёх локтях от его груди, разинув пасть из острых слюдяных игл. — Пой верхнюю ноту зайца! Сейчас!

Он опустился на одно колено у самого края шахты и с силой, от которой треснула кожа на перебинтованной ладони, обрушил раздвоенное остриё камертона на титановое кольцо — ровно так, как велел Воронцов.

Кольцо ответило глухим больным гулом, как треснувший колокол. Ни искры, ни поля.

Из глубины клети взвился чистый звонкий голос Ильмы — и вошёл в этот гул, как нож в мокрый песок: не сплёлся, а увяз.

В тот же миг первая гончая сбила Кира с ног.

Четыреста килограммов раскалённого базальта ударили его в грудь, вышибив остатки воздуха; слюдяные клыки сомкнулись на левом предплечье — на той самой руке, что и без того не слушалась.

Кир задохнулся, увидел над собой вишнёвые пьезо-ядра и пасть из острых игл и понял, что это конец, если сейчас что-нибудь не изменится.

— Расчёт верен, — яростно, захлёбываясь, повторял Воронцов. — Я считал по чертежам! Кольцо должно звучать! Кир, это невозможно!

— Для кольца с твоего чертежа, — прохрипел Кир сквозь зубы, лёжа под каменной тушей. — А ему восемьсот лет, Аркадий. Металл садится, как труба в органе, когда в неё годами подтекает влага. Оно ниже. На четверть тона. Слышишь?

Он слышал это всё время, пока говорил Варфоломей, — как слышат фальшь в знакомой песне, не сразу понимая, откуда она.

Ладонь, лежавшая на титановом ободе, чувствовала это дрожью: лишняя тяжесть в самом низу звука, едва заметная, как хромота.

Никто, кроме Настройщика, не мог бы этого уловить, и никакой чертёж не мог бы этого предсказать.

Правой рукой, из последних сил, он дотянулся до кольца и ударил камертоном — не там, где указывал Воронцов, а ниже, на четверть тона.

— Ильма! Ниже! На четверть!

Слушательнице не понадобилось объяснений. Она опустила свою ноту, не потеряв ни звонкости, ни высоты.

Металл взревел чистым, могучим баритоном, а из-за спины Кира, из глубины грузовой клети, взвился чистый, пронзительно-звонкий девичий голос — Ильма и живущая в ней душа семилетней Ани взяли немыслимо высокую, хрустальную ноту на самом пределе человеческого слуха.

Две звуковые волны — мужской удар металла и женский голос — сплелись в воздухе над шахтой в идеальный гармонический узел.

Титановое кольцо под руками Кира вспыхнуло ослепительной дугой голубой плазмы.

Древняя автоматика Шлюза Бездны узнала хозяйский ключ Сектора Ноль. Из пазов кольца мгновенно вырвалось мощное куполообразное магнитное поле герметизации.

Оно сбросило с Кира гончую, придавившую его к камню: управляющий контур зверя замкнуло, и четырёхсоткилограммовая туша взорвалась в воздухе тучей раскалённого щебня и серой пыли, оставив на груди Кира лишь рваные следы когтей.

Две другие, налетев на невидимую стену, с воем отпрянули назад.

Даже глухой Архикантор Варфоломей в глубине дупла шатнулся, схватившись обеими руками за голову: идеальный гармонический аккорд ударил по его серебряным спицам в черепе с такой силой, что из-под свинцовых заплат на его висках брызнула кровь, и старик в белом плаще рухнул на одно колено.

— Мальчик, не надо! — крикнул Лавр, и в этом крике было больше отчаяния, чем в любом приказе: он видел перед собой Марфу, уходящую под лёд. Но рука его уже сама метнула шестигранное кварцевое кадило на цепи, словно кистень, прямо в грудь Кира.

Тяжёлый снаряд с вращающимся внутри осмиевым ядром пробил слабеющую магнитную завесу и глухо ударил Кира по касательной в левое плечо.

Плечо вышибло из сустава с тошнотворным щелчком, но сама сила этого удара сыграла беглецу на руку: Кира оторвало от каменного края и швырнуло спиной назад, прямо через титановый обод на пол грузовой клети, к ногам Ильмы.

В ту же секунду сверху, с высоты сорока локтей, донёсся оглушительный, похожий на обвал целой горы грохот.

Слепой Хранитель Ольхор испустил последний вздох, и гигантский свод Перводрева окончательно рухнул внутрь дупла.

Сотни тонн пылающей вековой древесины, камней и раскалённой смолы лавиной понеслись вниз, погребая под собой и прикорневой зал, и отступающих в ужасе бойцов Белого Клира.

Последнее, что увидел Кир, лёжа на спине на решётчатом полу клети, — это как двенадцать титановых лепестков верхней диафрагмы с грохотом захлопнулись прямо перед падающей стеной огня, отсекая умирающий верхний мир герметичным замком.

Магнитные тормоза под платформой со свистом разомкнулись.

Грузовая клеть вздрогнула и сорвалась вниз по вертикальным рельсам — в непроглядную, пятитысячеметровую черноту земной коры, туда, где под вечным покровом фиолетового тумана ждала своего часа Сумрачная Бездна.

Некоторое время в клети не было слышно ничего, кроме свиста ветра в направляющих и их дыхания.

— Дай плечо, — сказала Ильма. Она подползла к Киру по решётчатому полу, и в синеватом свете пробегающих по шахте огней он увидел, что она едва держится на ногах. — Будет хуже, чем у Клира.

— Я и не думал, что бывает хуже, — пробормотал он, и она рывком вправила сустав, упёршись коленом ему под мышку. Кир закричал, а потом долго лежал, глядя в темноту и слушая, как в висках колотится кровь.

«Она простила меня, — сказал Воронцов в глубине его сознания, так тихо, будто боялся разбудить кого-то. — Нет. Не простила. Она устала сердиться. Это другое. Я не знаю, что мне с этим делать».

— Я обещал ей, — сказал Кир. — Что мы её отпустим. Я не знал, как выполню это, когда говорил.

«Знаю. Поэтому она это у тебя и попросила».

Ильма сидела, обхватив колени, и не смотрела ни на кого.

Её глаза светились ровным тихим бирюзовым светом, и в этом свете Кир на мгновение увидел на её лице чужое выражение — сосредоточенное, старательное, детское, — которое тут же исчезло.

— Она спит, — сказала Ильма. — Я слышу, как она дышит. Она боится темноты, но не так, как раньше.

Больше никто не говорил.

Клеть падала сквозь толщу земной коры, и впереди были пять километров темноты, разговор, которого не хотел начинать ни один из троих, и дно мира, где ждал Камертон.


ГЛАВА ШЕСТАЯ
Четверть тона ниже

Клеть перестала падать свободно где-то на второй тысяче локтей.

Древние магнитные уловители в стенах шахты, просыпаясь один за другим от индукционного тока самой летящей платформы, начали придерживать её — сперва робкими, тягучими толчками, от которых решётчатый пол уходил из-под спины, а затем ровным, густым гудением.

Свист рассекаемого воздуха стих.

Теперь они опускались со скоростью тяжёлого колодезного ведра, и в этой внезапной размеренности стало слышно, как за бронированным стеклом в черноте базальта сочится грунтовая вода и как тяжело, с коротким всхлипом в конце каждого выдоха, дышит в углу Ильма.

Кир лежал, прижав вправленную левую руку к груди, как пеленают младенца. Плечо после рывка Ильмы горело тупым, разлившимся до самой ключицы жаром, но хуже было с левым боком.

Десять часов, отпущенных анестетикам «Асклепия» в бункере, давно вышли.

Бляшка затвердевшего грибного хитина под кожей треснула ещё наверху, когда он висел на правом локте над водопадом, и теперь при каждом толчке клети её острые, сухие края сходились и расходились, прищемляя живое мясо.

Он не стонал только потому, что знал: стоит подать голос, и в тесной тишине клети придётся говорить о другом. О том, о чём все трое молчали с первой секунды падения.

Воздух с каждой сотней саженей менялся.

Он становился плотнее, теплее и горчил на губах — так пахнет в глубоких штольнях, куда снизу, из разломов земной коры, поддавливает тяжёлый газ Сумрачной Бездны.

Даже звук собственного дыхания здесь начинал звучать иначе: глуше и чуть ниже обычного, словно сама атмосфера на дне старого океана не любила высоких нот.

— Ты знала его сына? — негромко спросил Кир в темноту.

Ильма не сразу подняла голову от колен.

Тусклые синие прожилки на её запястьях светились в темноте ровно, почти сонно, но пальцы беспрестанно теребили край пустой кожаной люльки, которую она так и не отстегнула от пояса.

— Чьего? — спросила она, хотя прекрасно поняла, о ком речь.

— Того загонщика на карнизе. Макара. Он перед тем, как корень лопнул, сказал: «Мой Ивашка у вас в Саду, в Притоке». Сказал — три года звал его дяденькой.

Ильма замолчала. За мутным стеклом клети медленно проплыла выбитая в скале цифра «2400», тронутая зелёной плесенью старого люминофора.

— У нас в Нижнем Саду было тридцать четыре человека, Кир, — сказала она наконец тихо и очень буднично, без той лесной торжественности, с какой говорила наверху. — Мы не зовём их прежними именами, чтобы не бередить корни.

Был там один мальчик с верховьев, лет двенадцати. Пришёл к воде позапрошлой весной — пил из ключа у старого корня, где после грозы пробило жилу, и наглотался живой взвеси.

Когда мы его нашли, в нём уже сидел какой-то старый звездочёт из Эпохи Гордыни.

Мальчик целыми днями чертил углём на бересте круги, плакал оттого, что у него руки маленькие и пальцы не достают до каких-то клавиш, и просил отвезти его в город Пулково.

Она сглотнула и потёрла ладонью лоб — быстрым, непривычным для неё жестом, будто сгоняя паутину.

— Мы его кормили с ложки, как Варфоломей и сказал. Меняли под ним сухую траву.

Дед говорил, что нельзя гасить сосуд, в котором горит древний свет. А по вечерам, когда звездочёт внутри него засыпал, мальчик на несколько минут просыпался сам.

Он не помнил ни матери, ни деревни — только смотрел на свои руки, измазанные углём, и спрашивал меня: «Тётенька, я завтра вырасту или так и останусь?» — Голос Ильмы дрогнул, но она удержала его. — Сегодня утром, когда Клир ударил первыми чашами по нижнему мосту, свод над Садом обрушился.

Так что, может, Макар и прав был. Может, им теперь обоим легче.

Кир закрыл глаза. Перед ним снова встало широкое, небритое лицо загонщика с белыми от напряжения глазами над бездной и шершавая мокрая перевязь, выскользнувшая из пальцев.

На поясе у Кира до сих пор был затянут ремень Макара — чужая кожа холодила поясницу сквозь рваную рубаху.

«Не начинай, Кир, — еле слышно, из самой глубины висков прошептал Аркадий Воронцов.

Старик с самого начала спуска почти не подавал голоса, забившись в самый дальний угол их общего сознания, как побитая собака в подполье. — Я знаю, к чему ты ведёшь. Ты хочешь спросить, чем моя Аня лучше того звездочёта из Пулково».

— Я не тебя спрашиваю, Аркадий, — вслух ответил Кир, не открывая глаз. — С тобой мы ещё в трубе всё выяснили: ты бы и во второй раз ключ повернул. Я её спрашиваю.

Он повернул голову к Ильме.

— Ты там, на середине каната, сказала, что боишься однажды утром проснуться и не найти себя. Тогда в тебе была только десятая доля. Теперь в тебе всё ядро. Скажи прямо, без дедовых сказок: сколько в тебе сейчас осталось Ильмы?

Девушка посмотрела на него. В полумраке клети её глаза с тонким бирюзовым ободком вокруг зрачков казались двумя колодцами, на дне которых стояла чужая вода.

— Пока — вся, — медленно произнесла она, прислушиваясь к себе так, как прислушиваются к неровному стуку сердца. — Она сейчас тихая, Кир. Свернулась калачиком где-то под грудью, как котёнок на тёплой печке, и спит.

Она ведь тоже вымоталась за сегодня.

Но… — Ильма подняла правую руку и посмотрела на свои перепачканные смолой пальцы. — Когда ты сейчас спросил про мальчика из Сада, я хотела потереть лоб тыльной стороной ладони, как делала моя мать, когда месила тесто.

А потёрла двумя пальцами у переносицы, будто поправляю очки. У нас в роду никто никогда не носил очков, Кир.

Это её жест. Мамин или папин, который она запомнила.

Внутри черепа Кира Воронцов коротко, беззвучно задохнулся: «Верин… Вера всегда так делала, когда уставала у микроскопа…»

— Она не хочет меня теснить, — тихо добавила Ильма, опуская руку. — Я это чувствую. Она хорошая девочка.

Просто она слишком большая для одной головы, Кир. В ней восемьсот лет снов всего леса.

Даже когда она спит, её сны понемногу просачиваются сквозь перегородку, как вода сквозь глиняный кувшин. Если мы пробудем так месяц или год… кувшин просто промокнет насквозь.

— Не пробудем, — твёрдо сказал Кир. — Ты слышала, что я ей обещал на причале.

«Кир, замолчи! — вдруг с прежней, почти безумной яростью рванулся в сознании Воронцов, и у Кира от этого мысленного крика заломило затылок. — Ты не понимаешь, о чём говоришь!

Ты дал слово в горячке, чтобы она отдала нам код от шлюза! Что значит „отпустить“?!

Это квантовая матрица, вплетённая в живой мицелий! У неё нет кнопки выключения!

Единственный способ полностью стереть ядро из носителя, не убив самого носителя, — это акустическое обнуление на чистой частоте Первичного Камертона! Того самого, за которым мы спускаемся!»

Кир усмехнулся одними уголками запёкшихся губ:

— Вот видишь, как удачно, старик. Значит, нам даже искать ничего лишнего не придётся. Один удар Камертона — чтобы снять купол с Тихона. И второй — чтобы отпустить твою дочь.

«Ты убьёшь её! — в голосе мёртвого архитектора прорезался такой неподдельный, животный ужас, какого Кир не слышал от него даже под кадилом брата Лавра. — Пойми же ты, каменная твоя башка: пока её слепок живёт в Ильме или в корнях — моя Аня существует!

Она помнит маму, помнит солнце, помнит свой сарафан! Если ты ударишь по узлу Первичным Камертоном в режиме сброса, матрица распадётся на белый шум!

Её не станет совсем, нигде во Вселенной! Ни в лесу, ни на небе, ни в памяти!

Я восемьсот лет горел в аду от мысли, что нажал тот ключ, я только сегодня утром узнал, что она жива, — и ты хочешь, чтобы я своими руками помог тебе стереть её во второй раз?! Навсегда?!»

— Она сама этого попросила, Аркадий, — глухо сказал Кир, и каждое слово давалось ему так тяжело, словно он ворочал жернова. — Она сказала: «Я не хочу быть здесь вечно. Я устала».

А ты и сейчас делаешь то же самое, за что просил у неё прощения полчаса назад: ты большой, и ты опять за неё решаешь. Потому что тебе страшно остаться одному.

Воронцов осёкся на полуслове. Но он не сдался — он сделал то, чего никогда прежде не делал в спорах с Киром: ударил в самое больное, незащищённое место самого следопыта.

«А ты, праведник? — ядовито, с дрожью прошептал старик. — Ты у Тихона спросил, хочет ли он выходить из своего янтаря в этот мир?! Ему там десять лет, Кир!

Для него прошла одна секунда с того утра, как вы вышли из дому! Там ещё жива ваша мать, которая умерла от тоски через три зимы после вашей пропажи!

Там ещё стоит ваш дом в Каньоне, который давно разобрали на камень!

Ты выдернешь десятилетнего мальчишку в чужой, выжженный мир, к тридцатидвухлетнему калеке с седыми висками, скажешь ему, что матери больше нет, дома нет, а за вами по пятам идут Усмирители со свинцовыми клевцами!

Ты о нём думаешь, когда ползёшь за этим Камертоном со сломанными рёбрами, — или о себе, потому что тебе десять лет тошно смотреть в его глаза за стеклом?!»

Кир дёрнулся так, словно его ударили кнутом по лицу, и тут же зашипел от острой, режущей боли под левой лопаткой — треснувший хитиновый корсет впился в мышцу.

Он ничего не ответил Воронцову. Потому что крыть было нечем.

Варфоломей наверху сказал правду. И старик в голове сказал правду.

Все они — и мёртвый учёный, цепляющийся за тень дочери, и слепой Ольхор, кормивший с ложки безумцев в Саду, и брат Лавр с Чашей Обнуления, и сам Кир со своим упрямством у купола — все они тащили любимых людей сквозь муку только ради того, чтобы не оставаться наедине со своей виной.

— Замолчите вы оба, — вдруг тихо сказала Ильма.

Кир поднял на неё тяжёлый взгляд.

Девушка больше не сидела в углу — она, прихрамывая на перетянутую ногу, перебралась по решётчатому настилу к нему и опустилась рядом, привалившись плечом к его здоровому правому плечу.

От неё пахло дымом погибшего Перводрева, речной тиной и горьким подорожником.

— Я не слышу слов твоего старика, Кир Верес, — сказала она, глядя перед собой в тёмное стекло шахты, — но я вижу по твоему лицу, как вы друг друга грызёте. Вы спорите о нас с Аней так, будто мы уже умерли, а вы делите наследство.

Никто никого сегодня стирать не будет. До дна ещё три тысячи локтей, и до твоего купола — полмира обратной дороги.

Дай нам сначала просто дойти. А когда найдём этот ваш Камертон — тогда мы с маленькой сестрой сами решим, кому спать, а кому жить.

Без тебя, без твоего старика и без глухого Варфоломея.

Она осторожно, чтобы не задеть вывихнутый сустав, положила свою прохладную ладонь поверх его изрезанной, замотанной в грязную тряпицу правой руки.

— А про брата твоего он зря говорит, — добавила она чуть тише. — Любой живой человек лучше плачет на пепелище, чем сто лет стоит камнем в чужом вчера. Вытаскивай его, и никого не слушай.

Внизу, под платформой, вдруг протяжно, басовито загудело.

Это не была поломка.

Ровный чёрный ствол базальтовой шахты за стеклом оборвался, расступившись в стороны, и клеть вывалилась из каменного горла континентальной плиты в открытое, безбрежное пространство.

Кир, морщась от боли в боку, подтянулся к смотровому окну.

Они висели на высоте полутора тысяч локтей над дном мира. Здесь, под гигантским козырьком материковой скалы, начинался Верхний Слой Сумрачной Бездны.

