Уточка

Она проснулась. Некоторое время лежала с закрытыми глазами, вслушиваясь в глухую, ничем не нарушаемую тишину квартиры.

Открыла глаза. Ну да, вот потолок, вот стены, вот старые шторы. Проснулась — значит жива. Слава Богу!

Поясница заныла. Точно к дождю. Ну и ладно, сегодня у нее праздник, сегодня приедет сын. Её лапочка, зайка, её ненаглядный малыш, её «масясик»… Два метра восемь сантиметров росту.

Она повернулась на правый бок и привычно погладила ладонью пустую соседнюю подушку.

— Как мне тебя не хватает, любимый… Как же рано ты ушел.

Сорок один год. Ровно сорок один год они прожили вместе, плечом к плечу. А потом — болезнь. Полгода страшных мучений, и тихо угас. Пять лет прошло с тех пор. Пять долгих, серых лет. А боль так и не утихла. Нет, это даже не боль, а какая-то звенящая пустота. Как там в песне пелось? «Опустела без тебя земля...» Да. Как же точно сказано. Именно опустела.

Конечно, всякое бывало за жизнь — и печали, и радости. Один раз он её даже ударил... Подушкой. Со всего размаху. Было совсем не больно, но обидно до слез. Это случилось в девяностые, когда зарплату ни ему, ни ей не платили больше полугода. Вообще ни копейки не давали. Сбережения все закончились, запасы подъели, а денег опять не выдали. Как жить? А тут еще она стала приставать к нему с какой-то бытовой ерундой — кричала, требовала чего-то. Он тоже сорвался. Но она не хотела слушать, всё пилила и пилила. Вот у него нервы и сдали. Схватил подушку и как двинет! Она так на диван и отлетела.

Она невольно улыбнулась воспоминаниям. Конечно, она его сразу простила. Потому что понимала всё. Тяжёлое было время, шальное. Как же её тогда воротило от лощеных иностранцев — особенно от американцев, которые вещали с экранов телевизоров: «Нет свинины или говядины? Не беда, замените курицей. Закончилась гречка — купите макароны. Нет капусты — возьмите салат или рукколу».

Девяностые… Не дай Бог этому кошмару повториться. Советский Союз рухнул, рухнул и железный занавес, а вместе с ним в одночасье обесценились все трудовые рубли. Цены взлетели до небес. И предприимчивые люди, дорвавшиеся до власти, принялись скупать за бесценок всё здесь, чтобы перепродать на Западе. Вот из магазинов всё и пропало. Всё гнали туда, в Европу. А оттуда к нам ехали эти сытые «учителя».

Она презрительно фыркнула. Зажравшиеся американцы искренне не могли взять в толк: как это в магазинах нет ни мяса, ни рыбы, ни птицы? Вообще ничего. Голые прилавки. И люди не едят мясо не потому, что пересели на диету, а потому что его физически нет. Ни говядины, ни макарон, ни банальной картошки. А про рукколу с авокадо тогда никто и слыхом не слыхивал. Не наша это еда, чужая.

Это сейчас, когда коммерсанты могут везти товар откуда угодно, на полках появились и ананасы, и киви, и бананы, авокадо и руккола. Да многое чего... Только деньги плати.

И уточка… Её сынок обожает уточку. Приготовленную по её особому, фирменному рецепту — с черносливом, чесноком и кусочками бородинского хлеба.

Конечно, она честно пыталась научить сноху, но толку-то… Не повезло сыну с женой, что тут говорить. Готовить не умеет и, главное, не хочет. Всё у неё тяп-ляп, всё кое-как. Лентяйка знатная. Только и знает, что в телефоне торчать, переписки читать да ролики дурацкие перелистывать. А чтобы самой у плиты постоять, ради любимого мужа постараться — фигушки. Сварит магазинные макароны, бросит на сковородку полуфабрикатные котлеты — и готово. Ешь, помалкивай да благодари за то, что дали.

«Ох, опять ты разворчалась, дорогуша! Успокойся», — мысленно одернула она себя.

Закрыв глаза, она сделала пять глубоких входов. Надо собраться с духом, чтобы просто подняться. Это когда-то она была ласточка-гимнасточка, сорок два кило. А теперь вот почти сотка. Это же всё равно как к прежней ей добавить еще одну такую же. Да какое там — как будто на плечи положили пятидесятикилограммовую штангу!

Какая точная мысль! Надо же, как верно подмечено. Ведь действительно — штанга.

Вон, мужики в спортзалах железо тягают. Кто пятьдесят килограмм, кто сто. Попотеют час-полтора, бросят гриф на помост и идут в душ налегке. А у неё эту штангу в полцентнера весом сбросить нельзя. Приходится круглосуточно таскать её на своих дряхлых, изъеденных остеопорозом костях. И ходишь с этим грузом и вверх, и вниз, и туда, и сюда. И самое первое, что ты обязана сделать каждое божье утро, — это выжать этот вес из положения лежа.

У-ух… Села. Кажется, позвонки на месте, ничего не хрустнуло. И слава Богу.

У-ух… Встала. Ох, как в поясницу-то стрельнуло! Ой-ой… Глубокий вдох, выдох. Вроде отпускает. Хорошо. Слава Богу, поднялась.

Сегодня приедет сынок. Надо купить утку. Сначала она поплетется на Афганский рынок. Птицы там, скорее всего, не будет, но рынок близко, и если случится чудо — не придется далеко ходить. К тому же там самый лучший, мясистый чернослив, так что зайти туда всё равно нужно. Если утки не окажется, придется ехать на Вокзал. А если и там шаром покати — тогда на Колхозный. Там-то птица будет точно, но добираться туда — целая история, долго и тяжело.

«Боже, пусть утка будет на Афганском. Ну или хотя бы на Вокзале!» — беззвучно взмолилась она.

Пока возилась с нехитрым завтраком, привычно включила телевизор — чисто ради звука, чтобы в доме звучала хоть чья-то живая речь. Сын, конечно, звал её к себе, даже настаивал на переезде. Обещал, что видеться будут каждый день, и внуки всегда рядом. Но она наотрез отказалась. Как она может бросить эти стены? Здесь прошли сорок счастливых лет. Лучшие, золотые годы её жизни.

У неё ведь был любимый муж. И сама она была любима. Здесь, в этих стенах, родился её сынок. Пеленки, ползунки, вечно разбитые коленки… Руки постоянно были заняты делом: то одно, то другое. Крутилась как белка в колесе, но какими же сладкими были эти семейные хлопоты! Забота о своих любимых мужичках — да ведь это и есть самое настоящее бабье счастье.

А какими глазами сынишка смотрел на неё, когда она ему что-то рассказывала! Как завороженно слушал — сначала детские стишки и сказки, а повзрослев — истории из её молодости.

Впервые глухая, тягучая тоска накатила, когда сын уехал. Она, конечно, гордилась им: поступил в престижный московский институт, один из лучших в стране. Сам, своим умом, на бюджет! И упорхнул из гнезда.

В первый год он мотался домой каждые выходные, все каникулы проводил с родителями. На втором курсе впервые замялся по телефону: мол, на эти выходные не приеду, задали выше крыши, надо готовиться, да и дорога, если честно, выматывает. Через месяц всё повторилось. Сын всё глубже пускал корни в столице. Визиты сократились до двух раз в месяц, потом до одного…

— Сын взрослеет, — грустно улыбался тогда муж, обнимая её за плечи. — Налаживает свою жизнь. А мы с тобой уже старики, мать. Мы ему больше не интересны. Но это жизнь, ничего не попишешь.

И она соглашалась. Они вырастили человека. Поставили на ноги, вывели на дорогу. Теперь он идет по ней сам, и костыли в виде родителей ему больше не нужны.

— Ну вот, теперь наконец-то поживем для себя, — говорила она мужу.