Никакого неба над головой больше не существовало — только бесконечный, уходящий во все стороны каменный потолок континентального шельфа, с которого, как застывшие каменные водопады, свисали исполинские сталактиты.

А внизу, от самого горизонта до горизонта, клубилось, дышало и медленно перекатывалось тяжёлыми фиолетово-сизыми валами мёртвое море сверхплотного придонного тумана.

Сквозь эту густую, светящуюся изнутри тусклым фосфором пелену кое-где пробивались багровые, пульсирующие пятна света — это на самой глубине, у бывшего океанского ложа, дышали геотермальные разломы и Чёрные Курильщики, вокруг которых восемь веков назад строили свои кузни Мастера Первых Струн.

Но сама шахта подъёмника не шла дальше в пустоту по воздуху — её стальные направляющие рельсы опирались на титаническую, сложенную из циклопических блоков диорита и скреплённую поющей глиной Башню Уравнивания, которую люди древности возвели в расщелине берегового уступа, а потомки из племени Глубинников веками надстраивали и латали.

И прямо под клетью, в ста саженях ниже, рельсы уходили в круглый приёмный колодец верхнего бастиона этой башни — так называемый Кессон Первого Вдоха.

«Барометрический шлюз… — тихо, уже без прежней злобы, отозвался в голове Воронцов, разглядывая приближающиеся каменные своды башни. — Дальше открытая клеть не пойдёт, Кир.

На дне Бездны давление воздуха почти втрое выше, чем на Террасах, а средний слой тумана насыщен сероводородом и тяжёлыми спорами хемосинтеза.

Если спуститься туда без перестройки лёгких и без дыхательных фильтров — у вас обоих полопаются альвеолы и свернётся кровь за десять минут. Нам придётся выйти в Кессоне».

— Там есть люди? — спросил Кир, глядя, как внизу, на каменных галереях вокруг приёмного колодца, в фиолетовых сумерках горят редкие, странные светильники — стеклянные шары, наполненные живыми светящимися бактериями.

— Раньше там стояли стражи Перехода из нижних кланов, — ответила Ильма, тоже всматриваясь вниз сквозь мутное стекло. — Дед говорил, они ни за Клир, ни за Лес. Они берут плату за воздух и за спуск через среднюю муть.

Только чем мы им заплатим, Кир? У нас ни меди, ни соли, ни чистого зерна.

Клеть с протяжным шипением вошла в каменное горло Кессона, магнитные тормоза в последний раз мягко сжали направляющие, и платформа с глухим стуком села на массивные чугунные упоры.

Тяжёлые створки шлюзовой галереи за окном были закрыты, но по ту сторону круглого смотрового иллюминатора в толстой железной двери уже стоял человек в длинном, побрызганном жиром кожаном фартуке поверх стёганой куртки и с медной дыхательной маской, сдвинутой на лоб.

В руке он держал тяжёлый разводной ключ, каким отворачивают вентили паровых котлов, и спокойно, без всякого удивления рассматривал сквозь толстое стекло двух окровавленных, измазанных в саже пришельцев, свалившихся к нему с горящего верхнего мира.

Кир опёрся здоровой рукой о поручень, достал из-за пояса свой бериллиевый камертон — единственное богатство, которое у него оставалось, кроме чужой памяти и данного ребёнку слова, — и негромко постучал металлом по бронестеклу.

Спуск кончился. Начиналось дно.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Плата за первый вдох

Человек по ту сторону круглого смотрового стекла не спешил отпирать засов.

Он долго, прищурив один глаз, разглядывал сперва бериллиевый камертон в руке Кира, затем его перебинтованные окровавленным тряпьём пальцы, свинцовую перевязь загонщика на поясе и наконец — сидящую на полу Ильму, чьи косы были белы от каменной пыли и пепла сгоревшего Перводрева.

В этом взгляде не было ни страха, ни жалости, ни даже особого любопытства — так старый паромщик на зимней реке смотрит на запоздалых путников, прикидывая, дотянут ли они до того берега или помрут посреди переправы и прибавят ему лишней возни.

Потом он отступил от окошка, навалился плечом на чугунное колесо стопора и трижды провернул его со скрежетом, от которого у Кира заныли зубы.

Прежде чем отворилась дверь, в потолке приёмного колодца с глухим хлопком сомкнулась верхняя отсечная заслонка, отрезая клеть от пятикилометрового ствола шахты.

Из медных раструбов в стенах со свистом ударили струи густого, тёплого пара.

Кир инстинктивно прикрыл лицо здоровой рукой, но пар не обжигал.

Он был тяжёлым, влажным и пах так, как никогда не пахло на сухих ветрах Среднего Яруса: варёной солью, старым железом, тухлым болотным илом и ещё чем-то живым, терпким, похожим на запах раздавленной раковины.

— Не зажимай нос, парень! — глухо, будто из бочки, крикнул человек за дверью сквозь шипение труб. — И девке не давай зажимать! Глотайте ртом, часто, как собака на жаре, и сглатывайте слюну, иначе перепонки в ушах вдавит внутрь! Я вам пока только полторы меры даю, для затравки!

Воздух в клети стремительно густел.

Уже через минуту Киру показалось, что на грудь ему положили мешок с мокрым песком.

Давление росло: в ушах сперва заложило, будто под водой, затем в правой ушной раковине больно, с сухим треском щёлкнуло, а под кожей левого бока — там, где между треснувшим ребром и хитиновой бляшкой «Асклепия» оставались мельчайшие пузырьки воздуха, — началось такое лютое, распирающее жжение, что Кир согнулся пополам и опёрся лбом о холодный титановый поручень.

Рядом тихо застонала Ильма. Она сидела, зажав ладонями оба уха, и часто, судорожно глотала воздух побелевшими губами.

Из её ноздрей, не выдержавших резкого перепада барометрического столба, снова тонкой струйкой потекла тёмная кровь.

«Расслабь грудную клетку, Кир… — голос Аркадия Воронцова в голове прозвучал глухо и непривычно близко, словно возросшее давление сплющило и его мысленное пространство. — Не сопротивляйся вдоху.

На этой отметке парциальное давление кислорода выше почти вдвое. Твоей крови сейчас нужно меньше вдохов, чем ты привык на поверхности.

Дыши редко и мелко — пощади плевру».

Кир послушался. Он перестал хватать густой воздух полной грудью и перешёл на короткое, поверхностное дыхание.

Голова тут же пошла кругом от избытка кислорода — перед глазами поплыли ленивые золотистые мушки, а в кончиках пальцев разлилось странное, почти пьяное тепло.

Шипение в трубах оборвалось. Чугунные засовы лязгнули ещё раз, и круглая бронированная дверь медленно отвалилась наружу, впуская в клеть жёлтый свет бактериальных ламп.

На пороге стоял коренастый старик ростом едва по плечо Киру, но такой широкой, бочкообразной грудной клетки, словно под стёганой курткой и промасленным кожаным фартуком он носил дубовый бочонок.

Лицо его, дублёное и серое, как подошва старого сапога, было сплошь изрезано глубокими складками, а в уголках глаз и у крыльев широкого носа въелась намертво жёлтая серная пыльца Бездны.

Левый глаз старика затянуло мутным бельмом, зато правый — маленький, чёрный и удивительно зоркий — смотрел поверх медной дыхательной маски, сдвинутой на бугристый лоб, с угрюмой хозяйской основательностью.

— Вылезайте, верхотурские, — сказал он голосом, который в плотном воздухе Кессона звучал низко и гулко, точно удар деревянной колотушки по пустой бочке. — Живее. Нечего мне казённое тепло в шахту стравливать.

Кир первым переступил через высокий железный комингс двери, морщась от каждого движения, и протянул здоровую правую руку Ильме.

Девушка попыталась опереться на раненую ногу, но колено её подломилось; если бы Кир не перехватил её за пояс и не прижал к своему правому боку, она бы упала лицом на чугунные плиты настила.

Старик окинул взглядом бурое пятно, расползающееся по повязке на её бедре, потом посмотрел на серые хлопья древесного пепла на плечах Кира и сплюнул себе под сапоги.

— Из Притока, значит, — без вопроса, утвердительно прогудел он, запирая за ними дверь клети и накидывая на крюк тяжёлую цепь. — То-то я с утра слушаю по трубам: гудит наверху камень, будто сто колоколов разом в землю бьют.

А полчаса назад по вентиляционному стволу потянуло горелой смолой. Что, свалили-таки белорясые вашу великую деревяшку?

— Свалили, — глухо ответил Кир.

Он ждал, что старик перекрестится знаком Тишины или, наоборот, проклянёт Усмирителей, но смотритель шлюза только досадливо крякнул и вытер руки ветошью.

— Восемьсот лет стояла, никому не мешала, а тут за одно утро управились, — проворчал он, направляясь по узкой сводчатой галерее вглубь бастиона и знаком веля им идти следом. — Теперь вся верхняя труха и сажа через водосбросы к нам в Среднюю Муть полетит.

Фильтры на третьем ярусе опять забьёт смолой, а чистить кому? Калине чистить.

Наверху всё делят, чья душа праведнее — то ли та, что в бревне сидит, то ли та, что свинцом залита, — а как трубу прорвёт или клапан заклинит, так ни святош, ни лесников с огнём не сыщешь.

Это равнодушие человека, для которого гибель тысячелетнего Перводрева и смерть слепого Ольхора означали только лишнюю грязь в вентиляционных решётках, резануло Кира сильнее любой враждебности.

Он почувствовал, как пальцы Ильмы на его рукаве сжались в кулак, но девушка промолчала, низко опустив голову.

Галерея вывела их в просторную круглую камеру, вырубленную в теле диоритовой скалы, — Кессон Первого Вдоха.

Посреди помещения гудела невысокая чугунная печь, питаемая природным газом из глубинной трещины; на ней в плоском медном тазу кипела густая тёмная вода с плавающими в ней бурыми водорослями хемосинтеза, наполняя комнату тяжёлым, лекарственным паром.

Вдоль стен тянулись грубые деревянные нары, застеленные шкурами каких-то безволосых, морщинистых существ, а на крючьях висели десятки медных респираторов с длинными гофрированными хоботами и кожаными мешками заплечных фильтров.

— Сажай девку к огню, — распорядился Калина, кивая на нары у печи. — Сюда в полную силу давить не буду, подержу часа четыре на полутора мерах, пока у вас кровь не привыкнет и азот по жилам не разойдётся.

А то спущу сразу на дно — вас там баро-корчей скрючит так, что ломом не разогнёшь.

Кир осторожно усадил Ильму на жёсткую шкуру, снял с плеча свою тощую суму и повернулся к смотрителю.

Он вынул из-за пояса бериллиевый камертон и положил его на грубый верстак рядом с тисками и разводными ключами.

— У нас нет ни серебра, ни верхнего хлеба, хозяин, — прямо сказал Кир. — Нам нужно переждать уравнивание, перевязать раны, получить две маски с живой губкой и спуститься на цепной люльке до самого ложа, к Чёрным Курильщикам.

Вот всё, что есть. Бериллий старого литья с кварцевой жилой.

В Каньоне Семи Ветров за такой инструмент дают двух вьючных шагоходов и мешок соли впридачу.

Калина подошёл к верстаку.

Своей короткой, изуродованной старыми ожогами и мозолями пятернёй он взял камертон, поднёс к единственному зрячему глазу, а затем легко, почти небрежно щёлкнул ногтем большого пальца по левому зубцу.

В плотном, густом воздухе Кессона бериллий запел не так, как на поверхности: звук вышел удивительно долгим, бархатным и тягучим, словно металл опустили в тёплое масло.

Старик послушал звон, наклонив голову набок, а потом молча взял инструмент за раздвоенное остриё и бросил обратно на колени Киру.

— Спрячь в ножны, мастер, — буркнул он. — Я старый, да ещё из ума не выжил — у Настройщика последнюю вилку забирать.

На дне без своего голоса ты не пройдёшь и трёх вёрст: тебя там первая же слепая жужелица в каменном мешке сожрёт вместе с сапогами. А мёртвые жильцы через мой шлюз обратно не ходят — примета плохая.

— Чем же я тебе заплачу? — нахмурился Кир, не трогая лежащий на коленях металл. — На слово поверишь?

— На слово у нас в Бездне только покойникам верят, да и те по весне всплывают, — усмехнулся Калина одним углом рта, подцепляя железным черпаком кипящее варево из медного таза и наливая его в две глиняные плошки. — Запах от этого отвара паскудный, зато кровь разжижает и серу из лёгких гонит.

Пейте оба до дна. А плата с тебя, парень, будет по твоему ремеслу.

Старик поставил дымящиеся плошки на лавку и ткнул заскорузлым пальцем куда-то вниз, под чугунные плиты пола.

— Третьего дня, когда на дне тряхнуло хребет и под вашим деревом открылась верхняя заслонка, у меня на нижней галерее повело Главную Мембрану.

Ту самую, из серого камня-певуна, что держит Среднюю Муть и не пускает ядовитый туман в грузовой колодец. Старики из вашей касты настраивали её лет сорок назад, да с тех пор никто с верховьев не спускался — все воюют.

По камню пошла фальшивая рябь. Материя на левом краю рассыпается в песок, сквозь щели уже травит сероводородом.

К вечеру пломбу сорвёт совсем, и тогда весь нижний посад у Курильщиков накроет жёлтым облаком.

Калина пристально посмотрел своим единственным чёрным глазом в серое от боли и усталости лицо Кира:

— Сведёшь мне мембрану обратно в монолит — дам вам обоим лучшие жаберные маски из офицерского запаса, мешок сушёного хряща на дорогу и спущу на большой цепи до самого дна. Не сведёшь — ну, стало быть, вместе тут к утру и задохнёмся. Справедливый торг?

Кир посмотрел на свою распухшую левую руку, прижатую к груди, потом на камертон.

Настраивать многотонную клейтронную мембрану в плотном газе, где скорость звука совсем иная, чем в разрежённом воздухе каньонов, с одной рабочей рукой и треснувшим ребром — задача была почти безнадёжная.

— Дай мне два часа, чтобы кровь улеглась, — сказал Кир, беря здоровой рукой горячую глиняную плошку. — И чистую тряпицу для её ноги.

— Два часа у тебя есть, пока я давление до двух мер догоню, — кивнул Калина, снимая со стены моток серого прокипячённого холста и банку с какой-то чёрной, пахнущей дёгтем и рыбой мазью. — Только смотри у меня, Настройщик: девка твоя светится под кожей, как глубинный угорь.

Чтоб ни единой капли её крови или лесной споры на мои камни не упало. У нас в Башне закон строгий: мы никому не молимся, но и вашего умного мха у себя разводить не позволим.

Замечу хоть одну синюю нитку на стене — обоих в отстойник сброшу.

Смотритель тяжело протопал к выходному тамбуру, захлопнул за собой окованную медью дверь и снаружи провернул запорное колесо.

Снова тонко, усыпляюще зашипели воздушные клапаны, добавляя в камеру новую порцию тяжёлого глубинного духа.

В Кессоне остались только они трое: двое во плоти и третий — безмолвной тенью за правым виском Кира.

Некоторое время никто не говорил.

Кир залпом, обжигая нёбо и стараясь не дышать носом, выпил густой, солёно-горький отвар из плошки, поставил её на пол и на коленях перебрался к нарам, где полулежала Ильма.

Девушка даже не притронулась к своему питью. Она лежала на боку, подтянув здоровое колено к животу, и мелко, лихорадочно дрожала под грубой кожаной курткой.

Жар от раны и от чудовищного перенапряжения нервной системы наконец настиг её: щёки горели сухим румянцем, а бирюзовые узоры мицелия на запястьях то вспыхивали ярко, то почти гасли в такт неровному, частившему пульсу.

— Пей, — тихо сказал Кир, приподнимая её голову за затылок и поднося край плошки к её губам. — Слышала, что старик сказал? Без этой дряни на двух мерах давления кровь загустеет.

Ильма послушно сделала несколько глотков, закашлялась, пролив часть бурой жидкости себе на подбородок, и бессильно откинулась обратно на шкуру.

— У тебя руки горячие, как угли, Кир Верес, — прошептала она, глядя на него снизу вверх затуманенными, слишком блестящими глазами. — Или это у меня внутри печка топится?.. Дай я сама ногу перевяжу. Не смотри туда.

— Молчи уж, целительница, — проворчал он без всякой злобы.

Действуя одной правой рукой и помогая себе зубами, Кир осторожно размотал свою утреннюю, насквозь пропитавшуюся чёрной запёкшейся кровью повязку на её бедре.

Подорожник давно высох и впился в края глубокого, рваного рассечения, оставленного каменным осколком гончей.

Края раны воспалились и припухли, но, к счастью, синих прожилок дикого мицелия в мясе не было — её собственная, приручённая лесная сеть держалась только в верхних узлах у запястий и ключиц, не пуская чужую заразу вглубь тела.

Кир зачерпнул кружкой горячей солёной воды из медного таза на печи, остудил её и принялся бережно, стараясь не задеть живое мясо, отмачивать присохшую ткань.

Это была медленная, немужская, кропотливая работа, и каждое движение отдавалось в его собственном левом боку и вправленном плече тупой, ноющей ломотой.

Ильма лежала тихо, закусив губу, чтобы не вскрикнуть, когда солёная вода попадала в открытую рану, и вдруг тихо, совсем не к месту усмехнулась.

— Знаешь, что самое странное, Кир? — сказала она, глядя в закопчённый каменный свод Кессона. — Я сейчас закрываю глаза, чтобы переждать, как ты мне кожу дерёшь… и вижу сразу два потолка.

Один наш, из светящейся бересты в доме матери над Изумрудным Притоком, где под балкой сушатся пучки мяты и сонного корня.

А прямо сквозь него, как сквозь воду в ручье, проступает другой потолок — идеально белый, квадратный, из каких-то гладких плит, и в нём гудит длинная стеклянная лампа, которая никогда не мигает.

В глубине сознания Кира болезненно, как задетая рана, шевельнулся Воронцов.

«Бокс стерильной изоляции в четвёртом корпусе Института гематологии… — еле слышно прошептал старик. — Весна девяносто шестого года. Она пролежала под этими лампами четыре месяца перед самым концом».

Кир не стал переводить его слова вслух — только густо намазал чистый холст чёрной дегтярной мазью Калины и приложил к промытой ране на бедре девушки. Но Ильме и не нужен был переводчик.

Словно горячка и тяжёлый воздух Бездны истончили внутреннюю перегородку между ней и спящим ядром до толщины папиросной бумаги, она сама проговорила медленно, чужим, раздумчивым тоном:

— Там пахло не мятой, Кир. Там пахло спиртом, жжёной резиной и хлоркой.

Такой острый, мёртвый запах, от которого во рту всегда кисло. И вокруг кровати стояла прозрачная стена из толстого пластика с двумя круглыми дырами, в которые были вставлены длинные резиновые перчатки, вывернутые пальцами внутрь.

Когда мама приходила, она засовывала руки в эти серые перчатки по самые плечи, чтобы погладить меня по голове или поправить одеяло.

Резина была толстая, холодная и скрипела по щеке… потому что на голове уже совсем не осталось волос, один пушок, как у одуванчика. Аня очень стеснялась, что она лысая.

Она прятала голову под подушку, когда за окном бокса зажигался свет.

Рука Кира, затягивавшая узел чистой повязки на ноге девушки, невольно замерла.

Там, на виртуальном причале в Пятой главе, у семилетней Ани были светлые косички, пахнущие яблоками и солнцем.

Родители, записывая её матрицу в дерево, нарисовали ей волосы, которых у умирающего ребёнка уже давно не было.

«Не надо, Ильма… — взмолился в голове Кира Аркадий, забывая, что девушка не может услышать его напрямую.

В его мысленном голосе зазвенело то самое жалкое, человеческое малодушие, которое всегда прячется на самом дне великих трагедий. — Кир, останови её! Зачем она копается в этом бельё?!

Это была агония тела, мы специально вырезали больничные месяцы из стартового образа, когда сплетали сад!»

— Вырезали из образа, да не вырезали из неё самой, — глухо сказал Кир вслух, отвечая сразу обоим, и аккуратно опустил перевязанную ногу Ильмы на шкуру. — Почему она пряталась под подушку, Ильма?

Девушка повернула к нему разгоревшееся от лихорадки лицо.

В её карих глазах стояла странная, взрослая жалость — жалость двадцатилетней лесной сироты к семилетней девочке из прошлого и к старику, который прятался сейчас за глазами следопыта.

— Потому что папа никогда не надевал тех резиновых перчаток, Кир, — тихо сказала Ильма. — Мама сидела у бокса ночами, спала лбом на пластике, пела считалку про серого кота…

А папа приходил раз в три дня, останавливался в коридоре за вторым стеклом, в белом халате, с папкой бумаг под мышкой, смотрел две минуты на приборы и уходил обратно в свою башню.

Он, наверное, не спал сутками, он строил для неё целый новый мир, воровал у Совета коды, гробил себя за чертежами, чтобы спасти ей жизнь… А ей было семь лет, Кир.

Она не понимала про чертежи и квантовые матрицы.

Она смотрела из-под подушки на его спину в коридоре и думала, что папа просто не хочет к ней подходить, потому что она стала страшная, без бровей и без косичек, и от неё пахнет лекарствами. Она думала, что он её брезгует.

Кир почувствовал, как внутри его черепа стало совсем тихо и пусто.

Аркадий Воронцов — человек, который готов был погубить сто двадцать миллионов людей или, наоборот, принести дочь в жертву ради человечества, который восемьсот лет казнил себя за великий поворот ключа на пульте Южного Столпа, — вдруг оказался пригвождён к позорному столбу не этим титаническим преступлением.

А простой, мелкой житейской трусостью мужчины, который боялся зайти в больничную палату к собственному лысому, умирающему ребёнку и прикрывал этот страх «спасением жизни в лаборатории».

Величие трагедии осыпалось, как позолота с гнилого дерева, обнажив простую и горькую человеческую правду.

«Я не брезговал… — едва слышно, как умирающий старик на исповеди, прошептал Воронцов в пустоте висков. Он больше не кричал и не защищался. — Господи, Кир… неужели она так думала?..

Я ведь просто не мог видеть, как у неё синеют ногти, когда берут пункцию. У меня начинали трястись руки, я потом сутки не мог свести уравнения переноса в „Мнемозине“…

Я говорил Вере: „Я нужнее ей там, у терминала, я вытащу её отсюда!“ А когда Вера плакала и просила меня просто посидеть с ней полчаса и подержать за руку через эту проклятую резину — я злился и кричал, что у меня каждая минута на счёту…»

Кир сидел на краю нар, свесив перебинтованную правую руку между колен, и смотрел в чугунную дверцу печи, где за слюдяным окошком ровно гудело синее газовое пламя.

Он думал о том утре десять лет назад, когда уводил Тихона из дому к Хроно-куполу.

Ведь Тихон тогда не хотел идти в лес — у мальчика с вечера болело горло, и он просил старшего брата остаться дома и вырезать ему из сосновой коры обещанную лодочку для ручья.

А двадцатидвухлетний Кир посмеялся над ним, назвал неженкой и потащил с собой в сырую теснину — не ради брата, а потому что хотел похвастаться перед мастерами Каньона редким резонансным кристаллом с хроно-рубежа и взять мальчишку в подручные, чтобы тот светил ему фонарём.

И все десять лет, что он приходил к янтарной стене с узелками медвяного корня, Кир предпочитал помнить только свой красивый, трагический обет спасения, старательно забывая о том, что Тихон в ту последнюю секунду кричал ему «Брат!» вовсе не от любви, а потому, что Кир бросил его одного у края оврага, погнавшись за свечением в камне.

— Мы с ним одной породы, Ильма, — глухо произнёс Кир, не поднимая глаз от печного огня. — Что твой старик со своими чертежами в коридоре, что я со своим корнем у купола. Нам легче гору свернуть или в Бездну прыгнуть, чем вовремя посидеть рядом, когда просят.

Ильма ничего не ответила — только подвинулась чуть ближе и положила голову ему на здоровое правое бедро, закрывая глаза.

Дыхание её в густом, полуторамерном воздухе Кессона постепенно выравнивалось; чёрная мазь Калины тянула жар из раны, а маленькая девочка внутри неё, выговорив наконец ту самую обиду, о которой молчала даже на причале, провалилась в глубокий, без сновидений покой.

Кир не шевелился два часа, боясь потревожить её сон, даже когда затекли ноги и давление в камере поднялось до двух полных мер, вдавив барабанные перепонки так, что мир вокруг стал звучать глухо, словно через толстое ватное одеяло.

На исходе второго часа чугунное колесо входного тамбура со скрипом провернулось, и на пороге снова появился Калина.

В руках он держал тяжёлый медный фонарь и кожаный ремень с набором стальных клиньев.

— Девка пусть спит, — негромко прогудел смотритель, заметив, как Кир осторожно переложил голову Ильмы на свёрнутую суму и поднялся с нар. — Жар спал — значит, прижилась к воздуху. А ты пошли со мной, мастер. Камень ждать не любит.

Они спустились по крутой винтовой лестнице, высеченной прямо в теле диоритового столпа, ещё на сто саженей ниже — туда, где кончались тёплые своды Кессона и начиналась Нижняя Шлюзовая Галерея.

Здесь было холодно и сыро. Стены коридора лоснились от жирного серого конденсата, а под ногами вместо монолитного камня шла узкая решётчатая эстакада, висящая прямо над бездной.

Калина остановился у массивного каменного полукружия и поднял фонарь.

Перед ними, перегораживая тридцатиметровый арочный проём грузового ствола, выходящего наружу в фиолетовую муть Среднего Слоя, стояла Запорная Мембрана.

Это не была стена из кирпича или литой стали — это был сплошной, двухметровой толщины панцирь из серого программируемого базальта, удерживаемый в монолитном состоянии стоячей акустической волной от двух огромных бронзовых камертон-колонн, вмурованных в края арки.

Но сейчас мембрана умирала.

Землетрясение трёхдневной давности сместило левую пяту арки всего на полвершка, и бронзовая колонна потеряла чистоту тона.

Вместо ровного, слитного басового гудения по серому камню мембраны пробегали уродливые диагональные волны — как рябь по воде от брошенного булыжника.

На левом краю, у самого свода, камень уже перестал быть камнем: клейтронная пыль теряла сцепление и с сухим, непрерывным шорохом осыпалась на пол галереи мёртвым серым песком.

Сквозь образовавшуюся промоину шириной в человеческую ладонь внутрь со свистом врывались клубы густого, жёлто-фиолетового тумана, от которого даже в пяти шагах начинало щипать глаза и драть горло тухлым яйцом.

— Видишь? — Калина накинул на лицо свою медную маску и протянул вторую, на ремешке, Киру. — За полдня промоина выросла втрое. Я пробовал поджать левую колонну домкратом — не идёт, гранит в основании лопнул.

Тут железом не поможешь, тут надо сам камень переучить на новый лад, чтобы он с этой трещиной в ладу жил. Сделаешь?

Кир натянул маску на лицо.

Дышать сквозь влажную, пропитанную щелочным раствором и живыми бактериями губку внутри медного рыльца было трудно — каждый вдох требовал усилия межрёберных мышц, и сломанное ребро под треснувшим панцирем «Асклепия» тут же отозвалось злым, колющим уколом.

Он подошёл к самой кромке осыпающейся мембраны, снял с правой руки грязную повязку и прижал голую, изрезанную кремниевым канатом ладонь прямо к вибрирующему серому базальту.

«Кир, тут плотность среды почти два с половиной килограмма на кубометр… — тихо, неуверенно прошептал в голове Воронцов.

Старик после разговора в Кессоне изменился до неузнаваемости: в нём больше не было менторского тона, он говорил осторожно, как подмастерье, боящийся помешать мастеру под руку. — Скорость звука в этом газе и при такой влажности плывёт.

Мои таблицы для атмосферного давления тут бесполезны — если я начну считать, я снова ошибусь, как у того кольца наверху. Но одно я чувствую по вибрации твоей кости: левая колонна даёт фазовый сдвиг с запаздыванием.

Не пытайся вернуть её на старую ноту. Опусти правую колонну до её хромоты».

— Сам слышу, Аркадий, — без злобы, почти мирно ответил про себя Кир. — Спасибо.

Это было странное чувство: когда мёртвый учёный перестал командовать и признал свою слепоту, Киру впервые за десять лет не захотелось прогнать его прочь.

Кир закрыл глаза, прислонившись здоровым правым виском к холодному, дрожащему камню мембраны, и стал слушать.

Отец в Каньоне Семи Ветров учил его этому, когда Киру было восемь лет: «Никогда не заставляй камень петь то, чего в нём больше нет, сынок.

Если гора треснула — она уже не станет целой, хоть ты разбей о неё сто камертонов. Найди ту ноту, на которой трещине не больно стоять, и сведи весь хор к ней».

Левая бронзовая колонна, зажатая сдвинувшейся скалой, пела тяжело, с надрывом, проваливаясь на треть тона ниже своей первоначальной отливки, и в конце каждого периода давала глухой, дребезжащий призвук — точно старик с простреленным лёгким, который пытается тянуть высокую песню наравне с молодыми.

А правая, целая колонна продолжала звонко и безжалостно чеканить прежний, чистый тон сорокалетней давности.

И именно этот спор здорового металла с покалеченным разрывал серую плоть мембраны посередине, превращая её в песок.

— Ключ и зубило, — коротко бросил Кир сквозь медное рыльце маски, не открывая глаз и протягивая руку назад.

Калина без слов вложил в его пальцы тяжёлое стальное зубило и молоток.

Кир перешёл по решётчатому настилу к правой — здоровой и чисто поющей — бронзовой колонне.

Чтобы опустить её тон на треть ступени вниз и уравнять с раненой сестрой, нужно было сместить верхнее резонансное кольцо на её стволе, намертво прикипевшее за сорок лет в сырости.

Он приставил зубило к пазу кольца, зажав инструмент полусогнутыми, плохо слушающимися пальцами левой руки, а правой поднял молоток.

Первый удар отдал в вывихнутое левое плечо и в сломанное ребро такой ослепительной, раскалённой болью, что Кир захрипел в маску и едва не выронил молоток.

Перед глазами вспыхнули багровые пятна, а из-под треснувшей хитиновой бляшки на боку по коже побежала тёплая струйка свежей крови. Бронзовое кольцо даже не шелохнулось.

— Давай я ударю, парень, — хмуро предложил из-за спины Калина, видя, как у Настройщика свело судорогой левую лопатку. — Ты только держи железку на метке.

— Нельзя, — выдохнул Кир сквозь стиснутые зубы, вытирая лбом пот о холодный ствол колонны. — Ты ударишь вразнобой с волной — и бронза даст трещину. Бить надо ровно в нижнюю точку вдоха камня.

Он выждал три удара сердца, ловя подошвами сапог и грудной клеткой тяжёлый, медленный ритм, в котором дышала скала, и на самом спаде звуковой волны ударил снова. И ещё раз.

И ещё.

Он не помнил, сколько раз поднимал отяжелевшую, будто налитую свинцом правую руку — десять, двадцать или пятьдесят.

В какой-то миг боль в боку перестала быть острой и превратилась в сплошной глухой гул, слившийся с гулом самой Башни.

Зато в голове, за закрытыми веками, Аркадий Воронцов тихо и ровно, как метроном в старой музыкальной школе, отсчитывал для него доли секунды между пиками стоячей волны: «И — раз… пропуск… и — сейчас…»

Наконец прикипевшая бронза под зубилом сухо стрельнула, осыпав зелёную медную окалину, и массивное кольцо сдвинулось вниз по винтовой нарезке ровно на два пальца.

Гудение в галерее изменилось мгновенно.

Высокий, режущий ухо спор двух колонн исчез, уступив место глубокому, сумрачному и невероятно мощному басовому созвучию — чуть более низкому, чем задумывали древние строители, с лёгкой, печальной горчинкой минорного лада, но абсолютно слитному.

Кир выронил молоток на решётку, выхватил бериллиевый камертон, прижал его зубцы пальцами на той же низкой ноте и провёл звучащим остриём по осыпающемуся краю каменной промоины, словно портной, затягивающий расползшийся шов иглой.

Серая пыль, летевшая сквозь щель, вдруг замерла в воздухе.

Повинуясь единому, примирённому тону двух колонн, миллионы микроскопических чешуек базальта и слюды потянулись друг к другу, сцепляясь в плотную кристаллическую решётку.

Промоина на глазах затянулась тёмным, влажным каменным рубцом, и ядовитый жёлто-фиолетовый туман остался по ту сторону глухой стены.

В галерее стало тихо — слышно было только, как ровно, могуче и покойно поёт под сводами исцелённый камень да как со свистом рвётся воздух сквозь клапаны дыхательной маски Кира, опустившегося без сил на чугунную ступеньку.

Калина долго стоял перед затянувшимся швом мембраны, щупая затвердевший базальт своими короткими жёлтыми пальцами и качая головой.

Потом он стянул с лица маску, подошёл к сидящему на ступеньках Киру и молча положил перед ним на решётку связку из двух новеньких, обшитых мягкой тюленьей кожей глубоководных респираторов с двойными хемо-фильтрами и тяжёлый костяной жетон с вырезанным на нём знаком перекрещённых цепей — пропуск на грузовую гондолу до самого дна Сумрачной Бездны.

— Сорок лет назад тут работал старый мастер из вашего Каньона, Вересом прозывался, — негромко сказал смотритель, глядя на тёмный рубец в камне. — Тот с двумя здоровыми руками и тремя подмастерьями возился с этой аркой двое суток, да всё жаловался, что камень у нас внизу глухой и неправильный.

А ты его за полчаса с одной рукой уговорил. Не его ли ты корень будешь, парень?

Кир с трудом стянул медное рыльце маски с мокрого от пота лица и посмотрел на свои ободранные, дрожащие руки.

— Его, — тихо ответил он. — Только отец мой учил камень держать, а мне теперь приходится учиться отпускать. Пошли наверх, хозяин. Нам с ней до темноты нужно пройти Среднюю Муть.

— У нас тут всегда темно, сынок, — почти мягко усмехнулся одними глазами старый Калина, помогая ему подняться со ступеней. — В том-то и благодать: никто не видит, кто от чего плачет.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Огни под Мёртвым Морем

Вся верхняя часть пути — почти четыре с половиной версты от корней Перводрева до Кессона Калины — шла в глухом каменном мешке внутри монолитного материкового базальта.

Но здесь, за нижней дверью барометрического шлюза, гладкая древняя кладка обрывалась: начинался широкий, грубо выгрызенный в скале горизонтальный штольневый пролом.

На его сводах до сих пор виднелись спиральные борозды от резцов тяжёлого проходческого бура.

— Странная кладка, — негромко сказала Ильма, проводя ладонью по рваному каменному ребру стены, пока старый Калина на краю обрыва откидывал железную калитку цепной гондолы. — Наверху в шахте камень был гладкий, оплавленный звуком Эпохи Гордыни.

А здесь скалу будто железными зубами изнутри рвали.

— Потому что наши прадеды её изнутри и прогрызли, девка, — буркнул Калина, проверяя натяжение храповика на цепях. — Пока наверху море стояло, между шахтой и водой две сотни саженей сплошного гранита было.

Пятьсот мер давления за стеной — ни единого окошка, ни щели, иначе всю бы выработку до самого вашего дерева вмиг затопило и раздавило в лепёшку.

А когда Небесные Столпы рухнули и море за три года ушло в мантийные провалы, за скалой вместо воды остался только трёхатмосферный серный пар.

Вот первый мастер Павел Снегирёв тогда горный проходческий щит и завёл — два месяца бурили гору изнутри, пока к высохшему морскому дну не вышли.

«Он говорит чистую правду, Кир, — тихо, с глубоким инженерным уважением произнёс в сознании Кира Аркадий Воронцов. — Станция „Глубина-Юг“ при нас сидела в глухом каменном мешке под дном впадины, мы брали тепло Чёрных Курильщиков только через узкие буровые скважины высокого давления.

Выйти наружу они смогли лишь тогда, когда океан высох».

Цепная гондола отделилась от бастиона Кессона с долгим, надрывным металлическим вздохом.

Тяжёлая железная платформа размером с крестьянскую телегу, подвешенная на четырёх ржавых звеньчатых цепях толщиной в человеческое бедро, качнулась раз-другой над обрывом — и пошла вниз, в чёрную утробу Средней Мути.

Здесь, на полутора тысячах локтей ниже уреза континентального шельфа, кончился привычный мир камня, ветра и эха.

Мир вокруг превратился в густой, удушливый кисель из спрессованного тумана, тяжёлых сернистых взвесей и ледяных капель, которые собирались в крупные маслянистые лужицы на ребристом полу платформы.

Они сидели на скамье у самого ограждения: Ильма — укутанная в сухую кожаную куртку Калины, с закрытыми глазами и сухими, спёкшимися губами, и Кир, на лице которого был закреплён тяжёлый медный респиратор с живой губкой.