Боже, как стремительно пролетело время! Словно вчера всё было. Казалось бы, только-только дождались пенсии — живи да радуйся в тишине и покое, без вечных долгов и обязанностей. Свобода! И вот тебе — здравствуйте, приехали.

Четыре года… Всего четыре года успел отдохнуть её любимый. Причем последний год и не жил вовсе, а мучился.

А сыну её, похоже, и этого урвать не дадут. По телевизору чинуши рапортуют, будто средняя продолжительность жизни в стране выросла, а потому — извольте, пенсионный возраст поднимается для всех на пять лет.

Ха! Это в каком же месте она выросла? Да по новому закону её благоверный до пенсии просто не дополз бы! И сейчас, когда она бредет по кладбищу к его могиле, гранитные плиты вокруг кричат об одном и том же: её муж не исключение. На одного мужика, перешагнувшего рубеж в шестьдесят пять лет, у них на погосте приходится с десяток тех, кто ушел моложе. И эту статистику не подправишь, в отчетах не подчистишь — она на граните выбита. Любой прийти и проверить может. Сам, без подсказок этих продажных бюрократов!

Лишили наших мужиков законного отдыха, подчистую лишили. Живут они меньше баб, а впрягаться должны дольше. И всё ради того, чтобы богатые стали еще богаче.

Ох, опять ты, бабка старая, затянула свою шарманку! Побереги сердце, оно у тебя не резиновое. Загоняешь — остановится, и что тогда? Сын по неделе, а то и по две не звонит — вечно занят, вечно у него дела. Не сразу и хватится, и беспокоиться долго не будет. Приедет вот так, а ты тут уже месяц на диване остывшая лежишь!

Тьфу ты, Господи! Что за мысли в праздничный день! Сегодня же сын приезжает! И рынок давно открылся. Утку надо бежать покупать, а то явится гость, а угощать и нечем. Эх ты, баба-дура, разворчалась на ровном месте.

Она глянула в окно. Да уж, тут и синоптиком быть не надо: небо затянуло, дождь брызнет с минуты на минуту. Хоть бы успеть обернуться! Но плащ надеть придется обязательно. Да, старый плотный плащ… А то промокнешь, милая, подхватишь воспаление легких, и кто тогда вокруг тебя ходить будет?

Пока натягивала сапоги, взмокла так, будто вагоны разгружала. Да уж, попробуй оденься, когда на тебе круглосуточно висит невидимая штанга в пятьдесят кило! Она невольно усмехнулась. Аналогия со штангой ей по-прежнему нравилась, но огромный живот всё равно мешал наклоняться, перехватывая дыхание.
Кое-как выпрямившись, она сняла с вешалки плащ. Правая рука скользнула в рукав без проблем, а вот левая… Она вскрикнула от неожиданности — резкая, огненная боль прошила плечо насквозь. Ну что ты будешь делать! Не поднимается рука выше плеча, хоть плачь.

Перед глазами тут же всплыла сытая физиономия участкового врача:

— Ну а что вы хотите, милочка? Возраст. Старость.

— Старость — это не диагноз! — отрезала она тогда в кабинете. — Я руку поднять не могу, понимаете вы или нет?

— Вам же не двадцать лет, это естественные процессы, — завел свою привычную шарманку докторишка.

— В каком месте это естественно, если я расчесаться сама не могу?!

— Для вашего возраста — нормально…

Как же она рыдала потом дома, уткнувшись в плечо мужа. Он один её понимал. Гладил по седеющей голове, баюкал и тихо успокаивал:

— Если врач кивает на возраст, родная, он просто расписывается в собственной профнепригодности. Ты абсолютно права: старость не болезнь. Она не болит. Старость — это просто цифра. А если болит — значит, это болезнь. И её надо лечить. Но они не умеют, знаний нет. Только деньги на лапу ждут, современных эскулапов ведь больше ничего не интересует. Кошелек или жизнь! Чем они лучше бандитов с большой дороги? Да ничем. Только бандиту отдашь кошелек — и пойдешь дальше живой, а этим всё до копейки отнесешь, а здоровье всё равно не купишь, да и не помогут, потому что не знают.