Новый воздух Бездны — густой, солоноватый, с металлическим привкусом ржавчины и тухлой речной тины — давил на грудь при каждом вдохе, но двойные хемо-фильтры маски исправно отсекали ядовитые испарения серы, оставляя лишь зябкий, промозглый холод.

Сквозь мутную пелену не было видно ни скального уступа позади, ни дна.

Лишь изредка, когда цепной механизм гондолы с протяжным скрежетом проходил мимо промежуточных натяжных быков, выложенных Глубинниками из дикого камня, из слепой темноты на секунду выплывали замшелые опоры и ржавые стрелы кранов, которыми столетия назад поднимали со дна обломки старого мира.

— Смотри, — тихо произнесла Ильма сквозь дыхательный клапан маски, не открывая глаз. Её пальцы на коленях беспрестанно перебирали складки суконной куртки. — Они идут за нами.

Кир резко повернулся, вскинув здоровую правую руку к поясу, где висел охотничий нож.

Там, в сорока шагах позади и чуть выше по курсу, сквозь фиолетовую муть проступали два светящихся пятна.

Они двигались не по рельсам и не на цепях — они плыли в плотном, трёхатмосферном газе на широких газовых пузырях под брюхом, бесшумно отталкиваясь от каменных выступов длинными суставчатыми конечностями, покрытыми хитиновыми пластинами и пучками слепых щупалец.

Глубоководные жужелицы. Слепые падальщики Нижнего Яруса, за восемьсот лет приспособившиеся дышать густым серным паром бывшего океана и привлечённые теплом человеческих тел.

«Не шевелись, — едва слышно, словно сквозь вату, предостерёг Аркадий Воронцов. — У них нет глаз. Они видят только тепловой контур и слышат высокую частоту. Если ударишь камертоном или высечешь огонь — они бросятся на вибрацию».

Твари подобрались ближе.

Размером с крупного кабана, приплюснутые, с широкими панцирями, в которые вросли куски титановой обшивки древних батискафов и медная проволока, они зависли на выступе скалы всего в десятке шагов от гондолы.

Одно из существ медленно вытянуло длинное, усеянное присосками щупальце и легонько постучало им по грузовой цепи подвеса. Цепь глухо звякнула.

Кир затаил дыхание, чувствуя, как под раненой левой рукой часто-часто бьётся сердце.

Жужелица качнулась в туманном воздухе, улавливая запах человеческого пота и крови, сочащейся из-под повязки на бедре Ильмы.

На мгновение Киру показалось, что сейчас хищник перекинется на платформу.

Но в этот миг внизу, на самом дне Бездны, раздался мощный, раскатистый басовый удар — будто где-то под землёй тяжело вздохнула гигантская медная труба.

Инфразвуковая волна в шестнадцать герц прошла сквозь скалы и цепи гондолы, заставив металлический настил мелко задрожать.

Для слепых жужелиц этот рокот был вековым знаком запретной черты: потревоженные твари мгновенно подобрали суставчатые лапы, стравили газ из подбрюшных мешков и бесшумно скользнули по отвесной скале обратно в верхнюю муть.

— Купол Рокота… — выдохнул Кир, опуская плечи и прислоняясь затылком к мокрому железу бортика. — Струна внизу ещё держит.

— Держит, да с перебоями, — негромко ответила Ильма, открывая глаза.

Её зрачки в полумраке гондолы казались почти полностью чёрными, а бирюзовые круги вокруг них сузились до тончайших нитей. — Слышишь, как в конце удара звук двоится?

Дед учил меня слушать больные деревья — они перед тем, как упасть, точно так же внутри гудят.

Ещё полчаса цепная гондола ползла сквозь плотный, осязаемый туман. Затем тянущий скрип звеньев сверху сменился глухим, монотонным гулом, от которого заложило уши.

Воздух вокруг стал заметно теплее, пахнуть стало резче — сероводородом, кипящей минеральной водой и палёным железом.

И вдруг фиолетовая пелена впереди качнулась, разорвалась клочьями — и они вывалились из тумана в открытое пространство Океанского Ложа.

Кир невольно прищурился от неожиданности.

После пяти километров слепой шахты и мрачного тумана это пространство поражало своим масштабом и суровой, первобытной красотой.

Они висели на высоте трёхсот локтей над огромной, уходящей во тьму котловиной бывшего морского дна.

Здесь, под гигантским каменным сводом нависающего в вышине континентального уступа, недра Земли жили своей собственной, раскалённой жизнью.

Дно Бездны было усеяно десятками гигантских конусообразных башен из чёрного базальта и сульфидов металлов — Чёрных Курильщиков.

Из жерл этих бывших подводных гейзеров с бешеной силой били вверх столбы кипящей, чёрной от минеральной взвеси воды и перегретого пара.

Вокруг горячих источников на раскалённых камнях белели необъятные заросли высохших трубчатых червей, копошились стаи слепых крабов-альбиносов и тянулись длинные каменные корыта, в которых под зелёным светом бактериальных фонарей буйно разрастались бурые водоросли хемосинтеза.

А прямо посреди этого котлована, в полуверсте от подножия базальтового утёса, из которого выходили цепи гондолы, лежал Город Глубинников.

Когда восемь веков назад море медленно отступало в расколовшуюся земную кору, уцелевшие в океане атомные подводные лодки, глубоководные батискафы и сорванные с якорей плавучие буровые платформы шли на низкочастотный сейсмический маяк, которым замурованный в скале Павел Снегирёв стучал по базальтовому хребту.

Вода сошла, и корабли навсегда сели на мель на застывшем базальтовом иле вокруг геотермальных источников.

Пробив штольню из скалы наружу, горняки станции и экипажи осевших на дно субмарин объединились: за столетия их потомки стащили домкратами титановые сферы и распиленные корпуса подлодок к самым жерлам Чёрных Курильщиков, сварили их в единый железный лабиринт, перекинули между ними висячие мостики из стального троса, а севшую на скальный выступ буровую платформу превратили в верхнюю приёмную пристань.

Цепная гондола с металлическим стуком опустилась на ржавую палубу буровой платформы и замерла.

Навстречу им из караульной будки тут же вышли двое местных жителей.

В отличие от обитателей поверхности, одетых в войлок или оленью кожу, эти люди носили плотные прорезиненные робы с медными застёжками, а на головах у них были круглые шлемы с толстыми смотровыми стёклами, соединённые гофрированными шлангами с заплечными фильтрами.

Один из них, с тяжёлым багром в руке, зацепил кольцо гондолы за кнехт, а второй — коренастый, с вышитым на груди знаком скрещённых гаечных ключей — откинул запорный рычаг калитки и заглянул внутрь платформы.

— Кто такие и с чем свалились? — раздался из переговорной мембраны его шлема глухой, хрипловатый голос. — Наверху с утра камень гудел как перед концом света, а потом из шахты дымом потянуло. Как вы через верхний пост прошли?

Кир поднялся с лавки, придерживая правой рукой ноющий бок, и шагнул вперёд, протягивая костяной жетон с вырезанным знаком перекрещённых цепей.

— Нас пропустил Калина из Кессона, — ответил Кир сквозь респиратор. — Я Настройщик из Каньона Семи Ветров, зашил ему треснувшую Мембрану на втором ярусе. А со мной Слушательница из Изумрудного Притока.

Верхнее дерево сегодня утром сожгли люди Белого Клира, шахта над нами запечатана намертво. Веди нас к Мастеру Первых Струн — у нас к нему слово от тех, кто ковал его ларь восемьсот лет назад.

Привратник со скрещёнными ключами — его звали Хейн — взял костяной жетон, повертел в толстых прорезиненных пальцах, потом перевёл взгляд на бледную, едва стоящую на ногах Ильму и на перебинтованные, в запекшейся крови руки Кира.

— Слово к ларю, говоришь?.. — в голосе глубинника прозвучала горькая, сухая усмешка. — В недобрый час вы со своим словом спустились, верхотурские. У нас внизу своя беда по горло стоит: третий день как Купол Рокота трещинами пошёл.

Мастер Корней заперся в центральной рубке над паровым колодцем и никого к себе не велел пускать. Но если Калина за вас поручился — пошли.

Пусть сам Корней Игнатьич решает, что с вашей памятью делать.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Струна удержания

Привратник Хейн не повёл их по верхним мостам сразу.

Сначала он заставил Кира и Ильму встать в узкий продувочный тамбур на краю буровой платформы, где их одежду трижды окатили струями тёплой купоросной воды из медных брандспойтов, смывая последние пылинки верхнего мира.

— Не обессудьте, верхотурские, — глухо гудел голос Хейна сквозь переговорную сетку шлема, пока мутная вода стекала по сапогам Кира в чугунный слив. — Вы из Притока спустились, на вас споры вашего умного дерева сидят.

Наверху это памятью зовут, а у нас на трёх мерах давления в тепле любая лесная плесень за сутки так разрастётся по вентиляционным трубам, что все фильтры синей слизью забьёт.

Год назад один старатель притащил на подошве крупицу верхнего мха — потом целую жилую сферу пришлось отсечь от воздуха и выжечь паром вместе с крысами.

Только когда вода в стоке стала совсем прозрачной, внутренняя дверь тамбура со скрипом отворилась, и они шагнули в Нижний Посад.

Сверху, с гондолы, сцепленные между собой титановые шары древних батискафов, ржавые цистерны и распиленные на отсеки корпуса подводных лодок казались мёртвым нагромождением железа.

Но внутри посад дышал тяжёлой, скученной, оглушительно тесной человеческой жизнью.

Здесь не было ни неба, ни ветра, ни времён года — только вечный полумрак, подсвеченный жёлтыми масляными плошками и зелёными колбами со светящимися бактериями, да непрерывный, давящий на виски грохот Чёрных Курильщиков, бивших кипящей водой в ста шагах за внешним периметром.

Железные переходы между жилыми сферами шириной в два локтя были забиты людьми.

Пахло варёным рыбьим хрящом, карбидом, мокрой резиной, детским потом и кислой водорослевой капустой, которую здесь выращивали в длинных корытах под светом ртутных ламп.

Но сегодня город не жил обычной жизнью — город боялся.

Проходя вслед за Хейном по гулкому стальному коридору бывшего плавучего дока, Кир видел, как из боковых отсеков женщины и подростки с серыми, землистыми лицами — у всех жителей дна кожа имела странный, голубовато-бледный оттенок людей, никогда не видевших солнца, — выносили тюки с одеждой, связки сушёного мяса слепых крабов и медные бидоны с пресной водой.

Все они тянулись с нижних ярусов посада наверх, к центральной буровой платформе.

А внизу, в продуваемых сквозняком пролётах между жилыми шарами, рабочие в прорезиненных фартуках торопливо конопатили паклей и горячим варом швы заклёпок.

Снизу, со стороны океанского ложа, сквозь решётки настила уже поднимались ленивые, жирные языки жёлто-бурого тумана.

Там, где этот туман касался мокрого железа, металл на глазах покрывался белёсой кислотной пеной. Из нижнего пролёта поднялась молодая женщина, прижимавшая к груди двухлетнего ребёнка.

На личике младенца была закреплена маленькая, сшитая из рыбьего пузыря маска с угольным патроном, и ребёнок не плакал — он только тихо, по-стариковски сипел при каждом вдохе, глядя на проходящего мимо Кира огромными, немигающими тёмными глазами.

— Что у вас тут стряслось? — спросил Кир, придерживая за локоть споткнувшуюся о комингс люка Ильму. — Калина наверху сказал, что три дня назад тряхнуло хребет. У вас что, пробило внешнюю обшивку?

Хейн обернулся на ходу. За запотевшим стеклом круглого шлема его лицо казалось высеченным из серого сланца.

— Кабы обшивку, парень… — глухо ответил он. — Железо заварить — дело нехитрое. Нас ведь не стены от серного моря держат.

Нас Купол Рокота держит. Главная басовая струна под Центральным Резонатором, что от пара Большого Курильщика поёт на шестнадцати герцах.

Восемьсот лет пела, отгоняя жёлтую кислоту и слепых тварей на пять вёрст от посада. А три дня назад, когда под вашим лесом лопнула плита, внизу сдвинуло базальтовое седло.

Струна не лопнула — хуже: по ней пошла кавитационная раковина, металл внутри пузырями вскипел от перегрузки.

Он ткнул рукой в перчатке вниз, туда, где в жёлтом мареве уже скрылись самые нижние жилые бочки:

— Купол сжался втрое. Нижние три яруса уже залило серной мутью, тридцать семей без угла остались.

Мастер Корней заперся в рубке у гнезда струны — пытается удержать тон ручными противовесами, да сколько он один продержит? Когда струна лопнет совсем, весь этот туман за полчаса сомкнётся над посадом.

В клеть к Калине войдёт от силы человек сорок, а нас тут три тысячи душ.

— Всего три тысячи на всём морском дне? — тихо переспросила Ильма, оглядываясь на женщину с младенцем в маске из рыбьего пузыря.

— А больше трёх тысяч наша станция отродясь прокормить не могла, девка, — хмуро отозвался Хейн. — Тут тебе не верхний лес, где ветер даром дует.

У нас сколько паровые опреснители воды дадут да сколько зелёные чаны кислорода наварят — столько людей в посаде и живёт, лишнего рта не родишь.

Восемь веков наши деды на этом дне каждую каплю чистого вдоха берегли, когда море в щели ушло… неужто теперь всем посадом в один вечер задохнёмся?

Кир почувствовал, как в груди, рядом со стянутым хитином ребром, что-то нехорошо, холодно сжалось.

«Кир… — голос Аркадия Воронцова в глубине висков прозвучал глухо, как из погреба. — Ты слышишь, о чём говорит этот рабочий? Шестнадцать герц на паровом приводе…

Это же штатный контур нашей донной защиты. А резервный эталонный излучатель, который Вера забрала из лаборатории и спустила сюда под именем Камертона Первого Порядка… он ведь отливался под те же самые посадочные гнёзда».

— Замолчи, Аркадий, — одними губами, так, чтобы не услышал шагающий впереди Хейн, шепнул Кир. — Мы ещё ничего не видели.

Но холод в животе уже не проходил.

Они пересекли последний висячий мост, качавшийся прямо над жерлом малого гейзера, откуда с шипением вырывались пузыри зловонного пара, и подошли к сердцу города.

Перед ними, зажатый в титанической расселине между двумя базальтовыми скалами, лежал длинный, сигарообразный корпус древнего глубоководного крейсера, обшитый поверх родного титана толстыми плитами литого чугуна и обросший канатами каменных водорослей.

От его брюха вниз, прямо в ревущую глотку главного Чёрного Курильщика, уходили три исполинские трубы парозахвата, и весь стометровый корпус судна тяжело, с надсадным металлическим дребезгом колотило изнутри, словно в его трюме билось в судорогах раненое животное.

Этот дребезг Кир услышал не ушами — он вошёл в него через подошвы сапог, поднялся по костям голеней к позвоночнику и больно отозвался в сломанном седьмом ребре.

Камень и металл под городом действительно умирали: основная несущая частота — низкое, могучее «до» субконтроктавы — спотыкалась через каждые четыре такта, захлёбываясь сухим, трескучим шорохом лопающихся внутри металла микропузырьков.

У массивного круглого люка кормовой переборки толпилось человек двадцать местных — старики в прожжённых кожаных фартуках, женщины с детьми на руках, молодые парни с ломами и гаечными ключами.

Они не ломились в запертую изнутри дверь и не кричали — в плотном воздухе Бездны крик быстро сжигал лёгкие.

Они просто стояли в сером пару и молча смотрели на наглухо задраенный штурвал люка, ожидая приговора.

— Расступись, — негромко велел Хейн, проталкиваясь к переборке и поднимая тяжёлый разводной ключ.

Он трижды, особым условным ритмом — два коротких удара, пауза, один долгий — ударил сталью по стальному ободу люка. — Корней Игнатьич! Открой на пол-оборота!

Это Хейн! С верхотуры через старый колодец двое свалились — мастер из каньонских Настройщиков и девка из верхнего леса!

От Калины жетон принесли!

За толстой титановой дверью долго не отвечали — слышно было только, как внутри корпуса тяжело ухает паровой молот резонатора да с визгом стравливает лишнее давление предохранительный золотник.

Потом к переборке с той стороны прижалось что-то твёрдое — должно быть, слуховая труба из меди, — и оттуда донёсся хриплый, надорванный кашлем старческий голос:

— Гони их в шею, Хейн! Нет у меня времени с верхотурскими лясы точить! Видишь по манометру — на третьей опоре фаза ушла на полградуса! Я тут клинья свинцовые под пятку забиваю, а ты мне гостей водишь!

— Корней Игнатьич, у парня вилка бериллиевая старого литья! — крикнул Хейн, прислоняясь шлемом к металлу. — Калина передал по трубе, что он на втором ярусе треснувшую Мембрану с одной рукой за полчаса свёл! А девка говорит — они знают слово к Запечатанному Ларю!

Внутри рубки внезапно стихло даже шипение золотника.

Люди, стоявшие вокруг люка на площадке, разом повернули бледные лица к Киру и Ильме.

В десятках глаз, смотревших сквозь мутные стёкла масок и из-под надвинутых капюшонов, мелькнуло то страшное, голодное выражение, какое бывает у тонущих, когда в воде показывается край доски.

Тяжёлый штурвал на двери дрогнул и медленно, со скрипом несмазанной резьбы, провернулся влево. Люк приоткрылся ровно настолько, чтобы в щель мог протиснуться один человек боком.

Изнутри пахнуло раскалённым машинным маслом, озоном, медной окалиной и старым человеческим потом.

— Только эти двое, — прохрипел голос из щели. — И без ножей на поясе. Хейн, встань у порога и никого не пускай, пока я сам не скажу!

Кир отстегнул от ремня Макара охотничий нож, сунул его в руки проводнику, но бериллиевый камертон оставил при себе — и старик за дверью не стал спорить.

Поддерживая Ильму под локоть здоровой правой рукой, Кир перешагнул высокий комингс внутрь раскалённого чрева крейсера.

Они стояли в Центральной Кузне Первых Струн.

Когда-то, восемь веков назад, это был главный реакторный отсек подводного судна, но за столетия глубинники перестроили его в гигантский акустический горн.

Посреди зала, прямо над открытым колодцем, в котором на глубине десяти саженей клокотала и плевалась чёрным паром кипящая вода источника, на четырёх титановых растяжках висела Малая Струна Удержания — шестиметровый веретенообразный брус из сплава осмия, бериллия и акустического кварца.

Струна непрерывно гудела под ударами паровых сопел, удерживая над городом невидимый купол чистого воздуха, но даже невооружённым глазом было видно, что по её середине змеится тёмная, сочащаяся сизой металлической пеной трещина усталости.

Вокруг колодца на стальных настилах стояли домкраты, ящики со свинцовыми чушками и чаны с прогорклым жиром для закалки.

А у рычагов парового распределителя, навалившись на станину всем своим грузным, сгорбленным телом, стоял Мастер Корней.

В нём не было ничего от тех таинственных, величественных мудрецов, каких рисуют в сказках.

Это был старик лет шестидесяти пяти, до пояса голый от невыносимой жары зала, в одних брезентовых штанах и прожжённом кожаном фартуке на босую грудь.

Его некогда могучие плечи и спина были сплошь покрыты синими крапинками въевшейся под кожу металлической окалины, а суставы пальцев и локтей раздулись в уродливые известковые узлы — верный след кавитационной болезни, которая годами выедает кости кузнецов, работающих вблизи низкочастотных излучателей.

Кисти его рук тряслись мелкой, непрекращающейся дрожью, пока он не брался за тяжёлый чугунный рычаг — только под нагрузкой металл усмирял эту пляску нервов.

На шее старика, на простом сыромятном гайтане рядом с нательным крестиком из олова, висел маленький трёхгранный ключ из белого нетускнеющего сплава.

Корней медленно повернул к вошедшим крупную, седую, коротко остриженную голову.

Лицо его было мокрым от пота, а под глазами лежали чёрные мешки человека, не ложившегося спать четверо суток.

— Ну, показывай свою вилку, каньонский, — без приветствия, сипло сказал старик, не отпуская дрожащего рычага. — Хейн плёл, будто ты у Калины верхнюю пломбу за полчаса зашил. Врёт поди со страху?

Кир молча вынул из ножен свой бериллиевый камертон и протянул вперёд.

Мастер Корней скосил на инструмент воспалённые, налитые кровью глаза, и в его взгляде впервые мелькнуло профессиональное уважение ремесленника.

— Четвёртый горн Семи Ветров, — безошибочно определил он по клейму у рукояти. — Кварцевая спайка в три ручья.

Мой дед у вашего брата такие за чистую медь выменивал, когда ещё тропы не завалило. — Он перевёл тяжёлый взгляд на распухшее левое плечо Кира и на его перебинтованные, сочащиеся сукровицей ладони. — Только руки-то у тебя, парень, битые.

С такими руками мою Струну не перекуёшь. Да её и со здоровыми не перекуёшь — металл внутри выгнил от старого резонанса, ей осталось петь до полуночи, не дольше.

— Мы спустились не чинить твою Струну, мастер, — прямо сказал Кир, делая шаг к ограждению парового колодца. — Наверху, в бункере Третьего Сектора, мы нашли запись женщины из Эпохи Гордыни. Её звали Вера Воронцова.

Восемьсот лет назад она спустила сюда первому мастеру вашей станции запечатанный ларь с Камертоном Первого Порядка. И сказала, что дорогу к нему помнит девочка с берега Изумрудного Притока.

При этих словах старый кузнец медленно выпрямился у своей станины.

Он посмотрел мимо Кира — на стоявшую у переборки Ильму.

Девушка сняла с лица тяжёлую медную маску: здесь, в самом центре купола у паровых фильтров, воздух был хоть и раскалённым, но пригодным для дыхания без губки.

— Так вот оно как… — глухо, почти шёпотом проговорил Корней, и его изуродованные узлами пальцы непроизвольно потянулись к маленькому белому ключу на груди. — А я-то все эти годы думал: старики сказку для подмастерьев сочинили.

Нам ведь при посвящении в кузнецы от отца к сыну один завет передавали: «Если наверху рухнет Белое Дерево и к порогу придёт девка с чужими глазами — не гони, она замок на Ларе отворит». Значит, правда всё.

Пришла-таки.

Он оставил рычаг распределителя, зафиксировав его цепным стопором, и тяжело, припадая на правую ногу с затвердевшим от извести коленом, пошёл в дальний, самый тёмный угол зала, куда не добивал жар парового колодца.

Кир и Ильма двинулись за ним.

Там, в нише за толстыми свинцовыми щитами бывшей биологической защиты реактора, стоял массивный цилиндрический крио-акустический саркофаг из матового серого титана, который прадеды нынешних кузнецов перетащили сюда из старой скальной выработки, когда обживали севший на дно крейсер.

На верхней крышке цилиндра не было ни кодовых кнопок, ни штурвала — только плоская круглая мембрана из чёрного обсидиана и маленькое треугольное гнездо под ключ в самом центре.

Но вся поверхность обсидиановой мембраны вокруг гнезда была исцарапана грубыми, свежими следами зубила, алмазных свёрл и кислотных ожогов.

— Три дня бьюсь, — просто, без всякого стыда признался Корней, кладя свою трясущуюся, изъеденную окалиной пятерню на исцарапанный камень. — Когда в среду нашу Струну повело и нижний посад стало заливать серой, я согрешил перед дедовым заветом.

Снял с шеи ключ первого мастера — Павла Снегирёва, что с вашей Верой этот ларь принимал, — вставил в гнездо, думал силой крышку своротить. Да куда там!

Ключ-то поворачивается на пол-оборота, а дальше — мёртвый упор. Внутри мембрана ждёт живого голоса.

Того самого, под который её восемь веков назад запечатали.

Кир шагнул к саркофагу, и в его висках с такой силой забилось чужое сердце, что потемнело в глазах.

«Павел Снегирёв… — прошептал Аркадий Воронцов, и в его мысленном голосе смешались слёзы узнавания и благоговейный ужас перед бездной времени. — Наш старший акустик из КБ „Гелиос“…

Так вот кому Вера доверила эталон перед тем, как запереться в бункере! Кир, обсидиановая мембрана открывается не нотой камертона.

Это биометрический голосовой замок прямого родства. Вера настроила его на частотные обертоны собственной дочери, зная, что матрица Ани переживёт века в Перводреве!

Только Аня может попросить этот камень открыться!»

Кир повернулся к Ильме.

Девушка стояла в двух шагах от титанового цилиндра и смотрела на чёрный кружок обсидиана так, словно видела в нём своё отражение в тёмной воде.

Её руки, опущенные вдоль швов куртки, мелко дрожали.

— Ильма, — тихо позвал Кир. — Подойди сюда.

Она не шевельнулась. Только подняла на него глаза, и Кир с холодком под ложечкой увидел, что бирюзовые кольца вокруг её зрачков снова расширились, затопив карие радужки почти до краёв.

— Не надо её звать, охотник. Я уже здесь, — ровным, негромким детским голосом сказала Аня губами лесной хранительницы.

Она сделала два маленьких, осторожных шага к саркофагу, вытянула руку с синими узорами на запястье и кончиками пальцев коснулась холодного чёрного камня, прямо поверх грубых царапин от зубила старого кузнеца. — Дядя Паша всегда носил в кармане мятные леденцы в зелёных бумажках.

Когда мама привозила меня к нему на станцию перед больницей, он дал мне подержать маленькую серебряную вилочку, которая щекотала ладошку, и сказал: «Спрячь под подушку, стрекоза, она прогонит плохие сны».

Старый кузнец Корней отшатнулся от саркофага к свинцовой стене, судорожно перехватив крестик на груди.

Услышать из уст двадцатилетней верхотурской девушки живую, домашнюю правду о человеке, чьи кости восемьсот лет лежали под базальтовой плитой на старом кладбище Глубинников, было страшнее любого подземного обвала.

— Мама ведь не для твоего брата его сюда спустила по сухой шахте за час до того, как корни заперли верхнюю дверцу, Кир Верес, — вдруг повернув голову к следопыту, тихо сказала девочка в теле Ильмы. — И не для папы.

Мама знала, что когда-нибудь Перводрево наверху устанет или его сожгут злые люди, и я останусь совсем одна в чужой голове. Она спрятала этот Камертон для меня.

Чтобы я пришла сюда, приложила его к груди на обратной ноте… и наконец-то выключила свет в спальне.

«Аня, нет!..» — беззвучно, в отчаянии закричал внутри Кира Воронцов, но Кир сжал челюсти так, что заскрипели зубы, не выпуская наружу ни единого его слова.

Мастер Корней сорвал с шеи сыромятный ремешок и дрожащими пальцами вставил белый трёхгранный ключ в центральное гнездо саркофага, повернув его до упора.

— Говори с камнем, дочка! — хрипло, задыхаясь от жары и надежды, взмолился старик, глядя на трещину в Малой Струне над колодцем, откуда всё сильнее летела сизая металлическая пена. — Кем бы ты там внутри ни была — живой девкой или тенью из старого века, — открой ларь!

Ещё час — и у меня в нижних шарах дети задохнутся!

Девушка наклонилась к самому обсидиану, почти коснувшись камня пересохшими губами, и тихо, без всякого напряжения, на одном выдохе пропела две короткие, чистые ноты — интервал малой сексты, с которого начиналась их домашняя считалка про серого кота.

Чёрный обсидиан под её дыханием мгновенно стал прозрачным, как горный хрусталь.

Внутри саркофага что-то мягко, мелодично прозвенело — словно в глубине проснулись и разом отпустили пружины двенадцать маленьких серебряных колокольчиков.

Трёхгранный ключ сам собой провернулся на вторую половину оборота, и тяжёлая титановая крышка плавно, на магнитной подушке, поднялась на ладонь вверх и отъехала в сторону.

Там, в сухом вакуумном гнезде, выложенном пористым серым метаматериалом, лежал Камертон Первого Порядка.

Он был совсем не похож на грубые рабочие инструменты каньонских мастеров или на гигантскую шестиметровую чушку в паровом колодце.

Длина его составляла чуть больше локтя, но сделан он был из материала, какого Кир никогда в жизни не видел и не слышал: его длинные, чуть сходящиеся кверху зубцы отливали одновременно и тяжёлой матовой чернотой осмия, и живым, переливчатым перламутром внутри кристаллической решётки.

Вдоль каждого зубца, словно тончайшие кровеносные сосуды в живом теле, проходили семь золотых и платиновых микро-струн, натянутых на поворотные колки у перекрестья рукояти.

Даже лёжа неподвижно в гнезде, этот инструмент пил из воздуха все окрестные звуки: в радиусе трёх шагов вокруг открытого саркофага вдруг стих грохот парового колодца и перестал дребезжать железный пол под сапогами.

В этом маленьком круге воцарилась такая первозданная, хрустальная тишина, что у Кира сразу отпустило боль в висках.

Старый кузнец Корней жадно, обеими трясущимися руками вцепился в край титанового цилиндра, глядя на перламутровый металл со слезами на воспалённых глазах.

— Целёхонький… — выдохнул он, как молящийся перед иконой. — Первородная ковка Павла Снегирёва… Полный спектр удержания от четырёх герц до ультразвука!

Да если я его сейчас в среднюю клеть над колодцем поставлю да паром с двух сопел продую — он мне не то что старый купол вернёт, он жёлтую серу на двадцать вёрст от посада отбросит! На триста лет вперёд людям чистый вздох даст!

И Корней протянул свои обожжённые, узловатые пальцы в гнездо, чтобы поднять инструмент и нести его к паровому горну.

Но прежде чем он коснулся рукояти, здоровая правая рука Кира легла поверх его запястья и с силой прижала руку старика к краю саркофага.

Кузнец медленно повернул голову. Улыбка сползла с его мокрого, серого лица.

— Ты чего это, каньонский? — тихо, очень нехорошо спросил Корней. — Убери лапу. Мне сейчас некогда с тобой чиниться, надо переходные хомуты на растяжках крепить, пока старая Струна не лопнула.

— Ты не поставишь его в колодец, мастер, — глухо сказал Кир, не разжимая пальцев.

Голос его звучал ровно, но внутри него самого всё оборвалось и летело в пропасть. — Если ты зажмёшь этот камертон в свои титановые хомуты и пустишь на него прямой пар из Курильщика на три атмосферы — ты за сутки намертво приваришь его решётку к частоте этого разлома.

Его больше никогда нельзя будет вынуть из гнезда: стоит сдвинуть его хоть на волос, как весь ваш купол рухнет в одночасье.

— А зачем же его вынимать, парень?! — Корней дёрнул рукой, пытаясь освободиться, и в его налитых кровью глазах вспыхнуло страшное, догадливое безумие. — На кой ляд его отсюда вынимать?! Ему тут самое место, в сердце посада! На то его Павел Снегирёв и принял к нам на дно!

— Не на то, — сказал Кир, и каждое слово обдирало ему горло, как ржавый гвоздь. — Я заберу его с собой наверх. На Среднем Ярусе, за Ревущей Тесниной, в Хроно-куполе застрял человек.

Ребёнок десяти лет. Этот инструмент — единственное в мире, что может развязать узел времени и вытащить его оттуда живым.

В реакторном зале повисла такая пауза, что стало слышно, как за приоткрытым кормовым люком в коридоре глухо, монотонно кашляет кто-то из дожидающихся стариков.

Корней смотрел на Кира снизу вверх, тяжело дыша открытым ртом, и вдруг коротко, лающе рассмеялся — но в этом смехе не было ничего весёлого, только ужас человека, который понял, что к нему в дом под видом спасителей пришли могильщики.

— Одного… мальчишку? — переспросил кузнец шёпотом. — Ты в своём уме, верхотурский?! За этой дверью три тысячи живых людей сидят на ржавых бочках посреди серного ада!

Четыреста детей, которые сроду травы вашей не нюхали и никому наверху зла не сделали! Моя Струна треснула насквозь, она до полуночи не доживёт!

Если я сейчас не поставлю эталон в колодец, к утру весь Нижний Посад будет лежать вповалку с чёрными языками и сожжёнными лёгкими!

И ты мне глядишь в глаза и говоришь, что унесёшь наше единственное спасение наверх ради одного пацана, который десять лет назад по своей дури в янтарь влез?!

Старый кузнец отшатнулся от саркофага, схватил со станины тяжёлый стальной ломик, а второй рукой положил ладонь на сигнальную цепь тревожного колокола над дверью.

— Не отдам, — хрипло выдохнул Мастер Корней. — Хоть режь меня тут на куски своей вилкой, каньонский, а живым ты из этой рубки с нашим воздухом не выйдешь!


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Весы кузнеца

Рука старого Корнея, сжимавшая стальной лом, дрожала от известковой болезни в суставах, но стоял он между Киром и открытым саркофагом так крепко, словно врос подошвами в чугунный настил реакторного зала.

Снаружи, за кормовой переборкой, ещё не били в набат — Корней пока лишь держал ладонь на сигнальной цепи колокола, давая чужаку последний миг одуматься.

В двух шагах позади кузнеца над клокочущим паровым колодцем висела шестиметровая Малая Струна Удержания; из змеившейся по её боку трещины с шипением летели сизые искры раскалённого металла.

— Ты погляди на него, Хейн! — не оборачиваясь к приоткрытой щели входного люка, где у порога стоял проводник со скрещёнными ключами на груди, хрипло крикнул Мастер Корней. — Спустился с верхотуры, жизни нашей не знает, и тянет лапу к нашему последнему дыханию!

Ты хоть понимаешь, парень, какой ценой мы тут за восемьсот лет каждый вздох выкупили?!

— Я видел твой посад, мастер, — глухо ответил Кир, не убирая руки с края титанового цилиндра, в котором перламутрово темнел Камертон Первого Порядка.

Он понимал: пока старик говорит и ещё не рванул цепь колокола, у него и у притихшего в голове Воронцова есть драгоценные секунды, чтобы найти выход без крови. — И видел, как вы штольню в скале прогрызли.

— Ничего ты не видел! — рявкнул от порога Хейн, перехватывая тяжёлый багор. — Ты думаешь, наши прадеды от хорошей жизни в этих железных бочках у Курильщиков заперлись?

Когда вода за скалой сошла и Снегирёв буром гору изнутри вскрыл, они ведь сперва наверх сунулись! Думали, там земля остыла, жить можно!

Стоявшая у переборки Ильма вздрогнула и подняла бледное лицо, в котором сквозь черты двадцатилетней лесной девушки всё ещё проступало растерянное выражение семилетней Ани.

— Неправда… — тихо, качнув головой, сказала она тоненьким, надтреснутым голосом ребёнка. — Почему вы всё время говорите про глухую скалу?

Когда мама привозила меня сюда в быстрой клети к дяде Паше, у него в зале наверху было круглое стеклянное небо! И за стеклом в чёрной воде плавали живые рыбы с фонариками на лбу!

Я им рукой махала, а дядя Паша смеялся!

Старый Корней у станины даже ломик чуть опустил от изумления, глядя на девушку.

— Какие ещё стёкла на пяти верстах под морем, девка? — проворчал кузнец. — На такой глубине пятьсот мер воды давит: какое стекло ни поставь, его вмиг пулей внутрь вышибет и всю гору до макушки затопит!

В старой выработке Павла Снегирёва, откуда наши деды этот ларь в крейсер перетащили, над головой двести саженей глухого базальта да свод бетонный, обшитый старыми световыми зеркалами!

— Это были не стёкла, Анечка, — вдруг тихо, с какой-то виноватой, бережной грустью сказал вслух Кир, повторяя то, что шептал ему сейчас из глубины сознания потрясённый Аркадий Воронцов. — Твой папа просит передать тебе… что над вами тогда и правда было двести саженей сплошного камня.

Ни одного окна в воду там не было и быть не могло. Просто дядя Паша выводил на бетонный свод бункера живую световую картинку — голограмму с наружных донных камер, которые висели на кабелях за скалой у Курильщиков.

Чтобы людям в каменном мешке не было страшно работать без неба. А ты была маленькая и верила, что смотришь сквозь прозрачную крышу прямо в океан.

Ильма заморгала, и по её щеке скатилась беззвучная слеза — там, внутри неё, семилетний ребёнок спустя восемьсот лет расставался со своей последней красивой сказкой.

— Сказки у них в голове, — мрачно сплюнул на чугунный настил Корней. — А ты бы спросила у того мертвеца, что в твоём дружке сидит, куда весь их старый мир делся!

Ведь до того, как их Башни рухнули, на Земле девять миллиардов душ жило! Где они все, а?

Почему нас тут три тысячи у трубы греется, да вас наверху горстка по оврагам прячется?!

— Наш дед Ольхор говорил, что люди старого века ушли в корни Перводрева, — тихо ответила Ильма уже своим собственным, дрожащим голосом.