А когда она попыталась оформить инвалидность, девица из комиссии, сытая, холеная чинуша в белом халате, лишь фальшиво улыбнулась:

— Ну что вы, женщина! Вы еще полны сил, вам работать и работать!

— Какое «работать»?! Я руку поднять не могу! Дома пыль вытереть для меня пытка, а вы меня на работу гоните? Лечите тогда! Либо давайте группу!

— Ну какой из вас инвалид? Поболит плечо и перестанет, — отмахнулась та с дежурной, лицемерной улыбкой.

Ей-то, понятное дело, такие беды не грозят. У ведомственных чиновников свои спецклиники, профессора, дефицитные лекарства и ежегодные путевки в ведомственные санатории. И всё — за государственный счет. За счет тех самых мужиков, что до пенсии на кладбище ложатся.

Боль в плече понемногу отпустила. Она платком вытерла испарину со лба. На улице разгулялся холодный ветер, вот-вот хлынет дождь. Нельзя выходить распаренной, враз продует.

Она присела на пуфик, переводя дыхание. Вдох-выдох, вдох-выдох. Молча, про себя сотворила короткую молитву. Ну всё, вроде обсохла. Пора двигаться, а то уведут утку прямо из-под носа. Сегодня сынок приедет, и неужели она оставит его без праздничного ужина? Нет, шалишь, не бывать этому!

На улице колючий ветер сразу ударил в лицо.

«Господи, хоть бы на обратном пути он в спину дул, а не навстречу, — взмолилась она про себя. — Я же с уточкой буду идти, и так тяжело…»

Маршрутку пришлось ждать долго, а когда та наконец подкатила, салон оказался забит почти до отказа. На сиденьях плотным рядком сидели молодые ребята, уткнувшись в свои телефоны. Она невольно вспомнила собственную юность. Каким же позором, каким неуютом оборачивалось тогда для неё, если в транспорт заходил старый, больной человек, а она, молодая и здоровая, продолжала сидеть! Инвалидом себя чувствуешь, честное слово. И потому всегда уступала место. Это же естественно: сильный и крепкий уступает слабому. При этом она всегда недолюбливала тех крикливых старух, которые со скандалом требовали освободить им сиденье. Нужно тебе присесть — попроси по-человечески.

Она и сейчас могла бы попросить. Но ехать-то всего пару остановок. Конечно, кто-нибудь из этих оболтусов уступил бы, но ведь потом придется корячиться, вставать на ходу... Нет. Две остановки она превозможет на ногах. Стоя. Пока еще силы есть.

Как она и предчувствовала, уточки на Афганском рынке не оказалось. Зато чернослив попался — загляденье! Крупный, мясистый, именно такой, как нужно для рецепта. Ну, хоть не зря пришла. Теперь путь лежал на Вокзал. «Господи, пусть уточка будет там!»

Клюка мерно постукивала по асфальту. Ветер шумел в верхушках деревьев, но внизу, у земли, было тихо и хорошо. Ей нравилось ходить этой дорогой. Ведь именно здесь когда-то состоялось её самое первое свидание. Боже, как давно это было...

— И чего ты в нём нашла? — искренне недоумевала тогда её подруга Нинка. — Веселиться не умеет, язык точно гвоздями к небу прибит. Тихий он, скромный, скука смертная!

Ну да, тихий. Да, скромный. Домашний мальчик. Зато у тебя, Нинка, вон какая весёлая жизнь получилась! Три брака, два развода. И все твои благоверные гуляли так, что только перья летели. Даже последний до самых седин налево бегал. А Нинка моталась по чужим адресам, караулила, выслеживала. А бросить дурака боялась: годы ушли, нового-то на старости лет где найдешь? И пусть бабник, зато штаны в доме есть. Хоть плохенький, да свой. Это же лучше, чем выть от одиночества в пустой квартире. Вот и бегала по любовницам, выковыривала своего ненаглядного. А какие он ей «букеты» из этих походов приносил — по полгода потом лечилась!