— В корни! — зло усмехнулся старый кузнец. — Когда два Небесных Столпа оборвались да хлестнули по экватору, они земную кору до самой огненной мантии пропороли! Океаны в эти трещины прямо на раскалённую лаву хлынули!

От паровых взрывов полнеба сварилось вкрутую за двое суток!

Пять с половиной миллиардов человек в городах перед тем, как заживо свариться в паре, побежали к вашим лесным будкам и свои души в траву да в деревья переписали — оттого ваш лес с ума и сошёл от предсмертного людского воя!

А остальные три миллиарда куда делись, ты знаешь, каньонский?!

Корней ткнул стальным ломом вверх, в закопчённый потолок крейсера, указывая куда-то к далёкой поверхности Земли:

— Три миллиарда человек никуда не делись и не померли! Они живые стоят!

В тех самых жёлтых янтарных куполах, которыми ваши начальники перед самым взрывом главные мегаполисы накрыли!

Сотни огромных городов, битком набитых живыми людьми двадцать первого века, стоят за стеклом времени в своей последней секунде и ждут!

Кир почувствовал, как от этих слов старого кузнеца воздух в реакторном зале вдруг стал невыносимо тесным.

Он всю жизнь смотрел только на один малый Хроно-купол в лесу за Ревущей Тесниной, где десять лет назад застрял Тихон.

О других куполах — тех великих янтарных горах на востоке и юге, вокруг которых кочевали племена Свидетелей Янтаря, — он слышал лишь в песнях караванщиков и никогда не задумывался, какая бездна человеческих жизней заперта внутри них.

«Он прав, Кир… — еле слышно, побелевшими мыслями прошептал в голове Воронцов. — Протокол „Ковчег-Фарос“.

Когда мы поняли, что „Мнемозина“ перегружена и не вместит всех, Всемирный Совет накрыл хроно-полем триста сорок крупнейших агломераций планеты. Три миллиарда двести миллионов человек.

Они до сих пор там, в первой секунде после удара».

— Ты понимаешь теперь, на что замахнулся, каньонский? — голос Корнея упал до грозного, хриплого шёпота. — Если я сейчас не поставлю этот Камертон в паровой колодец — сегодня ночью задохнутся в сере три тысячи человек моего посада.

А если ты унесёшь его наверх и ударишь в него без удержу, чтобы снять купол со своего братишки, — волна пойдёт по всей земной коре! Ты распечатаешь все янтарные города разом!

И три миллиарда голодных людей из прошлого, с их пушками и с их гордыней, вывалятся на нашу одичавшую, безводную землю, которая и нас-то едва кормит! Так кто из нас двоих безумец, парень?!

«Господи помилуй… — в сознании Кира старый архитектор буквально сжался от ужаса узнавания. — Кир, ведь это опять оно. Опять те же самые весы, что были у меня перед пультом Южного Столпа.

На одной чаше — один ребёнок, которому ты должен жизнь. На другой — три тысячи человек здесь и весь мир наверху.

Я восемь веков назад выбрал тысячи — и проклял себя навеки. Неужели у нас нет третьего пути?!»

Ильма стояла у саркофага, прижав обе руки с потухшими синими узорами к груди.

— Кир… — побелевшими губами прошептала она. — Мы не можем оставить их детей умирать в жёлтом тумане. Мы ведь тогда ничем не будем лучше Варфоломея, который сегодня утром засыпал живьём наших в Нижнем Саду… Но и Тихона твоего бросить нельзя. Что же нам делать?!

В этот миг за спиной старого кузнеца, над клокочущим паровым колодцем, раздался сухой, оглушительный выстрел.

Лопнула первая из четырёх титановых растяжек Малой Струны Удержания.

Стальной канат толщиной в руку со свистом хлестнул по чугунному ограждению, высекая сноп белых искр.

Шестиметровое веретено старой Струны в колодце перекосило набок; его ровный басовый гул сорвался на визгливый, захлёбывающийся дребезг, и сразу же сверху, через вентиляционные раструбы крейсера, в зал ударила первая волна едкого жёлтого тумана с запахом жжёной серы.

Корней качнулся и со всей силы дёрнул сигнальную цепь колокола над дверью.

Медный набат разорвал духоту коридора.

Снаружи загрохотали сапоги и железо — Хейн и рабочие посада распахнули кормовой люк настежь, вваливаясь внутрь рубки с ломами, баграми и гаечными ключами наперевес.

— Держи верхотурских! — закричал Корней, заходясь кашлем от серного дыма. — Они ларь открыли, хотят эталон наверх унести! К колодцу не пускай!

Двадцать человек в прорезиненных робах и круглых запотевших шлемах с глухим рычанием двинулись вглубь зала, сжимая полукруг вокруг крио-саркофага.

В их руках не было ни инфразвуковых кадил, ни боевых клевцов Белого Клира — только тяжёлый рабочий инструмент людей, которым некуда отступать, потому что за дверью в жилых бочках сидят их жёны и дети с масками из рыбьего пузыря.

Кир стоял у открытого саркофага, заслонив собой Ильму. Убить старого Корнея или Хейна он не мог — рука не поднималась бить людей, которые защищали своих детей от удушья.

Но и отдать им Камертон Первого Порядка, чтобы его намертво заварили в паровом колодце, означало прямо здесь, на дне мира, своими руками похоронить Тихона за янтарным стеклом и оставить маленькую Аню вечно сжигать разум Ильмы.

— Смотри на их старую Струну в колодце, Аркадий! — вслух, перекрывая шум пара и грохот сапог, крикнул Кир своему невидимому спутнику. — Почему в ней пошла трещина?! Чем мы можем заварить осмий без горна?!

И внутри его сознания старый архитектор вдруг очнулся — не как командир, а как инженер, поставленный перед последним экзаменом своей жизни.

«В ней кавитационная усталость — за восемь веков в кристаллической решётке накопились пустоты! — стремительно заговорил Воронцов. — Её не надо менять на Камертон Первого Порядка!

Наш эталон создавался не как затычка для паровой трубы — это мастер-резонатор, акустический правщик!

Если возбудить на эталоне седьмую стоячую гармонику Снегирёва и прижать его пяту к трещине их Струны прямо под паровым ударом — ультразвуковой импульс пройдёт сквозь металл и перекристаллизует шов на атомном уровне!

Струна спечётся заново, как живая кость!»

Хейн в трёх шагах уже взмахнул тяжёлым багром, метя тупым концом в здоровое правое плечо Кира, чтобы сбить его с ног, а двое молодых подручных бросились к саркофагу.

Кир одним быстрым движением здоровой правой руки выхватил из вакуумного гнезда сам Камертон Первого Порядка.

Тяжёлый, перламутрово-чёрный металл лёг в изрезанную ладонь так плотно, словно был отлит по его руке восемьсот лет назад. От рукояти шёл сухой, колючий холод.

— Назад! — так грозно крикнул Кир, вскидывая древний эталон над самой кромкой открытого парового колодца, что Хейн с багром и старый Корней с ломом невольно замерли на полушаге, побоявшись, что верхотурский безумец сейчас просто бросит бесценную реликвию в кипящую пропасть гейзера. — Ещё полшага, мастер Корней, и я размахнусь и швырну его на дно Курильщика!

Тогда ни твоему посаду, ни моему брату ничего не достанется!

— Не дури, парень! — побелел старый кузнец, опуская лом на ладонь. — Уронишь в кипяток — всем конец!

— Тогда убери людей от колодца и дай мне две минуты! — прохрипел Кир, чувствуя, как от веса тяжёлого осмиевого сплава и напряжения в левом боку под треснувшим хитином снова разливается горячая кровь. — Твой прадед Павел Снегирёв принимал эту вещь не для того, чтобы вы ею дырку в паровой трубе затыкали, как деревянной пробкой!

Это не сменная чушка, мастер, это главный ключ-правщик! Сейчас мы с тобой заварим твою треснувшую Струну прямо на весу чистым звуком — и она простоит ещё восемьсот лет без замены!

Корней уставился на него налитыми кровью глазами.

В старом кузнеце боролись отчаянный страх за город и тысячелетнее чутьё потомственного мастера, который вдруг услышал в словах пришельца забытую правду великого ремесла.

— Чем ты её заваришь на весу, каньонский?! — крикнул старик сквозь свист вырывающегося из колодца пара. — Там внутри осмиевое зерно посыпалось! Его никакой горн не берёт!

— Горн не берёт, а седьмая гармоника Снегирёва возьмёт!

На эталоне семь микро-струн для атомной сварки решётки! — Кир перевёл взгляд на семь крошечных платиновых колков у перекрестья рукояти Камертона, слушая чёткий голос Аркадия Воронцова в своей голове. — Ильма! Иди сюда!

Мне нужны твои пальцы — своей левой рукой я колки не проверну!

Ильма, оттолкнувшись от переборки и припадая на перевязанную ногу, бросилась к нему мимо замерших в растерянности Глубинников.

Вторая из четырёх растяжек над колодцем вдруг запела тонким, предсмертным звоном — отдельные стальные проволоки в тросе начали лопаться одна за другой, как перетянутые гусельные струны.

Струна Удержания просела ещё ниже, прямо в струю бьющего снизу чёрного пара, и весь стометровый корпус крейсера затрясло так, что с полок посыпались стеклянные манометры и катушки меди.

— Диктуй, Аркадий! — сквозь грохот выдохнул Кир, крепко зажав рукоять эталона в правой руке и подставляя перекрестье с платиновыми колками под тонкие, чуткие пальцы Ильмы.

«Первый золотой колок — на пол-оборота вправо, до щелчка! — чеканил в его сознании Воронцов, впервые за всё время работая в полном, безоговорочном согласии и с Киром, и с собственной дочерью в теле девушки. — Второй не трогать!

Третий платиновый — на две риски влево! Пятый и седьмой — до упора в противофазу!»

— Первый — вправо до щелчка! Третий — на две влево! Пятый и седьмой — до упора! — слово в слово передавал Кир.

Пальцы Ильмы — пальцы лесной Слушательницы и одновременно маленькой девочки, которую когда-то учил слушать серебряную вилочку сам Павел Снегирёв, — летали по тугим платиновым колкам с невероятной быстротой, срывая кожу о жёсткие грани металла.

Едва седьмой колок встал на последнюю риску, как Камертон Первого Порядка в руке Кира ожил сам собой.

Для этого даже не потребовалось ударять его о камень.

Поймав инфразвуковую дрожь умирающего крейсера, семь золотых и платиновых микро-струн внутри перламутровых зубцов вспыхнули тонким, холодным фиолетовым свечением.

Но звука не было — инструмент ушёл в такой высокий, запредельный ультразвуковой регистр, который человеческое ухо уже не способно вместить; лишь в воздухе вокруг Кира и Ильмы мгновенно высохли и обратились в тончайший туман капли пота и конденсата, а зубы во рту сжало странным, леденящим звоном.

— Корней! — заорал Кир, шагая к самому краю ревущего парового колодца, откуда в лицо било обжигающим серным жаром. — Давай полный пар на среднее сопло! И опусти мне люльку со Струной к бортику на локоть!

Старый кузнец больше не сомневался ни доли секунды.

Он отбросил лом, двумя прыжками метнулся к распределительной станине и всем своим грузным телом повис на чугунном рычаге, открывая заслонку главного геотермального гейзера на полную мощь.

В колодце взревело так, словно проснулся сам ад.

Столб перегретого чёрного пара ударил снизу в перекошенное шестиметровое веретено Малой Струны, раскаляя треснувший металл до тёмно-малинового свечения.

Вторая титановая растяжка не выдержала и лопнула с пушечным грохотом — многотонная Струна повисла на двух последних канатах, качнувшись в самом горле колодца, в полуметре от железного ограждения, где стоял Кир.

«Прижимай пятку эталона прямо к устью трещины! — крикнул в голове Воронцов. — И держи упор! Сейчас отдача ультразвуковой сварки ударит тебе в плечо и в грудь с силой отбойного молотка! Если оторвёшь ножку раньше, чем сомкнётся шов, — Струну разорвёт на куски!»

Кир перегнулся через раскалённый чугунный бортик над кипящей бездной.

Левая рука не держала — он навалился на ограждение всей грудью, прямо поверх сломанного ребра, и здоровой правой рукой с силой вжал круглую пяту поющего ультразвуком Камертона Первого Порядка в зияющую, брызжущую сизой пеной трещину раскалённой Струны.

То, что последовало за этим, невозможно было выдержать одному человеку.

Два великих акустических поля — дикая, многотонная мощь геотермального пара на шестнадцати герцах и тончайшая, бритвенная игла ультразвукового эталона — столкнулись в одной точке.

По правой руке Кира от запястья к шее ударила такая чудовищная вибрация, что кости предплечья загудели, как натянутый колокол, из-под ногтей брызнула кровь, а перед глазами всё залило слепящим белым молоком.

Руку неудержимо отбрасывало назад.

Он бы не удержал. Его израненное, вымотанное тело уже начинало сползать с бортика назад, когда сбоку к нему вплотную прижалась Ильма.

Девушка — ей при её невысоком росте даже не хватило бы плеча перегнуться через высокий чугунный бортик двумя руками — левой рукой намертво вцепилась в горячую кромку ограждения, чтобы самой не сорваться в кипяток.

А правой ладонью, не жалея ни своих вживлённых синих узлов, ни изрезанных пальцев, с силой упёрлась в дрожащий правый локоть Кира, не давая отдаче вывернуть сустав.

А с другой стороны, удерживая левой рукой рычаг паровой станины на полном ходу, подоспел сам старый Мастер Корней и своей правой, изуродованной известковыми узлами, но железной кузнечной клешнёй намертво зажал кисть Кира поверх рукояти, вдавливая ножку Камертона в самое сердце огненной трещины.

Три человеческие руки — правая рука следопыта с каньонов, рука лесной целительницы с душой древнего ребёнка и рука старого кузнеца со дна морского — слились в один живой рычаг над ревущей глоткой Земли.

Под пятой Первичного Камертона произошло чудо высокой физики, которое люди древности называли акустической рекристаллизацией.

Направленный ультразвуковой пучок эталона вошёл в раскалённое чрево Малой Струны, разгоняя кавитационные пузырьки и выстраивая рассыпавшиеся атомы осмия и бериллия обратно в безупречную, девственно чистую кристаллическую решётку.

Малиновая трещина на боку шестиметрового гиганта на глазах начала стягиваться, светлеть, выплёвывая наружу последний серый шлак, — и вдруг сомкнулась гладким, зеркально блестящим швом, в котором не осталось ни единой зазубрины.

Надрывный, захлёбывающийся дребезг в реакторном зале оборвался, будто его отрезали ножом.

И в ту же секунду исцелённая Струна Удержания над колодцем взяла свой настоящий, первородный тон — такое глубокое, чистое, всеобъемлющее басовое «до», что от этого могучего, покойного рокота по всему трёхтысячному посаду за переборкой прокатился единый гулкий вздох облегчения: невидимый купол над городом расправил плечи, одним мощным акустическим ударом отшвыривая ядовитый жёлтый туман на десять вёрст прочь, к дальним скалам океанского ложа.

Кир, Корней и Ильма одновременно разжали окровавленные, обожжённые паром пальцы и рухнули на чугунный настил у края колодца.

В рубке стояла благоговейная тишина, наполненная лишь ровным, бархатным пением обновлённой Струны.

Двадцать рабочих во главе с Хейном, минуту назад готовые разорвать пришельцев баграми, медленно опустили железо на пол и один за другим стянули с голов запотевшие круглые шлемы, вдыхая чистый, свежий воздух, хлынувший из оживших вентиляционных шахт.

Старый кузнец Корней долго сидел на полу, глядя на свои трясущиеся, в волдырях от пара ладони, потом тяжело перевернулся на колени, подполз к лежащему на решётке Камертону Первого Порядка, бережно поднял его за перекрестье, вытер подолом своего кожаного фартука и молча вложил рукоять обратно в правую руку Кира.

— Бери, мастер, — хрипло, низко поклонившись сидящему следопыту прямо в сапоги, сказал старик. — Это не наша вещь. Нам наш вздох ты на триста лет вперёд выковал.

Только помни, каньонский, о чём мы с тобой перед грозой говорили: не бей в эту вилку на поверхности сгоряча, пока не настроишь верхний отсекатель на Небесном Кольце.

Иначе вытащишь из янтаря своего братишку — да вместе с ним выпустишь на свет три миллиарда старых хозяев, и тогда ни вам наверху, ни нам на дне места на Земле не останется.

Кир сжал пальцы на тёплом, всё ещё тихо звенящем металле Первичного Камертона и посмотрел на сидящую рядом у его плеча Ильму.

Самое невозможное дело на дне Сумрачной Бездны было сделано — ключ от всех куполов Земли лежал в его руке, и на этом ключе не было крови трёх тысяч человек.

Но впереди оставалось восхождение со дна морского к подножию Уцелевшего Космического Столпа и страшный вопрос о том, как открыть замок времени для одного мальчика, не обрушив небо на головы живых.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Чужие руки

Первым, что почувствовал Кир, когда белая пелена перед глазами начала редеть, был не жар парового колодца, а странное, пугающее отсутствие собственной правой кисти.

Он сидел на горячем чугунном настиле реакторного зала, привалившись спиной к станине распределителя.

В ушах стоял низкий, бархатный, убаюкивающий рокот исцелённой Струны Удержания — чистое «до» субконтроктавы, от которого воздух в рубке больше не горчил серой.

На коленях у него лежал вложенный старым кузнецом Камертон Первого Порядка.

Кир посмотрел вниз и велел себе сжать пальцы на перламутрово-чёрной рукояти.

Пальцы не шевельнулись.

Правая рука от локтя до самых кончиков представляла собой сплошной багрово-сизый отёк.

Сорванные ещё на кремниевых лианах Тропы Ветров повязки сбились к запястью, обнажив страшную картину: все пять ногтей почернели и вздулись от запёкшейся под роговыми пластинами крови, а сами суставы пальцев застыли в полусогнутом, скрюченном положении — точно так, как они охватывали рукоять эталона секунду назад.

Кисть мелко, неудержимо била частая нервная дрожь, но стоило Киру попытаться разогнуть хотя бы указательный палец об колено, как внутри лучевой кости и запястья вспыхнула такая острая, будто туда насыпали раскалённых железных опилок, боль, что он невольно втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

Камертон Первого Порядка соскользнул с его непослушных пальцев и с глухим стуком скатился на чугунную решётку пола.

— Не трожь её сейчас, парень, — глухо произнёс Мастер Корней, оглянувшись на звук.