«Да уж, Нинка, жизнь у тебя била ключом, не то что моя скука», — ехидно хмыкнула она себе под нос.

А ведь в девках и у неё имелся один разбитной ухажёр. И цветы охапками дарил, и у подъезда часами дежурил, и тусоваться был мастак. Но когда она разок сходила с ним в такую компанию, посмотрела со стороны на его ужимки и сразу смекнула: выйдет она за него, а он так и продолжит порхать по вечеринкам. С ней или без неё — дело времени. Ну и зачем ей такой летун в качестве мужа?

Вот потому она и выбрала своего «домашнего мальчика». Пускай не умел блистать в компаниях, зато после смены шёл прямиком домой. А дома его ждала любящая жена, которая и накормит вкусно, и приголубит. Мужчина — он ведь в чём-то как домашний питомец: будет жить там, где ему сытно, тепло и покойно. И если баба этой простой истины не догоняет, то нечего потом плакать, что муж по сторонам заглядывается.

— Как увижу, что мой козёл на чужую юбку уставился, так я ему сразу от ворот поворот и неделю в постель не пускаю! — хвасталась когда-то Нинка.

Ну, ты-то его не пускаешь, да только это не значит, что он на сухом пайке сидит! И нечего было потом удивляться, откуда зараза берется. Мужчина, если голоден, страдать в уголке не станет. Он пойдет искать, где утолить аппетит. Если жена дома щи не варит — он завернет в столовую. А если ласки нет — поищет ее на стороне.

Она этому правилу следовала свято всю жизнь. И потому и готовить научилась, и любить. Секреты семейного уюта по крупицам собирала. И никогда не стеснялась спросить у мужа: «Ну как, родной, понравилось?» И её дорогой всегда был сыт, а значит — доволен. И прожили они душа в душу.

— И почему ты так свято уверена, что твой не гуляет? — с затаенной злобой допытывалась Нинка.

Она в ответ лишь загадочно молчала. Зачем объяснять? Всё равно Нинка не поймет, она ведь только себя привыкла слушать. Да и как растолковать чужому человеку, что у её любимого после её заботы просто сил не оставалось куда-то бежать? Супружеский долг потому и зовется долгом. Устала ли ты, голова ли трещит — неважно. Хочешь спать спокойно — встреть мужа, накорми до отвала, обогрей, приголубь. Зато потом железная уверенность: он сыт. А сытый мужчина становится ленивым. Ему на диван хочется, к телевизору, а не по девкам бегать. Лень матушка вперед него родилась.

Конечно, это касалось только нормальных мужчин. Если уж уродился кобелем иль козлом — тут корми не корми, всё равно в чужой огород утянет. Как там про волка? Вот то-то и оно! Но таких прохиндеев сразу видно, с первого взгляда. И она никогда не понимала дурех, которые надеялись их «перевоспитать». Ну что, Нинка, переделала хоть одного из своей троицы? Нет! Горбатого только могила исправит.

Вот потому-то я и выбрала «домашнего мальчика». И в счастье прожила с ним всю жизнь.

Трамвай подошел почти сразу. Повезло — в вагоне нашлись свободные места. Она с облегчением опустилась на сиденье. Как ни крути, а ноги уже гудели: попробуй целый час походи со штангой в пятьдесят кило на плечах.

Трамвай тихо покатил по рельсам. Она уставилась в мутное стекло.

Мимо проплыло серое здание паспортного стола. Боже, как она там скандалила, когда, меняя паспорт по возрасту, обнаружила, что графа «Дети» осталась девственно чистой!

— Женщина, успокойтесь. Вашему сыну уже исполнилось восемнадцать лет, — устало твердила паспортистка. — Он совершеннолетний, больше не ребенок. По новым инструкциям отметка не положена.