Старый кузнец сам стоял на четвереньках у колодца, с трудом отдирая прикипевшую к его кожаному фартуку медную окалину.

Его правая узловатая ладонь, которой он только что пережимал кисть Кира над паром, была покрыта белыми волдырями, но на руку следопыта он посмотрел с тем особым, мрачным пониманием, с каким старые горняки смотрят на товарища, попавшего под обвал.

— Ты через живую кость прямой ультразвук пропустил, когда мы втроём эталон держали, — сказал Корней, тяжело поднимаясь и подходя к верстаку. — У нас в кузне это «звонковой сухоткой» кличут.

Кость у тебя внутри целая, а вот суставные сумки да мелкие жилы под ногтями вскипели от высокой ноты, и сухожилия в кулак свело.

Неделю теперь ни ложки, ни ножа в правую руку не возьмёшь — пальцы как деревянные будут, а коли станешь силой разгибать, только мясо от кости оторвёшь. Эй, Хейн!

Тащи сюда бадью с холодным рассолом из третьего отстойника и свинцовые примочки!

Рабочие посада, стоявшие у распахнутого кормового люка с опущенными баграми и ломами, молча расступились, пропуская проводника.

Никто из них больше не смотрел на верхотурских чужаков волком: там, снаружи, за переборками крейсера, по железным переходам уже бежали с радостным криком женщины и подростки — ядовитый жёлтый туман, ещё десять минут назад заливавший нижние жилые бочки, под напором обновлённого Купола Рокота стремительно отступал обратно в котловину.

Кир сидел, глядя на свои бессильно лежащие на бёдрах руки.

Левая — в синяках, с прокушенным гончей предплечьем и едва держащимся в сумке после вывиха плечом. Правая — с чёрными, налитыми кровью ногтями и сведёнными в мёртвый крюк пальцами.

И под рёбрами слева — треснувший хитиновый панцирь дикого мицелия, который при каждом глубоком вдохе колол плевру сухими краями.

«Двадцать два процента функциональности верхнего плечевого пояса… — тихо, с какой-то непривычной человеческой горечью констатировал в глубине сознания Аркадий Воронцов. — Прости меня, Кир.

Я знал, какая будет отдача на седьмой гармонике, но не предупредил тебя, что ультразвуковой пучок выжжет капилляры и синовиальную жидкость в кисти.

Если бы я сказал — ты бы всё равно нажал, но… теперь у нас есть Камертон Первого Порядка, а ударить в него некому. Настройщик без рук».

— Зато с головой, — хрипло, одними губами ответил Кир, чтобы не слышали глубинники. — И с ушами. Руки к утру отойдут хоть немного, а нет — локтями доползу.

Рядом на настил опустилась на колени Ильма.

Её собственные пальцы, которыми она только что сворачивала тугие платиновые колки эталона, а потом упиралась в локоть Кира над кипящим паром, были иссечены в кровь, а кожа на правом предплечье покраснела от жара, но синие узоры мицелия под ней светились тихим, ровным светом.

Ни слова не говоря, девушка подняла с пола тяжёлый перламутрово-чёрный Камертон Первого Порядка, протёрла его чистым краем своей рубахи и убрала в длинный кожаный чехол за поясом Кира.

А когда Хейн притащил деревянную бадью с густым, пахнущим йодом и льдом придонным рассолом, Ильма сама — осторожно, поддерживая под запястье, как поддерживают крыло подбитой птицы, — опустила изувеченную правую кисть Кира в студёную солёную воду.

От прикосновения рассола к лопнувшим под ногтями сосудам Кира качнуло так, что затылок глухо стукнулся о чугунную станину, а со лба градом покатился холодный пот.

Но через минуту ледяная соль начала понемногу вытягивать из суставов внутренний огонь.

— Тебе теперь меня кормить придётся, лесная сестра, — криво усмехнулся Кир, глядя сверху вниз на её склонённую темноволосую голову с вплетёнными в косы высохшими нитями мха. — Видишь, до чего мы с твоим отцом довоевались: ни ложки удержать, ни камертона.

Ильма подняла на него глаза.

В них сейчас не было Ани — девочка снова спала где-то на самом дне её души, — а сама Ильма смотрела на него с той тихой, суровой нежностью, какая бывает только у женщин, вытаскивавших мужей и братьев из лесных завалов.

— У Ольхора последние двадцать лет глаза не видели, а руки в корни вросли, — тихо сказала она, обматывая его вынутую из рассола кисть широкими полосами холста, пропитанными свинцовой примочкой Корнея. — Я ему и хлеб ломала, и воду подносила, и струны на ветвях за него слушала.

Так что не пугай меня своими пальцами, Кир Верес. Твои уши будут слушать, а мои руки — бить.

На двоих у нас как раз две здоровые руки и одна здоровая нога наберутся — дойдём.

Мастер Корней тем временем накинул на голые, обожжённые плечи промасленный брезентовый плащ, подошёл к ним и тяжело опустился на ящик со свинцовыми чушками напротив.

Кузнец молча протянул Киру глиняную кружку с тёплой пресной водой — не держа её за ручку, а поднося прямо к его губам, потому что видел: перебинтованными кулаками верхотурский мастер кружку не возьмёт.

Кир жадно выпил воду, чувствуя, как она смывает с гортани серную гарь.

— Ну а теперь давай начистоту, каньонский, — глухо заговорил Корней, когда Кир отвёл голову от кружки. — Долг платежом красен: ты мне Струну спас, три тысячи душ от жёлтой смерти отвёл. Эталон я тебе отдал по совести. Только скажи мне: как вы отсюда наверх выбираться думаете?

— Тем же путём, каким спустились, — нахмурился Кир. — На гондоле к Калине в Кессон, а оттуда по шахте…

— Забудь про шахту, — отрезал старый кузнец и покачал седой головой. — Пока вы тут у колодца с нами спорили, мне Калина сверху по переговорной трубе отстучал. Твои белорясые дружки наверху времени даром не теряли.

У Кира внутри всё похолодело:

— Они пробили титановую крышку под Перводревом?

— Крышку-то они не пробили — двенадцать вершков старого титана клевцами не возьмёшь, — ответил Корней. — Они умнее сделали. У того глухого старика со спицами в башке, про которого девка рассказывала, видать, свои инженеры имеются.

Они нашли на среднем уступе ущелья старый вентиляционный пролом, что вёл к промежуточной станции «Горизонт-Два», накидали туда двадцать бочек каменной смолы с селитрой да подорвали свод направленным колоколом.

Полторы тысячи саженей верхнего ствола завалило гранитным щебнем до самого потолка. Ваша клеть у Калины теперь в каменном мешке замурована навечно — ни туда, ни оттуда даже мышь не пролезет.

В реакторном зале стало тихо, только ровно и могуче пела в колодце обновлённая Струна.

Ильма невольно прижала ладонь к губам.

Вся их надежда на быстрый возврат к Изумрудному Притоку и к лесной поляне, где за янтарным стеклом стоял Тихон, рухнула в одно мгновение вместе с теми тысячами тонн гранита в шахте.

Они сидели на пятикилометровой глубине бывшего океанского дна, отрезанные от солнечного света толщей материковой плиты.

— Значит, Варфоломей всё-таки исполнил приказ, — тихо сказал Кир, вспоминая плоский, лишённый интонаций голос глухого Архикантора у края дупла: «Шахту залить жидким базальтом». — Он похоронил нас заживо вместе с вашей станцией.

— Нас-то хоронить рано, мы восемьсот лет в могиле живём и ничего, притерпелись, — хмуро усмехнулся в бороду Корней. — А вот вам двоим, коли наверх надо, прямая дорога теперь закрыта.

Через обрывы Средней Мути пешком по скалам на пять вёрст не вылезти — ни верёвок таких нет, ни воздуха в мешках не хватит, да и слепые жужелицы вас на второй версте с костями обглодают.

Старик помолчал, потирая свои распухшие от известковой болезни колени, а потом посмотрел на чехол за поясом Кира, где лежал Камертон Первого Порядка, и понизил голос:

— Есть только один ход со дна Бездны наверх, парень. Да такой, что от него до сих пор и ваши лесные, и белорясые за сто вёрст шарахаются.

Помнишь, о чём я тебе кричал перед тем, как Струна лопнула?

Что тебе нельзя бить в этот эталон у своего купола напропалую, пока ты верхний отсекатель на Небесном Кольце не настроишь, иначе три миллиарда старых хозяев из янтарных городов выпустишь?

— Помню, — глухо ответил Кир. — Только где мы сейчас — на дне морском, — а где Небесное Кольцо. Между нами вся Земля и небо впридачу.

«Подожди, Кир!.. — вдруг резко, с прежней инженерной хваткой встрепенулся в сознании Аркадий Воронцов. — Не вся Земля!

Космические Столпы не ставили просто на материковую почву — ни одна континентальная плита не выдержала бы натяжения орбитального троса в тридцать шесть тысяч километров!

Якорные фундаменты Столпов врезали на семь километров вглубь — прямо в базальтовое ложе океанических впадин!

Третий Столп — „Атлант-Восток“, тот самый, что уцелел при Великом Диссонансе… его корневая опора должна стоять прямо здесь, на дне этой котловины!»

— Столп Восхода, — вслух, прежде чем Кир успел перевести мысль учёного, произнёс Мастер Корней, указывая заскорузлым пальцем на восток, за стальную обшивку крейсера. — Сто двадцать вёрст от нашего посада по Слепой Равнине, через Кладбище Китов и Соляные Топи.

Там из самого дна морского растёт Железный Корень Третьей Башни — ствол толщиной в три версты из чёрного алмазного волокна, что уходит сквозь туман, сквозь ваши Террасы и сквозь облака до самого Расколотого Кольца!

Ильма с благоговейным страхом посмотрела на восточную переборку:

— У нас на Террасах его зовут Столпом Молчания. Говорят, вокруг него на пятьдесят вёрст выжженная пустошь, а внутри ствола живут Небожители Шпилей, которые сбрасывают вниз огненные копья во всякого, кто подойдёт к подножию.

— Это на ваших Террасах они вход стерегут, — хитро прищурил свой воспалённый глаз старый кузнец. — Потому что Небожители думают, будто внизу, под туманом, до сих пор мёртвое море да голый камень без единой живой души!

А донные-то технические шлюзы у самого корня Башни, через которые в старый век жидкий водород и руду со дна качали, — они ниже облаков на три версты стоят, в нашей Сумрачной Бездне! Туда сверху никто восемьсот лет не заглядывал!

Корней наклонился ближе к Киру и положил тяжёлую ладонь на его здоровое правое плечо:

— Слышь меня, каньонский.

Пешком вы сто двадцать вёрст по Слепой Равнине с твоими руками и её ногой не пройдёте — там вне нашего Купола Рокота давление три меры с половиной, кислотные гейзеры из ила бьют да шагоходы-левиафаны стадами бродят.

Но у нас в дальнем доке стоит на полозьях старая паровая черепаха — геологоразведочный вездеход Павла Снегирёва, обшитый титаном от батискафа. Мы на нём раз в год за рудой и солью к дальним сопкам ходим.

Я дам вам Хейна в рулевые и двух парней с гарпунами. Они довезут вас по дну до самого Железного Корня Третьей Башни за трое суток.

А внутри Столпа идут сухие грузовые жилы до самых Верхних Крон. Подниметесь из-под земли туда, откуда вас ни Варфоломей, ни сами Небожители не ждут!

У Кира перехватило дыхание от грандиозности этого замысла.

Вместо того чтобы ползти обратно в ловушку Белого Клира у разрушенного Притока, они могли пройти по самому дну мира к основанию Космического Лифта и подняться сквозь все три яруса Земли прямо в стратосферу — к управляющему ядру Орбитального Кольца, чтобы настроить частотный отсекатель для Камертона и затем спуститься к куполу Тихона уже с полной властью над пространством и временем!

— Зачем тебе давать нам вездеход и людей, Корней? — прямо спросил Кир, глядя в глаза кузнецу. — Мы тебе Струну заварили, вы могли бы просто выгнать нас за ворота или оставить доживать век у вашей трубы.

Старик долго молчал, глядя на маленький белый трёхгранный ключ Павла Снегирёва на своей груди, а потом перевёл взгляд на бледное лицо Ильмы.

— Затем, парень, что я хоть и тёмный кузнец, а слышал, что говорила эта маленькая девочка внутри твоей подруги, когда ларь открывала, — тихо, без прежней грубости сказал Корней. — Восемьсот лет наши прадеды берегли этот саркофаг в темноте не ради куска дорогого железа.

Павел Снегирёв перед смертью написал на стене старой выработки: «Мы заперты на дне, но ключ у нас. Когда придут те, кто решится исправить ошибку нашего века, — отдайте им всё, иначе мы так и умрём кротами в железной норе».

Вы спасли моих внуков от серы. Теперь мой черёд довести вас до лестницы в небо.

Он тяжело поднялся с ящика и повернулся к стоящему у двери проводнику:

— Хейн! Готовь «Черепаху» в третьем шлюзе к утренней вахте!

Забей баки пресным паром под завязку, погрузи три запасные губки и свинцовые листы на брюхо! А этих двоих — в тёплый отсек, на чистые шкуры.

Пусть поспят хоть шесть часов без железа в руках, пока мы им дорогу в слепую степь ладим.

Когда через полчаса за ними захлопнулась круглая дверь маленькой, пахнущей сухим сеном из водорослей и тёплым машинным маслом гостевой каюты во втором жилом шаре, Кир без сил опустился на низкий рундук.

Обе его руки — левая на перевязи, правая в толстом коконе из пропитанных свинцовой водой тряпиц — лежали на коленях, как два чужих, неподъёмных камня.

Ильма, прихрамывая, подошла к нему, молча расстегнула на его груди пряжки кожаного плаща с медными нитями, сняла с его пояса ремень погибшего Макара и осторожно, двумя ладонями, взяла из ножен чехол с Камертоном Первого Порядка, положив его в изголовье койки.

— Ложись, Кир Верес, — тихо сказала она, садясь рядом и прислоняясь виском к его плечу. — Твой старик в голове уже уснул — я слышу по твоему дыханию, как в тебе впервые за весь день стало тихо.

И это была правда.

Там, за правым виском, где десять лет не умолкал тревожный, виноватый, расчётливый голос Аркадия Воронцова, сейчас стояла глубокая, примирённая тишина — старый архитектор, отдавший сегодня последние силы на спасение чужого города и разделивший со своей дочерью её восьмисотлетнюю боль, наконец спал без снов.

Кир закрыл глаза в тёплом полумраке подводного шара, слушая, как за толстой титановой стеной басовито, ровно и надёжно поёт сваренная ими Струна Удержания, оберегая три тысячи человеческих жизней на дне Мёртвого Моря.

Его собственные пальцы под свинцовыми повязками не могли даже шевельнуться — но рядом, на его груди, лежала тёплая, живая рука Ильмы со светящимися в темноте синими прожилками, и пока эта рука была рядом, он знал: они дойдут и до Железного Корня на краю Бездны, и до самого расколотого неба.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Железный Корень

Пробуждение на дне мира не принесло с собой рассвета — в круглой гостевой каюте второго жилого шара пересменку ночной и утренней вахты узнавали только по тому, как за титановой переборкой трижды пробили в рельс и в трубах парового отопления сменился тон.

Кир открыл глаза и долго лежал неподвижно, прислушиваясь к своему телу.

Свинцовая примочка старого Корнея за шесть часов сделала своё дело: багровый отёк на правой кисти немного спал, уступив место тугой, восковой желтизне, а дёргающий жар под почерневшими ногтями сменился тупым, деревянным онемением.

Но когда Кир попробовал сжать кулак, пальцы согнулись лишь наполовину, со скрипом и сухой болью в запястье, будто внутрь суставов набили мелкого речного песка.

Держать ложку или придерживать ремень он бы ещё смог, но нанести точный, хлёсткий удар камертоном — тот самый удар, в котором вся сила уходит в кончики пальцев за долю секунды до отскока, — этой рукой было нельзя.

Он повернул голову.

Ильма уже не спала. Она сидела на краю низкого рундука под тусклым зелёным фонарём, одетая в чистую, хотя и великоватую ей стёганую безрукавку Глубинников поверх своей лесной рубахи.

На коленях у неё лежал вынутый из чехла Камертон Первого Порядка.

Девушка осторожно, двумя пальцами левой руки придерживала перламутрово-чёрное перекрестье эталона, а правой — медленно, затаив дыхание, примерялась к рукояти, пробуя вес непривычного инструмента на баланс.

Кир не стал сразу окликать её.

Он смотрел на то, как сосредоточенно сдвинуты её тонкие тёмные брови, и вдруг заметил то, от чего у него внутри снова шевельнулся вчерашний холодок: когда Ильма перехватывала рукоять поудобнее, её мизинец сам собой отставлялся чуть в сторону, нащупывая на металле крошечную выемку для гашения четвёртого обертона — профессиональная привычка старых академических акустиков двадцать первого века, которой никогда не учили в каньонах Среднего Яруса и о которой тем более не могла знать лесная травница.

— Не так держишь, — тихо сказал Кир, садясь на койке и морщась от привычного колющего укола под левыми рёбрами, где хитиновая заплатка «Асклепия» за ночь окончательно срослась с кожей в твёрдый серый бугор.

Ильма вздрогнула и подняла на него глаза. Синие кольца вокруг её карих зрачков тлели совсем слабо, но взгляд был ясным.

— Ты проснулся, — она виновато опустила инструмент на колени. — Я не хотела брать без спросу. Просто подумала: если твои пальцы не слушаются, мне надо привыкнуть к его тяжести до того, как мы выйдем за Купол.

Он странный, Кир. Вроде не длиннее твоего каньонского, а тянет руку вниз, будто налит ртутью.

— Осмиевое ядро, — Кир спустил ноги в сапогах на тёплый железный пол и сел рядом с ней, подставив свою перебинтованную правую кисть под её локоть. — Его не держат за самый край рукояти, как нож или клевец, иначе при ударе вывернет запястье.

Бери на два пальца выше, ближе к колкам, и не зажимай ладонь намертво — дай металлу дышать в кольце между большим и указательным.

Он не мог взять камертон сам, поэтому своими негнущимися, замотанными в пропитанный свинцовой водой холст пальцами просто передвинул её живую, тёплую кисть вверх по перламутровому древку.

Пальцы девушки легли в точности на старые, едва заметные глазу потёртости в металле.

— А мизинец тебе кто на боковую выемку поставил? — негромко спросил Кир, глядя на её руку. — Сама нашла или маленькая сестра во сне подсказала?