— Это как это — не положено?! — взвилась она тогда, едва не разбив стекло конторки. — В старом паспорте стоял, а теперь вычеркнули? Я его девять месяцев под сердцем носила, в муках рожала, всю жизнь на ноги ставила! Неважно, сколько ему лет, он навсегда останется моим сыном! А вы его из документа стираете, будто я пустоцвет какой-то, бездетная!

— Гражданка, новые правила. Система не пропускает.

— Да засуньте вы себе в одно место эти ваши правила!..

Её тогда всю трясло, слезы душили. Дома муж долго отпаивал её чаем с пустырником, укутывал в плед и мягко успокаивал:

— Понимаешь, родная... Это у животных так: детеныши вырастают, покидают нору и напрочь забывают родителей, а родители не узнают детей. Человек тем и отличается от зверя, что его родственные связи — это навсегда. Это не пустой звук и не временная привязанность. А эта чернильная отметина в паспорте… Какой-то большой начальник в высоком кабинете решил таким хитрым способом всех нас оскорбить, приравняв к скотам. Ему, бедолаге, и невдомек, что он и себя к животным причислил. Но не стоит с ними воевать. Звери ведь человеческих слов всё равно не понимают. Плюнь ты на эту бумажку. Наш сын — это наш сын. Он останется нашим кровинкой навсегда, и никакая чиновничья клякса в паспорте этого не изменит. Паспорт — всего лишь бумажка. Главное — то, что у нас в сердце.

Мерно стучали колёса трамвая. От её дыхания стекло быстро запотело. Вот и Вокзал.

Она торопливо пошла вдоль бесконечных торговых рядов, не отрывая взгляда от прилавков. Колбасы, сыры, горы парного мяса, тушки курицы... Утки нет. На всякий случай она прошлась по второму кругу — вдруг в спешке проглядела? Поспрашивала скучающих продавцов. Нет, уток не было, сегодня уже не завезут и ждать нечего.

Жаль, очень жаль. Придется всё-таки тащиться на Колхозный.

Тяжело вздохнув, она заковыляла на автобусную остановку. Как же она не любила этот Колхозный рынок! И автобусы туда ходили старые, и сама дорога вполне соответствовала названию. Опять её всю растрясет на ухабах, и до самого вечера будет мутить. «Ну ничего, — упрямо подумала она, — сегодня же сынок приедет. Зато я порадую его уточкой. С черносливом, чесноком и бородинским хлебом! Ух, пальчики оближешь!»

Дребезжа и тарахтя, к бордюру подполз старый автобус. Схватившись за поручень обеими руками, она с трудом втащила своё грузное тело внутрь.

Надсадно ревел мотор, на колдобинах автобус швыряло из стороны в сторону. Она молча прижалась лбом к окну. Вот дом, где она родилась, где пролетели её детство и бурная юность. Из этих самых окон она когда-то девчонкой смотрела во двор, вот в этой песочнице строила замки... В их доме из удобств были только свет, газ и холодная вода. Она до сих пор помнила, как обжигало пальцы по утрам, когда приходилось умываться ледяной струей — особенно лютой зимой!

— Мама, а почему у нас совсем нет горячей воды? — спрашивала она родителей.

Мама, помнится, взяла её тогда, посадила на коленки, прижала к себе и тихо сказала:

— Понимаешь, доченька, была страшная война. Столько людей погибло... А у многих дома фашисты полностью разрушили, одни руины оставили. Им жить теперь негде. Вот ты бы захотела зимой под открытым небом остаться? Нет, конечно, замерзла бы. Вот потому наше государство все силы и бросило на то, чтобы этим бедолагам отстроить жилье. Чтобы у них появилась крыша над головой, свет, газ и хотя бы холодная вода. А горячую мы и на плите в кастрюльке подогреем, ничего страшного.

— Но мне холодно ручки мыть!

— Потерпи, маленькая. Вот отстроят разрушенные города там, на Украине, в Белоруссии, в Прибалтике — тогда и нам горячую воду проведут.

— А когда отстроят?

— Скоро, доченька, скоро…

Но годы шли за годами, а горячей воды в её родном доме так и не появилось. Она успела вырасти, выйти замуж, переехать к супругу, а в дом её детства блага цивилизации так и не дошли.

Она горько ухмыльнулась своему отражению. Сколько лет за наш счет, отрывая от себя последнее, отстраивали этим «братским народам» дома да заводы! И вот на тебе — теперь мы оккупантами да завоевателями оказались! Соки мы из них, видите ли, все выжали! Да какие у них там были соки в разоренных войной республиках? Свои кровные крохи им отдавали, а они за это нас теперь грязью поливают.

Взять ту же Прибалтику! Нищие хутора ведь были до войны. В избах полов деревянных не водилось, по утоптанной земле ходили! А в каких хоромах при Советском Союзе жить стали, какими курортами обзавелись! Со всего Союза к ним люди отдыхать ездили. И ради чего? Ну уж точно не в их холодном сером море купаться, да и природа там — три сосны на дюне, тоска. За богатой жизнью туда тянулись! Чтобы хоть недельку пожить в европейской роскоши, которая на наши же русские рубли и была построена.

А теперь мы враги, душители свободы. Сволочи неблагодарные! Нашей партийной верхушке надо было мне в дом горячую воду провести, вместо того чтобы дворцы этим прибалтам возводить! Куда только смотрели кремлевские старцы? При Советском Союзе трубили: «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи!» Вот только умом эти вожди явно не вышли, раз такую страну просвистели и развалили. Чести там тоже не ночевало — сколько подлостей наворотили. Ну а совесть… партийные секретари первыми же побежали растаскивать и обворовывать великую державу. Какая уж тут совесть!

Она резко отстранилась от холодного стекла. Ну вот, опять! Опять ты, милая, затянула свою бесконечную шарманку! Ну что за напасть такая. Да, не могли в свое время провести водопровод. И газовых колонок тогда в магазинах было не сыскать… Точнее, они существовали, но простому человеку их было не достать — дефицит пугающий, лютый. Это сейчас — пошел в любой супермаркет или на строительный рынок, придирчиво выбрал, что душе угодно, и купил. А тогда хватали то, что «выбросили» на прилавок. Лишь бы было.

«Стоп! Цыц, бабка! Опять ворчишь! Эх ты, дура старая... К тебе сегодня единственный сын едет, а ты тут стоишь и весь белый свет костеришь почем зря!»

Она печально покачала головой. Нет, по-другому она просто не умеет. Жизнь почти пролетела, оставив после себя лишь ворох старых воспоминаний.

В памяти всплыл случай пятнадцатилетней давности. Сын тогда привез внучку — совсем еще кроху. Девчушка увлеченно начала что-то рассказывать о себе. А она, старая дура, возьми да и перебей: «А вот твой папа, когда был таким же маленьким…»

Какие воспоминания тогда нахлынули, она уже и не помнит. Но внучка, едва не расплакавшись, убежала в другую комнату. Сын тогда знатно ей выговорил: «Да не интересует ее мое детство! Было бы интересно — сама бы спросила! Она же тебе про себя рассказать хотела! А ты ей рот заткнула!»

Конечно, сын был прав, она и сама это прекрасно понимала. Но ведь эти воспоминания — и светлые, и горькие — это единственное, что у нее осталось. А что у нее есть сейчас? Пятьдесят килограммов лишнего веса да вечная, изнуряющая ломота в мышцах и костях. Из-за этого девчонке с ней, старой развалиной, скучно и неинтересно. Наверное, потому внучка больше и не приезжает.

На Колхозном рынке уточка, к её великой радости, нашлась. Великовата, правда, жирная, но ничего — сынок приедет, он парень огромный, вмиг её одолеет. «Потерпи, старая, дотащишь сумку до квартиры, не рассыплешься», — подбадривала она себя всю дорогу.

На обратном пути судьба над ней сжалилась. Хлёсткий ветер дул ровно в спину, словно мягко подгонял её к дому. И уже у самого подъезда с неба наконец рухнули первые тяжелые капли — успела, почти не промокла!

Целых два часа после этого марафона она пластом лежала на диване, приходя в себя. Гудели натруженные мышцы, ныли суставы, ломило покалеченную остеопорозом спину... Но всё это были такие пустяки! Главное — сегодня приедет её мальчик, а у неё есть ем его порадовать.

Скоро, совсем скоро на столе будет стоять запеченная утка — с пылу с жару, с хрустящей золотистой корочкой, черносливом, пикантным чесноком и размякшим бородинским хлебом. Настоящее объедение, пальчики оближешь! Сынок будет уплетать за обе щеки, жмуриться от удовольствия, а она сядет напротив, сложит руки на коленях и будет просто смотреть на него. Смотреть и радоваться. И больше ей от этой жизни ничего не нужно...

Ну как он мог забыть про матч! Ну это же надо — так оплошать! Нет, можно, конечно, поставить трансляцию на запись или потом глянуть в интернете. Но результат-то к тому моменту во всех новостях раструбят, интрига пропадет. А это уже совсем не то…

Да, он обещал маме, что приедет. Тем более она давно его не видела, соскучилась. Но матч… Пропустить такую игру он просто не мог.

Уже часа два он никак не находил в себе сил взять в руки телефон, но тянуть дальше было нельзя. Набрал номер.

— Алло, мама, привет. Добрый вечер. Слушай, я не смогу сегодня приехать. Нет-нет, со мной всё хорошо, не переживай…

Она без сил опустилась на табурет. В духовке весело подмигивал огонек, и шумно пыхтела исходящая соком утка. Он не приедет… Предательская, горячая слеза против воли покатилась по её сморщенной щеке.

— А у меня тут уточка… — тихо, сипло произнесла она в трубку. — С чесночком, черносливом и бородинским хлебом — всё как ты любишь. Получается просто на славу, пальчики оближешь…

Сын на том конце провода шумно сглотнул слюну. Его любимая утка… Но сейчас начнется матч. Матч года!

— Очень хочу приехать, мам! Правда! Но сегодня никак не могу. Ты ведь не обижаешься?

— Ну как я могу на тебя обижаться, сынок, — она попыталась, чтобы голос звучал повседневно, но он всё равно предательски дрогнул. — Но, может, попозже выберешься? Я до часу ночи спать не буду, если надо, подожду…

Он непроизвольно скользнул взглядом по настенным часам. Игра закончится около полуночи. На машине до мамы долететь можно часа за полтора, но тогда прощай алкоголь… А как это вообще — смотреть такой футбол и не выпить холодного пива?! Просмотр без пива — деньги на ветер.

— Нет, мам, сегодня точно никак не выйдет. На следующих выходных точно приеду. Ты не против?

Конечно, она не была против. Разве могла она запретить своему «масясику» жить его собственной, взрослой жизнью?

Она сидела на стуле посреди притихшей кухни и безмысленно смотрела на погасший экран телефона. Утка в духовке продолжала аппетитно пыхтеть, но никакого праздника, никакой радости от этого в доме больше не осталось. Вся свинцовая тяжесть, которую она перетаскала за этот долгий, изнурительный день, разом рухнула на её дряхлые плечи. Она опустила взгляд на свои старые, натруженные руки, безвольно лежащие на коленях. Пальцы мелко дрожали. Слезы одна за другой капали в её пустые, открытые ладони.

А в это время в Москве весело и требовательно зазвенел дверной звонок. Сын вскочил с дивана, добежал до прихожей и распахнул дверь.

— А вот и мы! — в квартиру ввалились шумные, веселые друзья.
— О, ребята, заходите! Вы как раз вовремя, до свистка всего несколько минут осталось! — обрадовался он. — Чипсы и сухарики уже на столе, пиво в холодильнике. Своё закидывайте в морозилку, я там второй ящик специально под это дело освободил.
— Ну ты подготовился, силён!
— Так и вы, я вижу, не с пустыми руками пригнали! Давайте шустрее разувайтесь, команды уже на поле выходят!