Ильма посмотрела на свой мизинец и вдруг тихо, без прежнего испуга, вздохнула:

— Я уже не всегда разбираю, Кир, где я сама догадалась, а где она вспомнила.

Сегодня перед утром мне снилось, будто я стою босиком в холодной реке у нашего Притока и собираю белые камешки на дне… а потом смотрю на воду и понимаю, что это не река.

А длинная-длинная строчка из мелких чёрных значков на зеленоватом стекле, и я умею их читать. — Она подняла на него серьёзные глаза. — Твой старик не проснулся?

«Я здесь, — тихо, словно боясь спугнуть утренний покой в каюте, отозвался в глубине висков Аркадий Воронцов. После сна его мысленный голос звучал удивительно чисто и трезво, без вчерашнего надрыва. — Не пугай её, Кир.

То, что она видела во сне — это таблица логарифмических декрементов затухания Снегирёва, которую Вера прикрепила к загрузочному файлу зайца.

Матрица Ани больше не воюет с её мозгом — они начинают прорастать друг в друга, как два дерева с общим корнем».

— Он говорит, что вы с ней просто привыкаете друг к другу, — мягко перевёл Кир, не вдаваясь в учёные слова. — Спрячь пока эталон в чехол, Ильма. Нам пора в док.

В дверь каюты коротко, по-военному стукнули разводным ключом, и снаружи прогудел голос Хейна:

— Верхотурские! Подъём! Мастер Корней велел вести вас в третий шлюз — пар в котлах на полной марке, через четверть часа отваливаем!

Третий шлюзовой док на самом нижнем ярусе посада встретил их густым облаком стравливаемого пара, запахом горячего тюленьего сала и лязгом цепных талей.

Посреди каменного ангара, вырубленного прямо в базальтовом зубе у края океанского ложа, стояла «Паровая черепаха».

При взгляде на эту машину даже у бывалого каньонского следопыта невольно перехватило дух.

Когда-то, в конце двадцать первого века, это был тяжёлый сочленённый геологоразведочный транспортер станции «Глубина-Юг», рассчитанный на движение по вязкому придонному илу.

За восемь столетий кузнецы посада переделали его на свой суровый лад: поверх родной рамы они наварили внахлёст полукруглый, покатый панцирь из толстых титановых плит, срезанных со списанных глубоководных батискафов.

Вместо колёс или обычных гусениц под брюхом машины стояли четыре огромных пустотелых шнека — стальных цилиндра со спиральными витками-ножами, которые при вращении буквально ввинчивались в любую грязь, соляную топь или каменную крошку.

В кормовой части под бронированным кожухом тяжело пыхтел переведённый на высокотемпературный пар геотермальный накопитель — огромная тепловая бочка, набитая расплавленным солевым камнем, который сутки напролёт грели от главной трубы Чёрного Курильщика.

На плоской спине «Черепахи» торчала поворотная турель с тяжёлым пружинно-паровым гарпуном, а спереди, над узкими щелями триплексов из горного хрусталя, висел массивный чугунный колокол-отпугиватель.

У открытого бокового люка машины стоял сам Мастер Корней.

За ночь старый кузнец будто стал ещё ниже ростом и сутулее, но поверх брезентовой робы на нём была надета чистая кожаная куртка старшего мастера.

Рядом с ним суетились Хейн и двое молодых, широкоплечих парней-гарпунщиков в тяжёлых прорезиненных скафандрах — братья-погодки Фома и Еремей, оба с такими же бледно-голубоватыми лицами уроженцев Бездны.

— Сто двадцать вёрст на восток по старому румбу, — говорил Корней, разворачивая на бронированном крыле шнекохода жёлтую, промасленную карту, вычерченную на выделанной коже глубоководного ската. — Пока будете идти первые десять вёрст под нашим Куполом Рокота — дорога чистая, по твёрдому базальту.

А как выйдете за черту шестнадцати герц в Слепую Равнину — там давление с трёх мер до трёх с половиной подскочит и начнётся Серая Падь.

Восемьсот лет назад там было главное течение океана, а теперь — соляные болота да Кладбище Китов. Не вздумайте идти низиной через солончаки: там под коркой соли бьют слепые серные сифоны, сваритесь вместе с титаном.

Держите строго по костяному гребню старых морен до самого Железного Корня.

Кузнец поднял воспалённые глаза на подошедшего Кира и задержал взгляд на его перетянутой свинцовыми бинтами правой руке и подвешенной на ремне левой.

— Я им в рундук под лавкой положил твой старый каньонский камертон и малый зубильный набор Павла Снегирёва, — негромко сказал Корней. — А ту вещь, что в чехле несёте, без крайней смертной нужды в дороге из кожи не вынимайте.

В Слепой Равнине вся тварь глухая да слепая, но на чистый звук идёт как волк на свежую кровь. Услышит стадо шагоходов-левиафанов ваш высокий тон — никакая броня не спасёт, они эту черепаху костяными ногами в ил втопчут.

— Слышим, Корней Игнатьич, не первый раз за периметр ходим, — прогудел Хейн, забираясь на место водителя в носовой рубке и пробуя рычаги бортовых фрикционов. — Садитесь внутрь, верхотурские. Пока Купол держит утренний пар, нам надо проскочить Малую Котловину на полном ходу.

Кир повернулся к старому кузнецу.

Протянуть руку для прощального пожатия он не мог — обе кисти были в повязках, — поэтому он просто коротко, по-каньонски приложил перебинтованный правый кулак к своей груди и поклонился:

— Спасибо за хлеб и за железо, мастер. Если дойдём до верха и останемся живы — ты узнаешь об этом по тому, как запоёт камень в старой шахте.

— Идите с Богом, дети, — глухо сказал Корней и перекрестил сначала его, а потом Ильму своей изуродованной, в белых волдырях правой рукой. — И пусть та маленькая душа, что с вами идёт, наконец найдёт себе покой.

Они забрались через узкий круглый люк в тесное, обитое войлоком от жары и грохота десантное отделение «Черепахи».

Фома и Еремей задраили изнутри стальные клинья двери, проверили медные трубки воздуховодов, идущие от щелочных регенераторов к маскам, и Хейн в носовой рубке дал ход.

Под полом глухо, с тяжёлым чугунным чавканьем провернулись четыре винтовых шнека.

Десятитонная бронированная машина качнулась, сползла с каменного слипа дока в чёрную базальтовую колею и, набирая ход, поползла прочь от огней Нижнего Посада.

Через маленькое круглое окошко из толстого слоистого кварца в правом борту Кир и Ильма смотрели, как позади, в багровом зареве Чёрных Курильщиков, медленно уменьшается и тонет в дымке удивительный город из сваренных воедино подводных лодок и титановых сфер — последний бастион людей на дне высохшего моря.

Первые полчаса внутри корпуса стоял знакомый, ровный басовый гул: шестнадцать герц исцелённой вчера Струны Удержания провожали их, разгоняя туман и прижимая к камням ядовитую взвесь.

А потом на десятой версте «Черепаха» перевалила через высокую базальтовую гряду — и невидимая граница Купола Рокота осталась позади.

Переход почувствовали все пятеро в одну и ту же секунду.

Тёплый, обжитой басовый тон за обшивкой оборвался, будто машину сбросили с обрыва в колодец с густым клеем.

На титановый панцирь со всех сторон навалилась первобытная, трёхсполовиноймерная тяжесть Слепой Равнины.

За кварцевым окошком исчезли последние багровые отблески гейзеров.

Снаружи расстилалась бескрайняя, мёртвая пустыня бывшего океанского ложа, укрытая до самого каменного неба плотным, неподвижным саваном фиолетово-серого тумана.

Под стальными витками шнеков захрустел белый известковый панцирь вековых отложений и мелкие раковины существ, вымерших восемь столетий назад.

Здесь не было ветра — при такой плотности тяжёлого сернистого газа воздух не дул, а медленно перетекал, как студёная вода в глубоком омуте, и в свете двух носовых карбидных прожекторов «Черепахи» в этой мути лениво кружились крупные, жирные хлопья серой соляной пены.

Они шли на восток уже четвёртый час, мерно покачиваясь на ухабах древнего дна, когда сидевший у правого борта гарпунщик Фома вдруг прильнул шлемом к боковому триплексу и перекрестился:

— Гляньте-ка, верхотурские… Кладбище Китов началось.

Кир и Ильма придвинулись к кварцевому окошку.

Из фиолетовой мглы по обе стороны от накатанной в белом иле колеи начали выступать исполинские белые своды.

Сначала Киру показалось, что это выветренные известняковые скалы или обломки древних мостов, но когда луч носового прожектора скользнул по ближайшей дуге высотой в три человеческих роста, он увидел пористую структуру старой, окаменевшей от соли кости.

Здесь, в бывшей глубоководной ложбине, куда восемь веков назад сходились последние остатки уходящего в мантию океана, лежали сотни скелетов настоящих морских китов и кашалотов двадцать первого века —и вперемежку с ними, словно кости одного с ними железного племени, из соляного ила торчали раздавленные, изъеденные сухой коррозией остовы глубоководных грузовых барж, упавших с неба спутников и секций рухнувшего Четвёртого Столпа.

На ребристых дугах китовых позвонков гроздьями сидели колонии слепых белых актиний, которые медленно, в такт дрожи проходящего мимо шнекохода, поводя щупальцами в густом тумане, ловили крупицы органической пыли.

«Мы называли эту впадину Жёлобом Снегирёва, — негромко прошептал в голове Кира Воронцов, всматриваясь в проплывающие за стеклом титановые рёбра древнего сухогруза. — Когда океан уходил в разломы, сюда сносило течением всё, что плавало в Южном полушарии: и живых китов, и корабли без хода.

Здесь на двадцать километров вперёд — сплошное нагромождение металла и кальция.

И именно поэтому здесь так опасно, Кир: дикая клейтронная пыль, оседавшая со Среднего Яруса за восемь веков, смешалась тут с костной известью и старым титаном…»

Словно в ответ на его мысль, Хейн в носовой рубке вдруг резко сбросил подачу пара на шнеки и ударил кулаком по рычагу тормоза.

Тяжёлая машина с глухим скрежетом зарылась носом в белый соляной ил и замерла.

Сразу же выключили оба носовых прожектора — в десантном отсеке остался только тусклый синий ночник у потолка.

— Тихо всем! — вполголоса скомандовал Хейн, поворачиваясь с водительского кресла и указывая пальцем на подвешенный под потолком рубки сейсмо-маятник — тонкую серебряную иглу в стеклянной колбе с глицерином. — Гаси продувку, Еремей! Стадо пересекает гребень!

Внутри «Черепахи» стало так тихо, что было слышно, как потрескивает остывающий металл парового кожуха в корме.

Серебряная игла в глицерине ритмично, раз в пять секунд, вздрагивала и отклонялась вправо.

А через минуту из фиолетового тумана справа по борту донёсся звук.

Бум-м… хр-р-р… Бум-м…

Это не были шаги обычного зверя и не был гул машин.

Казалось, кто-то с чудовищной, неторопливой силой вбивает в промёрзшее морское дно многотонные каменные сваи, и после каждого удара по грунту тянется долгий, сухой скрежет перетираемой извести и ракушечника.

Кир, прижавшись здоровым плечом к холодному титановому борту рядом с Ильмой, смотрел в тёмное кварцевое окно.

В тридцати саженях от затаившегося шнекохода, прямо сквозь белые арки китовых рёбер, из тумана выступили шагоходы-левиафаны.

Даже человеку, видевшему базальтовых гончих Белого Клира и исполинские Древа Памяти, эти создания Сумрачной Бездны казались пришельцами из чужого сна.

В их основе угадывались древние четвероногие глубоководные краулеры — автономные горнодобывающие шагающие платформы двадцать первого века, собиравшие когда-то марганцевые конкреции на дне океана.

Но за восемьсот лет без людей дикая программируемая материя Бездны и глубоководная биосфера превратили мёртвые машины в нечто живое и титаническое.

Их покатые спины, возвышавшиеся над илом на двенадцать локтей, представляли собой сросшиеся в монолит панцири из чёрного базальта, известняка и древней корабельной брони, на которых, как живые башни, росли и дышали паром собственные маленькие геотермальные трубки-симбионты.

Передвигались гиганты на шести массивных, похожих на колонны храма ногах, сплетённых из окаменевших китовых костей и пучков стального троса, которые сжимались и разжимались под действием пьезо-минеральных мышц.

У них не было голов — только широкое, опущенное к самой земле подбрюшье, усеянное сотнями длинных, слепых акустических усов из кварцевого волокна, которыми левиафаны ощупывали дно перед собой, перемалывая старый металл и соляную породу.

Шесть исполинских теней одна за другой медленно плыли в густом фиолетовом пару мимо замершей «Черепахи».

Когда вожак стада — колосс размером с двухэтажный дом, в чей каменный бок намертво врос ржавый гребной винт древнего эсминца, — поравнялся с носом вездехода, его длинный кварцевый ус скользнул по белому илу всего в двух саженях от правого шнека.

От низкого, утробного гула пьезо-ядра внутри груди левиафана у Кира заныли зубы, а в чехле на коленях Ильмы едва слышно, сквозь кожу и войлок, отозвалась тонкой вибрацией первая золотая струна Камертона Первого Порядка.

Ильма мгновенно, без единого слова и без подсказки, накрыла чехол обеими ладонями и плотно прижала его к своей груди, гася малейший отзвук металлом собственного тела и живой сетью мицелия под кожей.

Вожак помедлил секунду, качнув своим каменным хребтом в тумане, повёл слепыми усами по остывающему титановому носу «Черепахи» — и, приняв неподвижную машину за очередной мёртвый обломок Кладбища Китов, тяжело шагнул дальше на юг, уводя стадо в серую мглу.

Только когда серебряная игла в глицерине перестала дрожать, Хейн в рубке шумно выдохнул в маску и вытер рукавом взмокший лоб.

— Пронесло, — хрипло сказал рулевой, снова плавно подавая пар в золотники. — Хорошо, девка вилку вовремя рукой накрыла. Если б этот старик с винтом в боку услышал в нашей коробке живую струну — он бы с нас шкуру вместе с титаном снял, чтоб своё ядро подкормить.

Ещё полтора суток «Паровая черепаха» ползла на восток сквозь вечную ночь бывшего морского дна.

Менялись вахты у рулевых рычагов; Кир в полудрёме учил Ильму на слух различать обертоны семи микро-струн эталона, заставляя её в темноте закрывать глаза и одним ногтем трогать колки, пока её тонкие пальцы не начали находить нужную риску быстрее, чем он успевал закончить слово.

Бок его под хитиновой бляшкой болел всё так же глухо и неотступно, но правая кисть после трёх перевязок со свинцовой водой уже позволяла хотя бы придерживать древко инструмента снизу, работая живой подставкой для её быстрых рук.

А на исходе сорокового часа пути сейсмо-маятник под потолком рубки вдруг перестал качаться из стороны в сторону и замер, натянувшись вертикально вниз, словно его притянуло гигантским подземным магнитом.

Хейн остановил машину и поднял оба смотровых щитка на лобовом стекле.

— Приехали, верхотурские, — тихо, с каким-то невольным благоговением в голосе сказал старый глубинник. — Глядите вперёд. Вот он — Железный Корень.

Кир и Ильма встали за спиной рулевого, глядя сквозь толстый кварц носового окна.

Впереди, разрывая пелену фиолетового тумана, из самого базальтового ложа океанической впадины поднималась стена, у которой не было ни правого, ни левого края, ни вершины.

Это не была гора из дикого камня.

Перед ними на три версты вширь уходил вверх, пронзая ядовитую Среднюю Муть, пробивая невидимый потолок континентального шельфа, пересекая продуваемые ветрами Террасы Среднего Яруса и уносясь в стратосферу к самому Расколотому Кольцу, исполинский гранёный ствол Третьего Космического Столпа.

Сплетённый восемь веков назад из сверхпрочных пучков чёрного карбидо-алмазного волокна и титановых сот, у своего донного основания Столп расходился на двенадцать циклопических наклонных контрфорсов — тех самых «Железных Корней», которые на семь вёрст уходили вглубь земной коры, удерживая натяжение небесной струны.

Чёрная матовая поверхность древней опоры была совершенно чистой: ни слепые ракушки, ни каменный лишайник, ни серная кислота Бездны за восемьсот лет не смогли оставить на этом неземном материале ни единой царапины.

От ствола веяло тихим, непрерывным, пронизывающим до костей пением — это где-то там, на высоте тридцати шести тысяч вёрст в холодном космосе, гудел под солнечным ветром уцелевший сектор Орбитального Кольца, и этот звёздный гул спускался по натянутым жилам Башни прямо в морское дно.

А между двумя ближайшими корнями-контрфорсами, на каменном цоколе высотой в десять саженей, темнели массивные створки Донного Водородного Шлюза Сектора Три — технические ворота, занесённые до половины белым соляным илом, к которым со времён Великого Диссонанса не прикасалась рука человека.

— Дальше шнеки не пойдут, там чистый алмазный бетон под солью, — сказал Хейн, откидывая верхний люк «Черепахи» и подавая Киру и Ильме заплечные мешки с запасом сушёного хряща, пресной водой и тремя сменными фильтрами для масок. — Мы простоим тут у второго корня двое суток, подождём на случай, если ворота намертво закисли.

Коли не откроете — заберём обратно в посад. А коли войдёте внутрь Башни… ну, там уж вам ни наши багры, ни кузнецы не подмога.

Там наверх пять вёрст до ваших Террас да ещё десять до Верхних Крон, где Небожители сидят.

Кир, с помощью Фомы выбравшись на покатую бронированную спину вездехода, в последний раз оглянулся назад — в непроглядную фиолетовую мглу Сумрачной Бездны, через которую они прошли живыми, — а затем перевёл взгляд вверх, вдоль уходящей в бесконечность чёрной алмазной грани Космического Столпа.

На его левом боку под одеждой каменел рубец дикого леса. Его правая кисть была изувечена ультразвуком донной кузни.

В его голове молчал, глядя на своё величайшее творение, мёртвый архитектор двадцать первого века.

А рядом с ним на соляном ветру Бездны стояла хромающая двадцатилетняя девушка из сожжённой рощи, бережно прижимавшая к груди чехол с Камертоном Первого Порядка, внутри которой билось сердце семилетнего ребёнка, знающего код от всех дверей этого Столпа.

— Мы откроем, Хейн, — негромко сказал Кир сквозь медное рыльце маски и кивнул Ильме на ступени занесённого солью циклопического портала. — Пошли, сестра. Спускаться мы уже научились. Теперь пора подниматься.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА