Том второй. Пепел небесного шрама

СИМФОНИЯ РАСКОЛОТОГО НЕБА
ТОМ ВТОРОЙ. ПЕПЕЛ НЕБЕСНОГО ШРАМА
Полное собрание глав Второго Тома (Главы 1–8)

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Пульс Колыбели

Лестница, ведущая на двадцатиметровый цоколь между двумя корнями-контрфорсами Третьего Столпа, не была высечена резцом.

Каждая её ступень шириной в три человеческих шага состояла из мелких, идеально подогнанных друг к другу шестигранных призм чёрного карбидо-алмаза — точно замёрзшие соты гигантского каменного улья, ступеньками уходящие вверх из белого соляного ила Бездны.

Кир поднимался медленно, тяжело дыша в пропитанную щелочным раствором губку респиратора.

Давление здесь, на открытом дне впадины вне защитного Купола Рокота, давило в полные три с половиной атмосферы.

Воздух был таким густым и вязким, что при каждом шаге казалось, будто идёшь по грудь в тёплой воде.

Заплечный мешок с запасом сушёного хряща и пресной воды за спиной Кира не висел — его тащил на своём плече шагавший следом проводник Хейн, потому что самому Киру ремни груза врезались бы прямо в вывихнутое позавчера левое плечо и в свежий серый нарост хитина под рёбрами.

Обе руки следопыта были спрятаны от едкого серного тумана в широкие нагрудные петли плаща: левая тупо ныла от старых прокусов каменной гончей, а правая, спелёнатая до самого локтя холстом со свинцовой примочкой Корнея, лежала в перевязи как чужая деревянная колодка.

Под почерневшими, вздувшимися от запёкшейся крови ногтями при каждом ударе сердца глухо дёргало — «звонковая сухотка» после ультразвуковой сварки не отпускала.

Рядом, опираясь здоровой рукой на короткий стальной багор, поднималась Ильма.

Повязка на её раненом бедре под широкими штанами Глубинников снова набухла тёмным пятном от крутого подъёма, но чехол с Камертоном Первого Порядка, перекинутый через грудь наискось, она придерживала локтем так бережно, словно несла за пазухой живого младенца.

На верхней площадке цоколя, прямо перед уходящими в фиолетовую муть тридцатиметровыми створками Донного Водородного Шлюза, они остановились перевести дух.

Отсюда, вплотную, стена Космического Столпа подавляла рассудок.

Это не было здание, сложенное руками людей: чёрно-синяя, слабо мерцающая миллионами микроскопических алмазных граней толща диаметром в три полных километра вырастала из базальтового ложа бывшего океана и уходила вертикально вверх, пробивая пятикилометровый слой ядовитого тумана над головой.

Хейн сбросил на каменные соты тяжёлые мешки, опёрся обеими руками о колени и долго, со свистом втягивал воздух сквозь продувной клапан круглого шлема.

Потом поднял голову в запотевшем стекле и постучал кованым наконечником багра по чёрной грани контрфорса.

Раздался не глухой каменный стук, а неожиданно чистый, высокий, почти колокольный звон, который тут же ушёл вверх по стене и растворился в вышине.

— Уму непостижимо… — глухо проговорил старый глубинник сквозь переговорную мембрану шлема. — Сколько раз издали от соляных копей эту громаду видел, а вблизи подойти страшно. Слышь, каньонский…

У тебя в башке старый начальник из тех времён сидит. Ты спроси у него: какими же это кранами да молотами они такую трубу в три километра толщиной со дна морского до самых звёзд выковали?

Ведь тут ни единого шва сварного нет, ни заклёпки, ни болта! Будто её целиком из одной горы выточили!

Кир подошёл к краю исполинской опоры и наклонился, разглядывая чёрную поверхность на расстоянии ладони от глаз.

Под тонким налётом высохшей морской соли карбидо-алмазная броня Столпа не была гладкой, как катаный прокат в кузне Корнея.

Она вся состояла из крошечных, переплетённых между собой спиральных чешуек и шестигранных кристаллов, которые плавно перетекали друг в друга, в точности повторяя линии стоячей звуковой волны — совсем как песчинки дикой материи на камнях у Хроно-купола, когда под ними просыпалась земля.

«Кранами такую вещь и за тысячу лет не построишь, Кир, — негромко отозвался в глубине висков Аркадий Воронцов. Голос мёртвого архитектора звучал с тихой, печальной гордостью человека, вернувшегося на руины дома своей молодости. — Скажи ему: мы их не ковали. Мы их вырастили».

— Он говорит, их не строили молотами, Хейн, — перевёл Кир, поворачиваясь к проводнику и прислоняясь здоровым правым плечом к гудящей алмазной стене. — Их вырастили, как выращивают коралл в море или кристалл в соляном растворе.

В середине прошлого века они поймали в небе летящую каменную гору из чистого углерода и платины, расплавили её на орбите в Кольцо и сбросили вниз, к океанским впадинам, шесть тонких паутинок-затравок.

А потом пустили по этим ниткам сверху и снизу миллиарды тонн программируемой пыли и каменных бактерий, а Павел Снегирёв со своими акустиками зажал этот поток в стоячую звуковую волну.

Пыль сама легла по нотам и за тридцать лет спеклась в алмазный ствол диаметром в три километра.

Хейн недоверчиво покачал круглой башкой шлема, ощупывая перчаткой шестигранные соты стены:

— Выходит, эта башня — тот же ваш камень-певун, что у Калины в Мембране стоит, только алмазный?

— Тот же, — кивнул Кир. — Только спетый на такой высокой частоте, что его ни кислота ваша, ни время не берут.

Ильма, сидевшая на нижней приступке у ворот шлюза, подняла бледное лицо и посмотрела вверх — туда, где чёрный ствол Столпа терялся в непроглядном фиолетовом своде Средней Мути.

— Я другого в толк не возьму, Кир, — тихо сказала она сквозь респиратор. — Когда мы с тобой спускались на дно от нашего Перводрева, клеть шла внутри материковой скалы.

Наверху остались наши Террасы, каньоны, сожжённая роща и люди Варфоломея. А этот Столп стоит прямо здесь, в морской котловине, за сто двадцать километров от берегового обрыва.

Как же мы по нему попадём в Верхние Кроны?

Неужели внутри него идёт прямая шахта от самого морского дна до неба, и нам даже не придётся выходить наружу на Среднем Ярусе, где вокруг Башни на пятьдесят километров выжженная земля и бьют огненные копья Небожителей?

Хейн хмыкнул в маску:

— Кабы там шла прямая труба до неба, девка, наши прадеды ещё восемьсот лет назад наверх бы по ней вылезли, когда Снегирёв штольню из скалы пробил! Ходили наши смельчаки к этому шлюзу в первые годы после ухода воды.

Да только ворота эти водородные без хозяйского голоса намертво заперты, а что за ними внутри творится — одному Богу ведомо.

«Там нет сквозного лифта с самого дна до стратосферы, Ильма права в своих сомнениях, — серьёзно заговорил в голове Кира Воронцов, и перед внутренним взором следопыта тут же выстроилась тусклая, чертёжная схема разреза гигантской Башни. — Объясни им обоим, Кир, чтобы вы знали, на что идёте.

Космический Столп стоит не на суше Среднего Яруса — континентальная кора слишком хрупкая, её бы вырвало с корнем натяжением орбитального троса в тридцать шесть тысяч километров.

Поэтому все шесть Столпов ставили в глубоководных океанических жёлобах вблизи материков, врезая их корни на семь километров в плотный базальт морского дна.

Пока стоял океан, нижние пять километров Третьего Столпа — от этих ворот до уровня ваших Террас — находились под водой!»

— И как же тогда грузы со дна поднимали? — спросил Кир вслух, заставляя старика договаривать до конца.

«По боковым сервисным жилам внутри двухсотметровой внешней алмазной коры! — ответил Аркадий. — Смотри: центральные Магнитные Жилы, по которым ходили скоростные пассажирские и грузовые поезда до самого Кольца, начинаются только на отметке плюс сто метров над древним уровнем моря — то есть ровно на высоте ваших Средних Террас!

Ниже этой отметки, в подводной части Столпа, центральное ядро наглухо перекрыто титановым Кессонным Поясом толщиной в сто метров.

А отсюда, со дна Бездны, вверх сквозь внешнюю кору и соты идут десятки узких спиральных кабель-каналов и подъёмников жидкого водорода.

По ним мы сможем подняться на пять километров внутри самой бронированной стены Столпа, не выходя наружу под удар защитных батарей на поверхности Среднего Яруса.

Но там, на уровне старого уреза воды, нам всё равно придётся пройти через Главный Кольцевой Узел Сцепки, чтобы перебраться из мёртвых донных жил во внутренний цилиндр Башни, идущий к облакам!»

Кир слово в слово пересказал это Ильме и Хейну.

Девушка внимательно выслушала, глядя на массивные, покрытые белой соляной коркой створки водородного шлюза, а потом вдруг спросила то, о чём думала ещё в дороге через Кладбище Китов:

— Ты сказал: все шесть Столпов ставили в океанских впадинах. Наш дед Ольхор пел в старших былях, что в День Диссонанса с неба упали два огненных змея — Второй и Четвёртый Столпы, которые раскололи землю и выпили море.

Но ведь шесть без двух — четыре, Кир! Мы сейчас стоим у подножия Третьего.

А что сталось с остальными тремя уцелевшими Башнями на других краях Земли? Неужели там, за высохшими морями, люди тоже восемьсот лет живут в серном тумане или прячутся от Белого Клира?

Внутри сознания Кира повисла долгая, тяжёлая пауза. Даже неутомимый Воронцов не сразу нашёл слова.

«Мы не знаем наверняка, что с ними стало после того, как порвалась общая шина связи на Кольце, — наконец глухо произнёс старик, и Кир тихо, фраза за фразой, повторял его слова для Ильмы и замершего рядом глубинника. — Когда Второй и Четвёртый Столпы оборвались и хлестнули по планете, пропарывая кору до мантии и смещая земную ось, автоматика безопасности на четырёх уцелевших Башнях — Первой, Третьей, Пятой и Шестой — перевела их в режим полной автономной изоляции.

Между ними легли десятки тысяч километров кипящих разломов, соляных пустынь и ураганных ветров, через которые больше не летали челноки.

Четыре уцелевших Столпа превратились в четыре отдельных вертикальных мира, каждый со своим запасом людей, знаний и безумия».

— И кто на них остался? — нахмурился Хейн, оглядываясь в серую мглу Слепой Равнины, словно пытаясь разглядеть за горизонтом чужие берега.

— На этом, Третьем Столпе, — медленно сказал Кир, — в день катастрофы заседал Всемирный Совет и жили семьи высших управленцев проекта «Гелиос».

У них остались солнечные оранжереи в стратосфере и главный узел управления Хроно-куполами нашего полушария.

А вот на Первом Столпе, на западной стороне планеты, находились закрытые био-инженерные заводы и военный флот — если они выжили, там за восемьсот лет выросла совсем другая порода людей, перекроившая собственные тела под разрежённое небо.

На Пятом Столпе стояли главные крио-хранилища семян и животных старой Земли, а вокруг Шестого был полигон климатических машин.

Так что наш мир — эти каньоны, ваш посад у Курильщиков и эта Башня — лишь одна четвёртая часть того, что уцелело под Расколотым Кольцом.

— Четыре столпа на четырёх углах света, и ни один другому весточки не подаст… — покачал головой Хейн. — И то сказать: нам бы хоть с этим одним совладать, пока у нас в ранцах губки от кислоты не сгорели. Ну что, мастер?

Ворота перед вами. Долго стоять на открытом цоколе нельзя — чуете, как от ствола статика по шкуре бежит?

Долго простоим — с верхних грозовых поясов по обшивке разряд сбросит, и останутся от нас одни сапоги. Открывайте свою калитку.

Кир шагнул вплотную к центру циклопических ворот Донного Шлюза.

Здесь, на высоте человеческой груди, в монолитной плите чёрного титано-алмазного сплава не было ни ржавых штурвалов, как у Калины в Кессоне, ни треугольных замочных скважин, как на саркофаге Павла Снегирёва.

В середине левой створки виднелась лишь идеально круглая, углублённая на ладонь внутрь чаша-резонатор из белого акустического кварца, затянутая вековой соляной пробкой.

Кир попытался поднять правую руку, чтобы сбить соль с кварца, но перебинтованная, скрюченная в деревянный полукулак кисть лишь бессильно ткнулась тканью в камень — по лучевой кости до самого плеча тут же пробежала такая злая, режущая судорога, что у него потемнело в глазах.

— Не мучь руку, Кир, — твёрдо сказала Ильма, мягко отводя его локоть в сторону. — Мы же внизу уговорились: твои уши слушают, а мои руки делают. Скажи, куда чистить и куда бить.

Она вытащила из-за пояса короткое стальное зубило из набора Павла Снегирёва, который дал им в дорогу старый Корней, и несколькими точными, осторожными движениями здоровой правой руки выкрошила слежавшуюся соль из белой кварцевой чаши, обнажая гладкое, матовое дно приёмного порта.

Затем девушка расстегнула кожаный чехол на груди и двумя руками достала Камертон Первого Порядка.

Даже здесь, в густом трёхатмосферном серном тумане у подножия гудящего Космического Столпа, древний эталон мгновенно вырезал вокруг них круг мёртвой, первозданной тишины.

Хейн, стоявший в двух шагах с багром, невольно отступил назад и схватился перчаткой за горло шлема — так непривычно и жутко было вдруг перестать слышать собственное сиплое дыхание и низкий гул трёхкилометровой горы над головой.

«Частота донного водородного контура Сектора Три — четыреста тридцать два герца с модуляцией на третьем платиновом колке, — сосредоточенно продиктовал в сознании Кира Воронцов. — Но помни урок у верхнего шлюза, мальчик: кварцевая чаша восемьсот лет простояла под давлением сперва пятисот атмосфер воды, а потом соляного пара.

Кристалл неизбежно уплотнился. Пусть Ильма не бьёт сразу в полную силу — сначала дай малый пробный тон и послушай ответное биение кварца».

Кир подошёл к Ильме вплотную со спины, прижавшись подбородком к её темноволосому виску, чтобы лучше слышать сквозь маску, и подставил своё перебинтованное правое предплечье горизонтально, как жёсткую деревянную полку, под её руки.

— Клади перекрестье эталона мне на локоть, сестра, чтобы рука от тяжести не дрожала, — тихо велел он. — Третий платиновый колок поверни на одну риску вправо. Вчера у саркофага мы ставили седьмую струну для сварки — верни её на ноль, иначе выжжем замок.

Пальцы Ильмы — тонкие, чуткие, уже сроднившиеся за двое суток пути с холодным металлом колков, — без единой запинки сбросили седьмую струну и подтянули третью.

— Теперь коснись левым зубцом края белой чаши. Легко, вполсилы, как касаются воды, — шепнул Кир.

Ильма отвела правую кисть и мягко, одним движением запястья, которому он учил её в полудрёме внутри качающейся «Черепахи», ударила перламутрово-чёрным зубцом о кромку кварцевого углубления.

По камню пробежал тихий, стеклянный вздох.

Кир затаил дыхание, закрыв глаза и превратившись в одно сплошное ухо.

Кварц в воротах Столпа отозвался не ниже, как просевшее от сырости титановое кольцо под Перводревом, а наоборот — заметно выше расчётной ноты Воронцова!

Пятьсот атмосфер древнего океана за годы до ухода воды так спрессовали кристаллическую решётку приёмной чаши, что она звенела сухо и натянуто, словно пересушенная морозом жила.

— Выше на треть тона, Аркадий, — пробормотал Кир. — Кварц пережат давлением старого моря. Ильма, доверни третий колок ещё на полриски вправо и прижми большим пальцем первую золотую жилу у самой рукояти.

Девушка выполнила команду на ощупь, не глядя на пальцы.

— А теперь — в середину чаши. Пяткой эталона. Вложи в удар весь вес плеча!

Ильма коротко выдохнула в маску и с размаху, опираясь на подставленное предплечье Кира как на направляющий рельс, впечатала круглую осмиевую пяту Камертона Первого Порядка прямо в дно белой кварцевой чаши.

Звук не разлетелся наружу по соляной пустоши — вся его мощь ушла внутрь трёхкилометрового тела Башни.

Под подошвами их сапог, глубоко под алмазным цоколем, что-то глухо, протяжно ухнуло — будто в замёрзшей груди спящего исполина впервые за восемь столетий провернулся и встал на место золотник.

Белая кварцевая чаша под пятой Камертона налилась ровным янтарно-золотистым свечением: резервная шина питания, запитанная от геотермальных корней фундамента, узнала эталонный ключ Сектора Ноль.

Спустя три удара сердца по вертикальному стыку между тридцатиметровыми створками ворот пробежала тонкая, ослепительно синяя искра акустической расцепки.

Многовековая корка каменной соли и застывшего ила с сухим треском лопнула и осыпалась на ступени белым градом.

Массивная левая створка Донного Шлюза толщиной в человеческий рост не распахнулась на петлях — повинуясь ожившему магнитному приводу, она тяжело, но совершенно бесшумно ушла на метр вглубь стены и сдвинулась в сторону, открывая тёмный тамбурный проём высотой в шесть метров.

Хейн позади них невольно перекрестился поверх прорезиненной робы и крепче перехватил багор:

— Свят-свят… Восемьсот лет ни ломом, ни порохом взять не могли, а от одной песни расступилась гора…

Кир не ответил. Он смотрел в открывшийся проём шлюзового тамбура.

Внутри не было пыли, ржавчины или слепых ракушек Бездны. Стены просторной шестигранной камеры из матового серого титана светились тусклым молочно-белым светом дежурных панелей.

Хейн подхватил оба их заплечных мешка, перешагнул через высокий порог внутрь тамбура, опустил поклажу на чистый металлический пол и торопливо отступил обратно на соляные ступени цоколя, словно боялся, что древняя Башня сейчас захлопнет пасть и проглотит его вместе с верхотурскими путниками.

— Дальше вашей черты не шагну, мастер Кир, — глухо сказал старый рулевой, останавливаясь на внешней ступеньке. — Нам, донным, в этих чистых хоромах делать нечего — у меня от одного их белого света в глазах ломит.

Мешки ваши тут у стенки сложил. Условие наше помнишь: мы с Фомой и Еремеем стоим в «Черепахе» у второго корня ровно сорок восемь часов.

Ежели наверху прохода нет или мертвецы тамошние вас прижмут — стучи своим эталоном в эту же чашу изнутри, мы услышим и заберём назад в посад. А коли через двое суток не выйдете… значит, ушли в небо, и поминай как звали.

Кир и Ильма переступили порог шлюза, встав рядом со своими мешками.

— Не ждите дольше срока, Хейн, — сказал Кир, поворачиваясь лицом к выходу, где за спиной старого глубинника клубилась фиолетовая мгла Сумрачной Бездны и внизу, у подножия лестницы, темнел покатый титановый панцирь шнекохода. — Если через два дня ворота не дрогнут — уходите к Курильщикам.

И передай Мастеру Корнею: что бы мы там наверху ни нашли, его посад мы в обиду не дадим.

Хейн молча козырнул двумя пальцами у медного обода шлема, развернулся и тяжело зашагал вниз по алмазным сотам ступеней в родной серный туман.

А едва его фигура скрылась внизу в сизой пелене, как внутренняя автоматика тамбура завершила отсчёт.

Многотонная створка Донного Шлюза плавно скользнула обратно в паз и сомкнулась с глухим, бархатным вздохом.

Синяя искра пробежала по шву в обратную сторону, намертво спекая молекулярный замок, и внешний мир — с его трёхатмосферной тяжестью, запахом тухлой серы, Кладбищем Китов и слепыми левиафанами — исчез, словно его никогда не существовало.

В шестигранной камере с шипением включились насосы продувки.

Но вместо густого, горячего пара с запахом водорослей, каким встречал их старый Калина в своём Кессоне, из мелких сотовых отверстий в потолке полился сухой, прохладный, пахнущий морозной хвоей и чистым озоном воздух.

А давление начало плавно, по выверенной медицинским компьютером кривой, опускаться с трёх с половиной донных атмосфер к нормальной земной единице.

И в ту же минуту, когда открылась внутренняя дверь тамбура в пристенную галерею Яруса Корней, Кир и Ильма одновременно замерли на пороге, прислушиваясь к тому, что происходило с их собственными телами.

Это не был звук, который слышат ушами.

Сверху вниз, по всей трёхкилометровой толще Космического Столпа, через тысячи метров титановых сот и медных волноводов шло ровное, неслышное, но физически осязаемое каждой клеточкой кожи и каждой каплей крови в жилах биение.

Семь целых и восемьдесят три сотых удара в секунду.

У Кира вдруг сами собой опустились вечно напряжённые, вздёрнутые от боли плечи.

Тонкий, изматывающий звон в затылке, который преследовал его все десять лет скитаний по изломанным Террасам и который он считал неотъемлемой частью соседства с Воронцовым, внезапно стих, будто кто-то положил прохладную материнскую ладонь на воспалённый лоб.

Даже дёргающая боль под почерневшими ногтями правой руки и резь под хитиновой бляшкой на сломанном ребре отступили на шаг, перестав рвать нервы в клочья.

Рядом с ним Ильма медленно стащила с лица ненужную больше медную маску респиратора, уронила её на ремешке на грудь и закрыла глаза, глубоко, полной грудью вдыхая сухой воздух Башни.

С её осунувшегося, измученного лица прямо на глазах сходила мертвенная серость Бездны.

— Что это, Кир?.. — шёпотом спросила она, не открывая глаз и прижимая здоровую ладонь к собственной грудине. — Здесь ведь нет ни единого дерева и ни одной жилы мицелия… Почему мне кажется, будто меня положили в тёплую колыбель, и голова больше не раскалывается на две части?

Внутри черепа Кира старый Аркадий Воронцов вздохнул так глубоко и счастливо, как не вздыхал с первой минуты их знакомства десять лет назад.

«Потому что мы дома, девочка моя… — тихо проговорил учёный, и Кир, глядя в залитый мягким янтарным светом уходящий вверх технический коридор Башни, негромко повторил его слова вслух. — То, что вы сейчас чувствуете костями и кровью — это резонанс Шумана.

Истинный пульс Земли, семь и восемьдесят три сотых герца».

Ильма открыла глаза и с недоумением посмотрела на Кира:

— Пульс Земли? Но ведь мы только что пришли из самой глубокой земной утробы, а наверху всю жизнь ходили по земной траве! Почему же там этого пульса не было, а в этой железной горе он есть?

— Потому что снаружи Земля сломана, Ильма, — объяснил Кир, переводя ровную, горькую мысль Воронцова и одновременно сам поражаясь тому, как просто и страшно сходились теперь все концы их мира. — До того как восемьсот лет назад рухнули два Столпа и раскололось Орбитальное Кольцо, между поверхностью планеты и верхним небом — ионосферой — билась стоячая волна.

Семь с лишним ударов в секунду. Под эту частоту миллионы лет настраивалось всё живое на Земле: под неё стучало человеческое сердце, под неё сшивались клетки костей, под неё спал и видел сны человеческий мозг.

Без этой главной земной ноты человек не может жить нормально — у первых людей, которые в старый век улетали за пределы неба без такой волны, за месяц рассыпались кости, сбивалось сердце и разум сходил с ума от бессонницы.

Он обвёл взглядом толстые медные шины, вплетённые в алмазные стены галереи и уходящие бесконечной спиралью вверх, к недосягаемой вершине Столпа:

— А в день Великого Диссонанса, когда оборвались две Башни, а треснувшее Кольцо замкнуло верхнее небо, природный волновод Земли порвался, как перетянутая струна.

Настоящий пульс планеты снаружи рассыпался на рваный, фальшивый дребезг.

Вы в лесу, и мы в каньонах, и люди Белого Клира уже восемьсот лет рождаемся и живём в мире с разбитым камертоном — оттого у нас и кровь быстрее горит, и сны тяжёлые, и стареем мы к сорока годам.

А здесь, внутри Третьего Столпа, древние строители встроили в сердечник Башни искусственный излучатель той самой старой, чистой частоты Земли — чтобы люди на высоте двадцати километров в стратосфере не болели звёздной пустотой.

Башня до сих пор поёт своим жильцам колыбельную старого мира.

Ильма медленно провела кончиками пальцев по тёплой медной шине на стене, слушая ладонью это целительное, родное для каждой человеческой клетки гудение.

— Значит, те, кто живёт наверху в Верхних Кронах, — тихо проговорила она, — оставили себе не только солнце и воду из туч, но и самое здоровье Земли…

А чем же они тогда там, на высоте пятнадцати километров над облаками, кормятся, Кир? Ведь ни скота, ни пашни в такую гору не поднимешь, да и рыбы слепой, как у Корнея на дне, в небе не водится.

«Башня кормит себя сама по замкнутому кругу, — отозвался Воронцов, пока они, оставив тяжёлые донные респираторы у порога тамбура, шли по широкому спиральному пандусу к одной из сотен пристенных сервисных шахт, проложенных внутри двухсотметровой внешней алмазной коры Столпа. — Там, куда мы с вами поднимемся через пять километров, на средних рабочих ярусах в Дождевом Поясе, где каста маслёнщиков и водосборщиков доит проплывающие снаружи тучи, стоят сотни ярусов мико-ферм и водорослевых труб.

Рабочие едят прессованный белковый гриб, зелёную пасту из спирулины и чечевицу с фасолью, которые растут без земли в туманных камерах на воде из облаков.

А ещё выше, за облаками, где трёхкилометровый ствол Столпа раскрывается к солнцу алмазными куполами-оранжереями, у Хранителей Зенита цветут настоящие террасные сады на возвратном гумусе: там зреют бурый рис, красные бобы, соевый творог и плодовые деревья, которых внизу не видели восемь веков.

Только закон там железный: ни одна крошка и ни одно мёртвое тело не выбрасываются за борт Башни — всё перерабатывается в пепел и возвращается обратно в корни верхних садов».

Кир передал это Ильме, и девушка невольно передёрнула плечами:

— У нас в Притоке мертвецов отдавали Перводреву ради памяти, а у них наверху — ради хлеба… Выходит, куда ни пойдёшь, всюду живые живут за счёт мёртвых.

Пандус вывел их на круглую площадку пристенного сервисного ствола № 14 — одного из ста двадцати периферийных капилляров, пронизывающих двухсотметровую внешнюю броню Башни от фундамента до Кессонного Пояса на уровне Средних Террас.

Шахта диаметром в двадцать метров уходила вертикально вверх на пять километров.

По её центру на толстом направляющем канате из карбидного волокна висела круглая решётчатая площадка старой инспекционной клети, которой в двадцать первом веке пользовались обходчики внешних швов.

Но стены канала не были пустыми.

Примерно в ста метрах выше по стволу, в полумраке двигалась цепочка тускло светящихся жёлтых огоньков.

Слышался сухой, ритмичный шелест, похожий на работу десятков маленьких ткацких челноков, и короткие ультразвуковые щелчки: одичавшие за восемь столетий автономные ремонтные машины Столпа — сплетённые из программируемой пыли и старых сервоприводов многоногие ткачи-сварщики — ползали по вертикальной стене, слой за слоем «запевая» мелкие микротрещины в алмазной коре.

«Тише шагом, Кир, — мгновенно насторожился в голове Воронцов. — Это автономные ремонтные рои нулевого цикла. У них нет ни разума, ни зла — только зашитая восемьсот лет назад программа поддержания целостности ствола.

Пока мы не нарушаем гармонический строй стены и идём в такт частоте Шумана, они не отличают нас от части самой Башни.

Но стоит издать резкий металлический стук или включить нештатный источник тепла — рой примет нас за инородный шлак в канале и замурует живьём в алмазную соту за три минуты».

Кир осторожно, перебинтованным локтем правой руки коснулся плеча Ильмы, указывая глазами на ползающие в вышине жёлтые огоньки ткачей, а затем перевёл взгляд на пульт малого кабельного подъёмника у края площадки, где под слоем чистого инея мерцала зелёная риска рабочего напряжения.

— Лифт живой, — одними губами, почти без звука сказал он ей. — До самого Кессонного Пояса на уровне наших Террас пойдём по этому капилляру внутри внешней коры.

А если эти каменные пауки наверху решат проверить, из какого теста мы слеплены, — у тебя на груди висит камертон самого Павла Снегирёва, который учил их строить эту гору. Ставь ногу на платформу, сестра.

Начинаем подъём.


ГЛАВА ВТОРАЯ
Слепые каменщики

Инспекционная клеть ползла вверх вдоль карбидного каната без скрежета и рывков — так бесшумно скользит по натянутой леске капля дождевой воды.

Здесь, внутри одного из ста двадцати периферийных капилляров, пронизывающих двухсотметровую внешнюю броню Третьего Столпа, не было ни ржавых направляющих рельсов старой геотермальной шахты под Перводревом, ни тяжёлых цепей бастиона Калины.

Круглая решётчатая площадка диаметром в четыре метра держалась на магнитном ползуне, который обхватывал толстый, сплетённый из чёрного углеродного волокна несущий трос.

Снизу под полом клети ровно и негромко гудел индукционный привод, черпающий дармовую силу прямо из медной шины волновода.

И в такт этому движению сквозь тело продолжал биться всё тот же ровный, глубокий, убаюкивающий ритм — семь и восемьдесят три сотых удара в секунду.

Искусственный пульс Земли, зашитый строителями старого века в позвоночник Столпа.

Первые полчаса подъёма Кир сидел на краю площадки, привалившись здоровым правым плечом к сетчатому ограждению, и просто слушал, как внутри него утихает боль.

В целебном поле «Колыбельного Хора» отступала даже та въевшаяся в кости усталость, которую он копил годами на изломанных ветрах Среднего Яруса.

Дышать стало легко и свободно; прежний надрывный свист в обожжённой клевцом гортани прошёл, а голова стала удивительно ясной.

Но стоило ему опустить взгляд на собственные руки, лежащие на коленях в широких суконных перевязях, как суровая реальность возвращалась на место.

Никакая благодатная частота не могла за один час срастить сожжённые ультразвуком сухожилия и вскипевшие под ногтями сосуды.

Правая кисть в коконе из пропитанных свинцовой примочкой тряпиц оставалась всё такой же неподвижной, деревянной колодкой, а в левом предплечье, прокушенном каменной гончей у верхнего шлюза, при малейшем наклоне корпуса тянуло воспалённую жилу.

С каждой сотней метров подъёма воздух в шахте становился всё холоднее.

Тёплое дыхание донных геотермальных ключей осталось далеко внизу, за сомкнувшимися створками водородного шлюза.

Теперь их пристенный канал проходил на уровне среднего пояса Яруса Корней — через редкие смотровые щели во внутренней стенке шахты было видно, что за переборкой лежат колоссальные криогенные хранилища Башни, где восемьсот лет назад в гигантских сферических сосудах под давлением держали миллионы тонн жидкого водорода и дейтерия для орбитальных буксиров.

Стены шестигранных титановых сот вокруг были покрыты толстой, пушистой шубой векового инея, который в зелёном свете дежурных люминофоров искрился, словно мелкая алмазная соль.

Изо рта при каждом выдохе уже шёл густой белый пар.

Ильма сидела в центре клети между двумя заплечными мешками, поджав под себя раненую ногу и кутаясь в тяжёлую, пропахшую машинным маслом и рыбой кожаную куртку старого Калины.

Поверх куртки, прямо на груди, лежал притянутый ремнями чехол с Камертоном Первого Порядка.

Девушка не спала.

Она запрокинула голову и неотрывно смотрела вверх, в уходящую ввысь морозную перспективу ствола, где в пересечении тысяч шестигранных балок терялась чёрная нить их каната.

— О чём ты думаешь, сестра? — негромко спросил Кир, заметив, как странно, почти ритмично двигаются её зрачки с тонким бирюзовым ободком, словно она следила за полётом невидимых птиц.

Ильма вздрогнула и перевела взгляд на него. Её губы на бледном от холода лице тронула растерянная улыбка.

— Я не думаю, Кир… я считаю, — тихо призналась она и показала глазами на уходящие ввысь сотовые своды стены. — Посмотри на эти шестигранные ячеи в камне.

Когда мы только вошли внизу в ворота, мне казалось, что они все одинаковые, как пчелиные соты в борти.

А сейчас, пока мы едем вдоль медной шины, я вижу, что каждый седьмой ряд чуть уже предыдущего, а каждый двенадцатый — чуть глубже. Они не просто держат тяжесть стены, Кир.

Они выстроены так, чтобы гасить боковой ветер и морскую зыбь. Это застывшая песня.

Внутри черепа Кира тихо, почти бережно шевельнулся Аркадий Воронцов.

«Ряды Фибоначчи в акустической решётке Снегирёва… — прошептал старик.

В его мысленном голосе больше не было прежней ревности или страха за дочь — только тихое изумление учёного перед тем, как причудливо сплетались две души в одном молодом теле. — Она видит распределение тензора напряжений в карбидном волокне просто глазом, без приборов, Кир.

Глазомер лесной Слушательницы соединился с пространственной памятью Ани, которой Вера показывала голографические модели Столпа».

— Передай своему старику, чтобы он не подглядывал за моими мыслями, — вдруг без всякой злобы сказала Ильма, прежде чем Кир успел открыть рот.

Она уже безошибочно улавливала тот миг, когда взгляд следопыта чуть затуманивался от внутренней речи. — Я и сама знаю, что это не моё знание.

Просто здесь, под этот ровный стук в стене, мы с ней перестали толкаться локтями в темноте. Знаешь, на что это похоже, Кир?

— На что? — он подвинулся ближе к ней по холодной решётке пола, чтобы заслонить её спиной от ледяного сквозняка, тянувшего снизу из шахты.

— У нас в роду Белой Коры, когда две женщины зимой прядут одну долгую кудель при свете лучины, сперва каждая тянет нитку на себя — и пряжа рвётся, — Ильма подняла правую руку, где из-под обшлага широкой куртки виднелся краешек синего узора мицелия, и легко коснулась пальцами замёрзшего поручня клети. — А к полуночи руки привыкают к чужому дыханию: одна подаёт кудель, другая крутит веретено, и уже не поймёшь, чьи пальцы нитку ссучили.

Вот и мы с Аней сейчас так. Я смотрю на камень своими глазами, а она мне изнутри подсказывает, как этот камень зовут.

Только… — лицо девушки вдруг посерьёзнело, — чем выше мы поднимаемся по этой горе, тем сильнее ей не нравится то, что ждёт наверху.

— Она помнит Верхние Кроны? — спросил Кир.

— Не сами Кроны.

Она помнит голоса тех людей, которые сидели в Белом Зале на вершине этой Башни за неделю до того, как её положили в больничный бокс с резиновыми перчатками, — тихо ответила Ильма. — Мама брала её с собой на верхний ярус, когда просила у Совета разрешения на закрытый питомник у Притока.

Аня тогда сидела в приёмной на длинной стеклянной скамейке и болтала ногами. И она запомнила, что у людей наверху совсем не пахло руками.

— Как это — не пахло руками? — не понял Кир. В каньонах Среднего Яруса каждый человек пах своим делом: от кузнеца несло угольной гарью и кислым железом, от настройщика — канифолью и горным ветром, от кожевника — дубовым корьём.

— Вот так, — Ильма передёрнула плечами под тяжёлой курткой. — От дяди Паши на дне пахло мятными леденцами и паяльной смолой. От мамы — лесными травами и тёплым молоком.

Даже от папы, когда он приходил из своего вычислительного центра, пахло чёрным кофе и горячей пластмассой.

А те, в белых одеждах из Совета на вершине Третьего Столпа, проходили мимо её скамейки — и от них тянуло только ледяным воздухом из продувной щели, будто они сами сделаны из того же камня, что и эта стена.

И если за восемьсот лет их дети выросли там, под облаками, взаперти… я боюсь, Кир, что глухой Варфоломей со своими свинцовыми заплатами на ушах покажется нам родным братом рядом с ними.

Внутри висков Кира Аркадий Воронцов промолчал — но по тому, как тяжело и глухо отозвалось его присутствие в затылке, Кир понял: старый архитектор тоже помнил тех людей из Верхнего Совета и знал, что детская память не солгала ни на гран.

Между тем зелёные отметки глубины на стенах канала сменялись одна за другой: позади остались три тысячи метров под уровнем старого моря, затем две с половиной, затем две.

И вдруг на отметке «Минус 1800 метров» — там, где подводный базальтовый цоколь океанской впадины переходил в гранитный массив берегового континентального шельфа, — ровный, убаюкивающий ход клети нарушился.

Сначала по натянутому карбидному канату сверху вниз пробежала мелкая, судорожная дрожь.

Кир, чьё правое плечо прижималось к стойке ограждения, мгновенно уловил её всей костью: чистый, целебный тон Шумана в семь и восемьдесят три сотых герца здесь спотыкался о какую-то резкую, визгливую помеху.

Воздух в канале сразу потеплел, но это было не живое тепло человеческого жилья — сверху запахло раскалённым кремнием, озоном от дуговой сварки и той самой едкой каменной пылью, какой дышали осыпающиеся стены в Нижней Галерее у Калины.

— Слышишь? — Кир резко выпрямился, сбрасывая дремоту, и посмотрел вверх.

— Слышу, — Ильма уже стояла на одном здоровом колене у края площадки, положив ладонь на дрожащий поручень. — Наверху камень плачет. Будто гору сбоку подрезали.

«Отметка тысяча восемьсот метров… — тревожно отозвался в голове Воронцов. — Это же пояс тектонического стыка! Место, где трёхкилометровое тело Столпа проходит впритирку к краю материковой плиты!

Три дня назад, когда случился тот глубинный толчок, который сдвинул шлюз под Перводревом и погнул Струну у Корнея, материковая плита неизбежно дала сдвиг и здесь!»

Клеть поднялась ещё на сорок метров — и вдруг внутреннюю титановую стену их узкой сервисной шахты справа срезало напрочь, словно скорлупу с яйца.

Кир и Ильма невольно отшатнулись к левому бортику, ослеплённые открывшейся перед ними картиной.

Их двадцатиметровая шахта оказалась лишь тонкой царапиной на внутренней шкуре исполина.

Справа от висящей в пустоте клети разверзлась внутренняя бездна подземного ядра Столпа шириной во все три километра.

Там, в синей морозной мгле, уходящей вверх и вниз на километры, висели на ажурных карбидных растяжках сотни гигантских, размером с десятиэтажный дом, шаровых резервуаров жидкого водорода и дейтерия; параллельно их тросу в глубине пространства уходили ввысь десятки других подъёмных трасс и километровые мостовые фермы.

Но вся северо-западная дуга внешней двухсотметровой коры Башни на протяжении целого километра по горизонтали была вспорота чудовищным боковым ударом сдвинувшейся материковой скалы!

Внутрь трёхкилометрового чрева Столпа вывалился исполинский утёс дикого серого сланца, смявший три крайних водородных шара и перебивший двадцать соседних сервисных шахт.

И по этому километровому тектоническому шраму, словно светящаяся лава по склону вулкана, текла живая, гудящая река из сотен тысяч ткачей-сварщиков.

Главный ремонтный легион подземного ядра, стянутый сюда со всех трёх километров поперечника Башни, зашивал пробоину в теле гиганта.

Десятки тысяч машин, сцепившись в живые висячие гирлянды длиной в полкилометра, миллионами плазменных горелок и ультразвуковых сопел переплавляли рухнувший в Башню материковый утёс обратно в карбидо-алмазную броню.

А прямо над головой Кира и Ильмы, в тридцати метрах выше по их собственной полуразрушенной жиле, от этого великого легиона отделилась малая рабочая сотня — около трёхсот машин.

Вблизи они не были похожи ни на пауков, ни на жужелиц Бездны.

Каждый ткач размером с крупного волка состоял из центрального шарового пьезо-ядра, окружённого веером из двенадцати гибких, многосуставчатых лап-манипуляторов, сплетённых из самосборной клейтронной стали.

У них не было ни глаз, ни челюстей — вместо головы на переднем конце шара сидело поворотное кварцевое сопло ультразвукового излучателя и плазменная горелка, питающаяся по тонкому сверхпроводящему ус-кабелю от медных шин стены.

Но самое скверное заключалось в том, что ослеплённый масштабом километровой аварии малый отряд ткачей не различал границ их сервисного канала: наращивая новую, втрое более толстую подпорную соту на краю пролома, слепые каменщики уже наполовину заткали свежим карбидо-алмазным кораллом путь их подъёмника!

Несущий канат клети в тридцати метрах вверху уходил прямо в узкую, стремительно сужающуюся горловину посреди шевелящегося свода машин.

— Тормози клеть, Ильма! — крикнул Кир, видя, что платформа на полном ходу несётся прямо в брюхо работающего отряда. — Рычаг слева от ползуна — дёрни вниз до упора!

Ильма бросилась к центральной стойке и обеими руками навалилась на обледенелую скобу ручного размыкателя.

Но было поздно: в десяти метрах перед самым роем несущий карбидный канат оказался забрызган свежим, застывшим в камень наплывом клейтронного раствора.

Магнитный ползун клети на полном ходу врезался в этот бугор.

Раздался резкий металлический визг, из-под башмака ползуна во все стороны брызнул сноп белых электрических искр, и аварийные клинья намертво заклинили на тросе.

От внезапной остановки Кира швырнуло грудью на сетчатый бортик — треснувший хитин на сломанном ребре слева отозвался такой ослепительной вспышкой боли, что он задохнулся, сползая на колени.

А наверху, в десяти метрах над застрявшей клетью, разом стих сухой шелест резцов малой сотни.

Все жёлтые огоньки пьезо-ядер над их головами одновременно погасли — и в ту же секунду разгорелись холодным, тревожным фиолетово-белым светом.

«Искра от ползуна и тепловой выброс привода!.. — голос Воронцова в сознании Кира прозвучал как удар колокола. — Малая сотня засекла нештатную вибрацию и инфракрасное пятно на нашей жиле!

Для их матрицы всё, что искрит, греется и не поёт опорную частоту стены — это прорыв горячего газа из разлома, который нужно немедленно изолировать и запечатать в глухую капсулу!»

Свод над их головами пришёл в движение.

Около ста ближайших ткачей-сварщиков бесшумно отцепились от края пролома и, перебирая двенадцатью стальными лапами по карбидному канату и уцелевшему полукругу стены, с пугающей, механической быстротой потекли вниз, к застрявшей над трёхкилометровой пропастью клети.

Первые три десятка машин, спустившись до уровня пяти метров над головами людей, не стали бросаться на них, как бросались бы дикие звери или гончие Белого Клира.

Они сделали кое-что куда более страшное: сцепившись манипуляторами в плотное кольцо вокруг каната прямо над крышей клети и закрыв собой вид на внутреннюю бездну Столпа, ткачи включили свои кварцевые излучатели и ударили вниз струями серебристо-серой клейтронной взвеси.

В воздухе запахло озоном и палёным камнем.

Прямо над головами Кира и Ильмы, опираясь на верхние дуги ограждения клети, начала со скоростью растущего на морозе льда смыкаться сплошная шестигранная крыша из программируемого базальта и карбида.

А вторая волна ткачей уже обходила клеть по обрыву снизу, чтобы подрезать канат под днищем и замуровать всю железную площадку вместе с живыми людьми в вечный каменный нарост на краю пятитысячеметровой стены.

— Они нас сейчас живьём в стену замуруют! — Ильма вскочила на ноги, несмотря на боль в бедре, и одним движением сорвала застёжку с нагрудного чехла Камертона Первого Порядка. — Кир! На какой ноте у них ошейник?! Куда бить?!

Она по привычке верхнего мира искала глазами вожака стаи или уязвимое ядро, которое можно разнести в пыль противофазным ударом, как Кир разносил базальтовых псов у купола.

«Не смей бить на разрушение! — закричал в голове Кира Воронцов, и Кир, превозмогая резь в груди, тут же перехватил локтем перебинтованной правой руки занесённое для удара запястье девушки. — Тут нет ошейников, Ильма!

Посмотри направо в пролом — там на километровой стене работает главный легион в двести тысяч машин, и все они связаны единой полевой сеткой!

Если вы сейчас рассыплете противофазой хотя бы десяток сварщиков над головой — весь главный рой решит, что наш край стены пошёл в разнос, и обрушит на клеть тысячу тонн алмазного монолита!

Их нельзя победить силой, их можно только переубедить!»

— Не бей по ним, сестра! — хрипло выдохнул Кир, глядя, как в метре над его теменем уже смыкаются, оставляя лишь узкое окно в ладонь шириной, шестигранные лепестки новой каменной скорлупы, а сверху на его плечи и волосы сыплется раскалённая, колючая алмазная крупка. — Это не псы Клира, это слепые каменщики Снегирёва!

Они не знают, что мы люди — они думают, что мы трещина в трубе, и кладут на нас заплату!

— Как же я скажу железным паукам, что мы не трещина?! — голос Ильмы в замкнутом, стремительно темнеющем пространстве под растущим каменным куполом прозвучал тонко и отчаянно; снизу, под самой решёткой пола, уже заскрежетали когти нижнего кольца ткачей, примериваясь к несущему тросу.

— Так же, как ты вчера сказала обсидиановому камню на ларе Корнея! — Кир бросился на колени у самого центра клети, где сквозь пол проходил толстый чёрный канат, и, не в силах обхватить его изувеченными кистями, изо всех сил прижался правой скулой и ухом прямо к ледяному, гудящему карбидному волокну. — Аркадий!

Какой код у Павла Снегирёва отменял замуровку жилы при обходе?!

«Сервисный код ревизии — „Пауза Мастера“! — мгновенно выдал из памяти Воронцов. — Когда сам Снегирёв или обходчики поднимались в клети к месту ремонта, в канат подавали тройной гармонический сигнал: основная несущая Шумана — семь и восемьдесят три, поверх неё — чистая квинта на пятой золотой струне эталона, и в конце — короткий сброс фазы на первом колке!

Тогда рой принимает объект в шахте за самого Главного Архитектора и расступается в режим инспекции! Но Кир — я не слышу, на сколько герц ушла их рабочая частота из-за давления сдвинутой скалы!

Слушай канат!»

Кир зажмурил глаза, вдавливаясь щекой в жёсткие, режущие кожу до крови нити углеродного троса.

Сверху, с недосягаемой высоты, по канату шёл ровный материнский пульс Столпа, а прямо поверх него, как сухой треск кузнечиков в выжженной степи, накладывался многоголосый рабочий хор ткачей-сварщиков.

Они пели высоко, звонко, на пределе ультразвука, спекая алмазную пыль над крышей клети в монолит — и Кир сразу услышал то, чего не мог рассчитать Воронцов: из-за того, что вдавленный в Башню утёс дикого сланца был мокрым от древнего морского рассола, рой сам поднял частоту сварки на полтона вверх, чтобы выпарить лишнюю соль из шва!

Если ударить сейчас по чертежу старика — ткачи даже не услышат сигнала сквозь собственный рабочий звон.

Сверху, с почти сомкнувшегося каменного свода над клетью, на спину Кира упала первая капля расплавленного титанового шлака, прожгла кожаный плащ с медными нитями до самой рубахи и обожгла лопатку.

Внутри каменного кокона над площадкой стало совсем темно — осталась лишь узкая щель шириной в два пальца, сквозь которую виднелись суетящиеся лапы машин и синие язычки плазменных горелок.

Воздух внутри запечатываемой клети мгновенно нагрелся и стал густым от озона и угара.

— Ильма, на колени ко мне! — крикнул Кир, не отрывая окровавленной щеки от вибрирующего троса и выставляя вперёд свой правый локоть в свинцовых бинтах. — Пятую золотую струну на эталоне — на полтона выше метки!

Не на четверть, как вчера, а на полных полтона — они соль из камня выпаривают!

Ильма упала на колени рядом с ним в тесноте и полумраке.

Её руки больше не дрожали.

В этой кромешной темноте замуровываемой клетки, когда сверху на её косы сыпалась горячая каменная окалина, бирюзовые кольца в её глазах вспыхнули во всю ширь — и две души внутри неё снова сплелись в ту самую единую пряжу, о которой она говорила четверть часа назад.

Глаза лесной целительницы не видели рисок в темноте, но пальцы девочки, которой Павел Снегирёв давал играть с серебряной вилочкой на дне моря, знали шаг каждого колка наизусть.

Она положила перекрестье Камертона Первого Порядка на подставленный сгиб локтя Кира, тремя неуловимыми движениями пальцев перестроила пятую золотую и первую платиновую струны — и прижала круглую пяту эталона прямо к чёрному несущему канату рядом с прижатым ухом следопыта.

— Бей по зубцам каньонской вилкой! — скомандовал Кир, слыша, как снизу под самой решёткой пола алмазный резец нижнего ткача уже вгрызся с визгом в первую прядь удерживающего их каната. — И на третьем ударе моего сердца сбрасывай первый колок! Раз… два… бей!

Ильма левой рукой крепко прижала пяту Первичного Камертона к тросу, а правой — выхватив из-за пояса старый бериллиевый камертон самого Кира — с силой ударила металлом о металл.

В тесном каменном мешке над клетью не раздалось грома.

Просто Камертон Первого Порядка, приняв удар каньонского бериллия, вдруг вдохнул в себя весь визгливый ультразвуковой шум сварочных горелок — и вернул его обратно в канат и в стены шахты идеально чистой, властной квинтой, построенной ровно на полтона выше расчётной шкалы, в точном резонансе с кипящим рассолом пролома.

А на третьем ударе сердца пальцы Ильмы коротко щёлкнули первым платиновым колком назад.

Эффект оказался мгновенным и поразительным.

Синие язычки плазменных горелок в последней узкой щели над их головами погасли все разом — словно один невидимый палец повернул общий рубильник на всю стену.

Визг алмазных резцов под полом клети оборвался на полуноте.

Триста слепых машин вокруг клети замерли в тех позах, в каких их застал аккорд.

Древняя, заложенная Павлом Снегирёвым в самую кристаллическую решётку их пьезо-ядер директива сработала безотказно: по сервисной жиле № 14 шёл сам Главный Архитектор Башни.

И то, что находилось внутри инспекционной клети, больше не было «прорывом породы» или «инородным шлаком» — это был неприкосновенный хозяйский груз Высшего Допуска.

В наступившей тишине стало слышно, как тихо потрескивает остывающий каменный колпак, уже на три четверти сомкнувшийся над клетью.

А в следующую секунду верхнее кольцо ткачей-сварщиков снова пришло в движение — но теперь их манипуляторы двигались в обратном порядке.

Включив ультразвуковые сопла на частоту расцепки, машины в два счёта, без единой искры, распустили только что спетый ими над крышей клети карбидный купол обратно в серебристый туман программируемой пыли, втянули эту пыль в свои подбрюшные бункеры и веером разошлись в стороны по сотам стены, вновь открывая головокружительный вид на трёхкилометровую внутреннюю пропасть криогенного ядра.

Более того: три крупных ткача спустились по канату прямо к заклинившему ползуну клети.

Кир и Ильма, стоя плечом к плечу у центральной стойки и боясь даже громко вздохнуть, смотрели, как на расстоянии вытянутой руки от их лиц слепые суставчатые лапы из воронёной стали с ювелирной аккуратностью срезали алмазными пилами наплыв застывшего раствора с несущего троса, капнули в паз магнитного башмака каплю жидкой графитовой смазки и мягко, синхронным толчком двух пьезо-ядер освободили зажатые тормозные клинья.

А наверху, вдоль края тектонического пролома, рабочая сотня уже перестраивала свои живые леса, оставляя посреди свежего алмазного монолита идеально ровную, отполированную до зеркального блеска вертикальную трубу в шесть метров шириной — специально для прохода хозяйской клети.

Индукционный привод под ногами тихо гуднул, и площадка плавно пошла вверх сквозь расступившееся царство слепых каменщиков.

Когда они проходили мимо пролома, сотни машин на краю трёхкилометровой пропасти поворачивали вслед за ними свои безглазые кварцевые сопла, провожая путников тихим, низким, согласным жужжанием в такт частоте Шумана — словно каменная стража Столпа отдавала честь людям, вернувшимся со дна со словом их создателя.

Ильма медленно опустила каньонский камертон и посмотрела на свои перепачканные графитом и каменной пудрой руки, всё ещё сжимавшие на локте Кира рукоять древнего эталона.

— Они ведь нас не просто пропустили, Кир, — шёпотом сказала она, глядя, как далеко внизу за срезанной стеной канала в синей мгле трёхкилометрового чрева Башни продолжает переливаться миллионами сварочных огней великий ремонтный легион. — Они дорогу перед нами вымели и рельс смазали…

— Потому что твой дядя Паша строил на совесть, — хрипло ответил Кир, с трудом отрывая онемевшую, в кровоподтёках от троса правую скулу от стойки и чувствуя, как по спине под прожжённым плащом течёт холодный пот. — Только дальше нам его имя не поможет, сестра.

Машины Снегирёва помнят своих хозяев восемьсот лет, а вот люди наверху забывают родство куда быстрее. Смотри наверх — мы подходим к потолку.

Над их головами, на отметке «Ноль» — ровно на пять километров выше морского дна Бездны, на том самом уровне, где далеко за непробиваемыми стенами Башни под открытым небом лежали выжженные пустоши и каньоны Среднего Яруса, — вертикальный колодец сервисной жилы упирался в исполинскую горизонтальную плиту, перекрывающую все три километра поперечника Башни.

Это и был Кессонный Пояс Третьего Столпа.

Сто метров сплошного титано-алмазного монолита намертво отделяли подводный фундамент Башни от её жилой, надземной части.

Но здесь воздух больше не был сухим и морозным, как в криогенных хранилищах водорода внизу.

Сверху, сквозь широкие дренажные щели и перепускные клапаны в потолке Кессонного Пояса, непрерывно сочилась, капала и сбегала по стенам тёплая, маслянистая вода, пахнущая совсем не серой Бездны, а прелой грибницей, варёной чечевицей, машинной смазкой и живым человеческим жильём!

Это с нижних обитаемых ярусов Дождевого Пояса сбрасывали вниз излишки конденсата, выжатого влагоуловителями из проплывающих снаружи облаков.

Клеть мягко ткнулась верхним ободом в резиновые буфера приёмного кармана под самым сводом плиты и остановилась — дальше, сквозь стометровую толщу Кессонного Пояса, вёл только вертикальный скобяной колодец Главного Кольцевого Узла Сцепки, закрытый наверху круглой чугунной решёткой водослива.

Кир и Ильма уже подхватили свои мешки и поднялись по стальным скобам под самый верх стометрового перехода, когда сверху, сквозь прутья чугунной решётки, прямо на плечо Кира упал оброненный кем-то огрызок прессованной серой лепёшки из грибной муки — а следом за ним донёсся приглушённый, хриплый мужской шёпот на ломаном, но вполне понятном наречии верхних ярусов:

— …Держи мешок шире, дурень, пока надсмотрщики в третьей соте свет не дали! Сейчас с верхних чанов тёплый отжим от спирулины пойдёт — хоть раз за неделю брюхо горячим набьём, пока нам опять частоту не обрезали…

Кир мгновенно замер на скобах, знаком остановив Ильму ступенькой ниже.

Мёртвая подземная часть Башни осталась позади.

Прямо над этой чугунной решёткой, в тёплых дренажных коллекторах над Кессонным Поясом, начинался мир живых людей Третьего Столпа — и первыми, кого они встретили у порога небес, были не сияющие владыки в зеркальных вуалях.

А голодные работяги из касты «Тяжелоногих», ворующие по ночам тёплый водорослевый жмых в водостоках собственной цитадели.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Пасынки Колыбели

Тёплая, пахнущая пареной чечевицей и прелым грибом вода капала сквозь чугунную решётку водослива прямо на лоб Кира, смешиваясь с тающим инеем на его бровях.

Внизу, под подошвами его сапог, уходила на пять километров во мрак донного фундамента тонкая сервисная жила, по которой они только что поднялись от ворот Сумрачной Бездны.

А сверху, в метре над головой, за толстыми перекладинами решётки в полутьме дренажного коллектора шуршали мешковиной и тяжело сопели двое живых людей Третьего Столпа.

— …Ты черпаком по дну не скреби, Митька, — глухо, с коротким сухим кашлем проговорил старший голос наверху.

Говорил человек немолодой, и язык его был похож на старое наречие каньонских рудознатцев, только слова он глотал на концах, будто экономил дыхание. — Сказано тебе: бери только верхнюю зелёную пену, пока она тёплая с пресса сошла.

На дне в жёлобе купорос да каменная мука с фильтров оседают — нахлебаешься сдуру, к утру кишки узлом завяжет, а лекаря к нам в Шестнадцатую соту до седьмого числа не пустят.

— Дядь Савелий, у меня пальцы не чуют, где пена, а где дно, — виновато, тонким прерывающимся голосом ответил второй, совсем юный, должно быть подросток лет четырнадцати. — В глазах рябит, будто углей насыпали, и затылок ломит…

Третьи сутки ведь без Колыбели сидим. Хоть бы на час к утру полную ноту дали — я б на голом железе уснул.

— Держи карман шире, дадут они тебе, — угрюмо отозвался старший, Савелий, завязывая верёвкой горловину полного, сочащегося зелёной жижей мешка. — Пока мы им верхние туманные сетки от лесной сажи не отскребём, Хранители нам чистый тон не вернут.

Вчера с юго-запада, с Диких Террас, ветром такую тучу горелой смолы и пепла пригнало, что на третьем ярусе все влагоуловители забило намертво.

Десятник сказывал — там, внизу, за Мёртвой Пустошью, какой-то великий лес горел сутки напролёт…

В полумраке под решёткой Ильма резко вскинула голову и сжала здоровой рукой локоть Кира.

Тот пепел, который вчера забил облачные фильтры Третьего Столпа на высоте нескольких километров, был пеплом её родного Перводрева и сожжённых Белым Клиром рощ Изумрудного Притока.

Даже сюда, за сотни километров на восток, ветер Среднего Яруса донёс последний выдох умирающего леса.

Кир приложил перебинтованный кулак к губам, веля девушке молчать, и прислушался к самой чугунной плите потолка.

Рабочий наверху не солгал: здесь, в массивном перекрытии Кессонного Пояса на нулевой отметке Башни, тот чистый, целительный пульс Земли в семь и восемьдесят три сотых удара в секунду, который сопровождал их всю дорогу вдоль главной медной шины фундамента, вдруг распадался на части.

В металле над решёткой стоял неприятный, рваный, зудящий в корнях зубов дребезг — около шести с небольшим герц, искусственно сдвинутая фаза, от которой даже у стоящего на лестнице Кира через две минуты заныли виски и подступила к горлу глухая, беспричинная тревога.

«Пояс секторальной отсечки, — тихо определил в его сознании Аркадий Воронцов. — На границе Кессонного Пояса главный волновод уходит внутрь центрального ядра, а в боковые рабочие соты частоту Шумана подают через местные трансформаторы.

И в этом секторе кто-то намеренно расстроил контур на полтора герца вниз — прямо в частоту судорожной депрессии коры мозга. Они наказывают рабочий ярус лишением сна».

— Надо выходить, пока они не ушли из стока, — шепнул Кир на ухо Ильме. — Внутри такого огромного города мы без провожатого в первой же освещённой галерее попадёмся страже. Только не пугай их вилкой: спрячь чехол под куртку Калины.

Поднять тяжёлую чугунную решётку водослива изувеченными кистями Кир не мог.

Поэтому он поднялся на две скобы выше, подставил под чугунные прутья своё правое, здоровое плечо и загривок, упёрся сапогами в стальные перекладины лестницы и скомандовал вполголоса:

— Ильма, поддень клином защёлку слева!

Девушка просунула остриё стального зубила Снегирёва в щель между ободом и бетоном и нажала. Ржавый язычок замка щёлкнул.

Кир со всей силой каньонского кузнеца выпрямил ноги в коленях, принимая тяжесть литого чугуна на хребет и правую лопатку.

Под левыми рёбрами сухо стрельнула и впилась в кожу хитиновая заплатка «Асклепия», изо рта вырвался глухой сиплый выдох, но круглая крышка водослива со скрежетом поднялась горбом и опрокинулась в сторону на мокрый каменный пол коллектора.

Наверху тонко вскрикнул подросток, с плеском уронив деревянный черпак в лужу, а старший рабочий с ругательством отскочил на шаг, выхватив из-за пояса длинный кривой скребок для чистки труб.

— Стой на месте! — хрипло выдохнул Кир, по пояс вырастая из тёмного колодца в жёлтом свете тусклой масляной лампы и нарочно выставляя вперёд обе свои укутанные в грязные свинцовые бинты, безоружные руки. — Не ори, мужик, и железо опусти. Мы не надсмотрщики и не воры.

Савелий — коренастый, сутулый мужчина лет сорока пяти с широкими, раздавшимися от вечной сырости и тяжёлой ноши плечами, одетый в прорезиненный передник поверх латаной-перелатаной куртки из серого грибного сукна, — замер в двух шагах, выставив скребок перед худеньким белобрысым пареньком.

Лицо рабочего было землисто-бледным, веки распухли и покраснели от многодневной бессонницы, а вокруг его лба, как и у подростка, была туго затянута узлом мокрая тряпица — единственное средство, которым люди здесь пытались унять раскалывающую череп головную боль от сбитой частоты.

Он ошеломлённо переводил взгляд с окровавленных, спелёнатых рук Кира на вылезшую следом Ильму, чьи тёмные косы под распахнутым воротом куртки были перевиты высохшим лесным мхом, а сапоги до колен побелели от кристаллической морской соли Сумрачной Бездны.

— Свят-свят… — прошептал Савелий, пятясь спиной к мокрой титановой стене трубы и глядя в чёрную дыру водосливного колодца, откуда за восемьсот лет жизни Столпа не поднимался ни один человек. — Вы… вы откуда из-под Кессона вылезли?!

Там же на пять километров вниз мёртвая мерзлота да водородные ямы! Туда с самого Дня Отсечения хода нет!

— Вчера не было, а сегодня открылся, — спокойно ответил Кир, тяжело перешагивая через край люка на скользкий от зелёного водорослевого жмыха бетонный жёлоб и помогая выбраться хромающей Ильме. — Нам бы перевязать раны в сухом углу да поговорить без лишних ушей, Савелий.

А за то, что напугали, мы с тобой по-честному расплатимся: у нас в мешке есть соль чистой выварки и сушёный хрящ со дна.

При слове «соль» четырнадцатилетний Митька за спиной дяди невольно сглотнул голодную слюну и вытянул тонкую шею: в нижних рабочих сотах Столпа, где всю воду гнали из пресных дождевых туч, настоящая каменная соль была дороже серебра.

Савелий ещё секунду колебался, буравя пришельцев воспалёнными глазами, потом быстро наклонился, задвинул чугунную крышку колодца обратно на паз и махнул скребком в сторону бокового отвода коллектора:

— Живо в сушилку, пока обход с прожекторами по главному виадуку не пошёл! Если гончие увидят на вас эту верхнюю шкуру — и вас в печь пустят, и с нас с Митькой за укрывательство последнюю шкуру спустят!

Они прошли гуськом по низкому, сочащемуся тёплым паром дренажному рукаву, миновали массивную круглую заслонку с выбитым на титане древним номером «УЗЕЛ СЦЕПКИ 0-16.

ОТМЕТКА +120 М» — и вышли на открытый смотровой балкон Первого Надземного Пояса.

Кир сделал шаг к чугунному парапету балкона — и замер, забыв про боль в боку и про спелёнатые руки.

Рядом с ним тихо, с каким-то детским испугом ахнула Ильма, вцепившись пальцами в мокрый поручень.

Только теперь, вырвавшись из узкого пристенного капилляра, в котором они ползли сквозь двухсотметровую внешнюю кору Башни всю прошлую главу, они увидели истинный масштаб Третьего Космического Столпа изнутри.

Перед ними не было ни шахты, ни зала, ни даже пещеры.

Перед ними расстилалась внутренняя атмосфера полой рукотворной горы диаметром в два с половиной километра от внутренней стены до противоположной стены!

Противоположный край гигантского цилиндра находился так далеко, что в густом, подсвеченном тысячами жёлтых натриевых фонарей мареве водяного пара и кухонного чада он казался далёким горным хребтом на том берегу широкого озера.

Вся внутренняя поверхность этой исполинской круглой стены, уходящей ввысь в сизую облачную мглу на многие километры, была изрезана десятками тысяч шестигранных ячеек-сот — жилых ярусов, ремонтных балконов, насосных галерей и висячих террас, которые лепились друг над другом, как гнёзда стрижей на бесконечном глиняном обрыве.

А прямо посреди этой двухсполовинойкилометровой воздушной бездны, на расстоянии километра от внешней стены, висела Сердцевина Столпа: шесть колоссальных чёрных труб — Главных Магнитных Жил, каждая толщиной в триста метров, уходящих из титанового пола Кессонного Пояса вертикально в небо, словно шесть внутренних колонн мироздания.

Между внешней сотовой стеной и центральными колоннами через воздушную пропасть были перекинуты на высоте сотен метров ажурные фермы радиальных мостов, по которым двигались крошечные отсюда цепочки людей с тачками.

Вверх и вниз вдоль второстепенных канатных трасс безостановочно сновали десятки грузовых клетей и балансирных люлек.

А в промежутках между мостами на толстых тросах висели целые вертикальные рощи — пятиярусные сетчатые корзины с бурыми клубнями и длинные, завитые спиралью стеклянные змеевики толщиной в бревно, внутри которых под светом длинных ртутных ламп бурлила густая изумрудно-зелёная каша хлореллы и спирулины.

Весь этот необозримый внутренний мир гудел, парил, кашлял тысячами голосов, лязгал лебёдками и медленно, тяжело вращал под потолком яруса исполинские четырёхлопастные мельницы вентиляторов, каждая лопасть которых была длиной с хорошую деревенскую улицу.

— Господи Боже… — одними губами прошептала Ильма, запрокинув голову к теряющимся в верхнем тумане мостам и глядя, как в полукилометре правее по кривизне великой стены из огромной медной трубы с грохотом низвергается в приёмный бассейн целый водопад только что выжатой из облаков дождевой воды. — Мы с тобой ехали внутри её шкуры, как короеды под берестой…

А внутри неё целое небо заперто! Сколько же тут людей живёт, дядя Савелий?!

Старый рабочий, привалившись с полным мешком жмыха к углу вентиляционной будки на краю балкона, криво и безрадостно усмехнулся, глядя на их ошеломлённые лица:

— На одном нашем Нижнем Ободе, от Кессона до Дождевых Доков на пятом километре, в тридцати двух секторах сто сорок тысяч душ числится, девка.

Тех, кого наверху «Тяжелоногими» кличут, а по-нашему — маслёнщиков, водогонов да грибников. Ещё тысяч двадцать Го;нчих Ветра выше на внешних рёбрах да в стражницких сотах сидят — те, что лёд с зеркал сбивают и за порядком смотрят.

А на самом верху, за двенадцатым километром, где стеклянные сады под солнцем цветут… там Хранителей Зенита тысяч десять наберётся.

Только их глазами видеть нашему брату не положено: кто без таврового жетона выше седьмого километра сунется, того в сухой пар на удобрение для ихнего риса пустят.

Савелий толкнул плечом низкую железную дверцу сушильной каморки позади вентиляционной трубы, где за решётками проходили горячие паропроводы отжима, и махнул им рукой:

— Залезайте внутрь, пока патруль с верхнего моста биноклем не шарит.

В тесной железной каморке под гудящей трубой было сухо и жарко.

На полу на старых рогожах из прессованного грибного волокна сидели ещё трое: пожилая женщина с отёкшими ногами, чинившая костяной иглой рваный фильтр-мешок, и двое маленьких детей — мальчик и девочка лет шести-семи, худенькие, с такими же, как у Митьки, мокрыми тряпицами на лбах.

Дети не играли и не спали: они сидели, прижавшись друг к другу спинами, раскачивались из стороны в сторону и тихо, монотонно скулили сквозь стиснутые зубы, зажимая ладошками уши от того невыносимого, рваного шестигерцового дребезга, который шёл от железных стен каморки.

Кир опустился на ящик у входа, а Ильма, мгновенно забыв про собственное рассечённое бедро, опустилась на колени перед детьми, достала из своего мешка кожаную флягу с чистой донной водой Корнея и горсть сушёного белого хряща, разломив пластинки пополам, и протянула малышам.

Савелий тем временем взял на ладонь щепотку крупной, сероватой каменной соли, которую Ильма отсыпала ему из узелка на рогожу, осторожно лизнул кристаллы кончиком языка — и его воспалённые глаза расширились от неверия.

— Морская… — тихо выдохнул старик, поворачиваясь к Киру. — Не выпарка из отстойника, не зола с пережога… Настоящая донная соль.

Откуда она у вас, люди добрые?

Ведь нам смолоду в уши льют, что снаружи за стеной Башни — выжженная солнцем да грозой мёртвая пустыня, а внизу под Кессоном — бездна кипящей серы, где ни травинки, ни зверя, ни человека восемьсот лет не живёт!

Кто ж вы такие будете?

Кир посмотрел на раскачивающихся от головной боли детей на рогоже, потом на Савелия и решил не лгать — в этом мире полуправда убивала быстрее свинца.

— Тебе наврали твои хозяева из Зенита, Савелий, — негромко, но отчётливо сказал он. — Снаружи за стеной пустошь только на пятьдесят километров вокруг вашей Башни, потому что ваши же верхние батареи выжигают там всё живое огненными копьями, лишь бы вы с нами не встретились.

А дальше за пустошью — живая земля.

Там текут реки, стоят города Настройщиков в каньонах, ходят караваны, а внизу, на самом дне высохшего моря под вашим Кессоном, стоит посад Глубинников в три тысячи человек, которые нам эту соль и дали.

Меня зовут Кир Верес, я мастер из Каньона Семи Ветров. А это Ильма, целительница из лесов Изумрудного Притока.

В сушильной каморке стало так тихо, что было слышно только, как за железной стенкой мерно ухает паровая помпа да глухо, неправильно дребезжит в переборке исковерканная частота.

Пожилая женщина на рогоже выронила костяную иглу, а подросток Митька с открытым ртом уставился на синие прожилки мицелия, которые слабо светились в полумраке на открытых запястьях Ильмы, пока она поила детей из фляги.

— Живые люди… на вольной земле… — Савелий медленно опустился на корточки перед Киром, и его большие, въевшиеся машинной сажей ладони на коленях задрожали. — Господи…

А нам ведь на каждом сходе Чтецы Закона твердят: «Терпите, Тяжелоногие, крутите вороты и не ропщите на урезанный пай, потому что Третий Столп — последняя свеча человечества во тьме, а за стеной только смерть да дикие звери!»

Мой брат старший, Фёдор, десять лет назад не выдержал, когда его дочку по Закону Возврата после горячки в минеральный чан забрали — даже похоронить по-людски не дали, всё в муку на верхние сады перемололи…

Он тогда с ключом к внешнему шлюзу на Среднем Ободе кинулся, хотел хоть перед смертью на настоящую землю взглянуть.

Так его Гончие Ветра прямо у засова разрядными копьями сожгли и сказали нам, что за той дверью воздух ядовитый, от одного вдоха лёгкие сгорают!

— Мы этим воздухом всю жизнь дышим, дядя Савелий, — тихо сказала Ильма, гладя по мокрой, горячей головке притихшую у её колен маленькую девочку. — Воздух там чистый, пахнет полынью и дождём.

А вот здесь у вас… что они сделали с вашим железом? Когда мы шли снизу по водородной жиле, вся Башня пела ровным, тёплым тоном, от которого даже раны заживают.

А здесь, у вас в соте, стена дрожит так, будто в ней ржавую пилу тянут. Отчего дети плачут?

Лицо Савелия сразу потемнело и осунулось ещё сильнее. Он машинально поправил мокрую тряпицу на лбу.

— Отлучение от Колыбели это, дочка, — глухо пояснил он. — Вся жизнь наша в Столпе на Колыбельном Хоре держится — на главной струне в семь с лишком ударов, что по сердечнику от самого Зенита бежит.

Мы ведь тут в железе без солнца и без земли родимся: пока в стене правильный тон поёт, человек и спит крепко, и камень ворочает, и сердце у него ровно стучит.

А как который сектор норму по облачной воде или по грибному отжиму не сдаст — верхние диспетчера у себя на пульте рычажок повернут и сдвинут нам фазу в катушках на полтора герца вниз. Называется у них это «Смирительный Тон».

Он кивнул на детей, которые снова начали мелко вздрагивать и тереть кулачками воспалённые глаза:

— Вроде и не бьёт тебя никто, и пайку серую дают… а на вторые сутки под этим кривым гулом глаз сомкнуть не можешь.

Только задремлешь — внутри груди будто обрыв, сердце частит и замирает, а в башке чужие чёрные мысли роятся, руки сами на верёвку глядят.

На четвёртые сутки у стариков и малых детей носом кровь идёт и «стеклянная падучая» начинается.

Вчера из-за вашего верхнего пожара все наружные сетки на третьем километре смолой залепило — вода в баки не пошла, и нам на весь Шестнадцатый сектор на пять суток Колыбель обрезали.

Ещё два дня такого звона — и мы тут половину ребятишек в чаны Возврата свезём.

Кир слушал его, глядя на два с половиной километра туманного внутреннего провала за дверцей каморки, где высоко вверху, над серой пеленой искусственных облаков, в недосягаемой тишине и чистоте светились солнечные оранжереи Хранителей Зенита.

«Вот она, их стерильная праведность, Кир… — с тихой, ледяной ненавистью прошептал в его голове Аркадий Воронцов. — Архикантор Варфоломей внизу хотя бы сам выжег себе уши свинцом и шёл в бой в первом ряду под падающее дерево.

А эти потомки моих коллег по Совету сидят на высоте пятнадцати километров в персиковых садах, жрут девяносто процентов энергии Кольца, заморозили три миллиарда человек внизу, чтобы не делиться теплом.

А собственных рабочих, которые добывают им воду из туч, пытают инфразвуковым сдвигом Шумана через дистанционный реостат! И после этого они называют тех, кто остался на Земле, дикарями!»

— Куда вам идти-то надо, мастер Кир? — спросил Савелий, пряча драгоценный узелок с морской солью за пазуху робы. — Ежели вы со дна пробились, стало быть, не за грибным жмыхом в Башню полезли.

— Нам нужно на самый верх, Савелий, — прямо сказал Кир. — В Узел Зенита, к главному пульту сцепки с Орбитальным Кольцом. У нас с собой древний ключ-правщик самого Павла Снегирёва, который строил эту Башню.

Если мы доберёмся до верхнего резонатора — мы не только снимем купол времени с моего брата внизу, но и вернём вашей Башне прямой, неразменный тон Земли, который ни один надсмотрщик больше не сможет урезать рычажком.

Савелий посмотрел на его перебинтованные руки, потом на хромую девушку и горько покачал головой:

— До Зенита отсюда четырнадцать километров по вертикали, мастер. По центральным Магнитным Жилам ходят только белые челноки Хранителей, туда с нашего яруса и птица не пролетит — вокруг жил силовая сетка натянута.

Единственная лазейка с нашего Нижнего Обода в Средние Доки и дальше к Солнечным Террасам — это Балансирный Подъёмник Четвёртой Водогонной Спирали.

По нему раз в сутки пустые баки из-под гумуса и чистую облачную воду на двенадцатый километр поднимают.

Да только чтобы к этому подъёмнику пройти и в грузовой бак спрятаться, вам нужна помощь старшего сменного мастера водогонов — Луки.

А Лука сейчас в третьем бараке нашего сектора лежит пластом рядом со своей внучкой: девчонку со вчерашнего вечера «стеклянной падучей» бьёт от сбитой частоты, он от неё ни на шаг не отойдёт, хоть золотом его осыпь.

Кир и Ильма переглянулись.

Девушка опустила взгляд на грудь, где под курткой Калины висел чехол с Камертоном Первого Порядка, а затем посмотрела на толстую чугунную трубу главного парового отопления, которая проходила сквозь пол их каморки и уходила дальше по всему кольцу жилых бараков Шестнадцатого сектора.

— Кир… — тихо, одними губами сказала Ильма, и в её голосе снова прозвучала та двойная, взросло-детская ясность, которая спасла их в рое ткачей. — Эта железная труба под нашими ногами идёт через все спальни их сектора.

Вода и пар внутри неё находятся под давлением, как в колодце у Мастера Корнея. А в нашем эталоне первая платиновая струна настраивается на чистую ноту Колыбели — семь и восемьдесят три сотых удара…

У Кира перехватило дыхание от простоты и дерзости её мысли.

«Потрясающе… — восхищённо выдохнул в его сознании Воронцов. — Она права, Кир! Вам даже не нужно взламывать распределительный щит надсмотрщиков, чтобы не поднять тревогу в Зените!

Если настроить Камертон Первого Порядка в режим стоячего подавления помехи и зажать его пяту прямо на магистральной трубе отопления этого барака — сверхтяжёлое осмиевое ядро эталона пересилит фальшивый шестигерцовый сигнал местных катушек!

Вся водопроводная сеть Шестнадцатого сектора на время контакта превратится в один гигантский камертон Шумана! Вы накроете три тысячи человек этого барака куполом чистого земного сна!»

— Веди нас в третий барак к своему мастеру Луке, Савелий, — твёрдо сказал Кир, поднимаясь с ящика. — Прямо сейчас, по тёмным переходам. Хлеба мы вам не обещаем, а вот настоящий земной сон для ваших детей и внучки Луки — хоть на три часа, пока мы тут, — мы вам сегодня дадим.

Савелий посмотрел на него как на безумца, но, переведя взгляд на двух скулящих от боли малышей на рогоже, которые уже с надеждой тянули ручонки к тёплым ладоням Ильмы, молча кивнул, взвалил мешок на плечо и распахнул заднюю дверь каморки, ведущую в сумрачный лабиринт рабочих сот Третьего Столпа.


ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Сон Шестнадцатой соты

Переход из сушильной каморки в жилые ярусы Шестнадцатого сектора напоминал спуск в растревоженный улей, у которого вынули матку.

Узкий, шириной в три шага, балконный карниз тянулся вдоль внутренней кривизны трёхкилометровой стены Башни.

Справа, за низким чугунным рельсом перил, зияла всё та же необозримая воздушная бездна внутреннего цилиндра: в километре от них в сизом мареве поднимались шесть чёрных трёхсотметровых колонн Главных Магнитных Жил.

А далеко внизу, на уровне стометровой плиты Кессонного Пояса, клубился белёсый пар от водосливных бассейнов.

Кир шёл за сутулой спиной Савелия, прижимая к груди укутанные в свинцовые бинты руки, и чувствовал подошвами сапог, как мелко, противно и неровно дрожит металлический настил.

Шесть и одна десятая герца. Искусственно расстроенный «Смирительный Тон», которым диспетчеры Зенита уже четвёртые сутки кормили провинившийся рабочий ярус.

Вдоль карниза в три этажа лепились шестигранные ячейки семейных бараков, склёпанные из тонкого листового титана и серого грибного войлока.

Ни в одной ячейке не спали, хотя ночная вахта давно кончилась.

Из приоткрытых дверей и вентиляционных отдушин тянуло кислым человеческим потом, варёной водорослевой бурдой и тем особым, тяжёлым духом немытых тел и отчаяния, какой бывает в осаждённых крепостях.

На порогах сидели люди с мокрыми тряпицами, туго завязанными вокруг голов. Мужчины с серыми, осунувшимися лицами бездумно раскачивались из стороны в сторону, глядя в пустоту перед собой.

В соседней ячейке молодая женщина монотонным, сорванным голосом пыталась петь ребёнку какую-то колыбельную из двух нот, но сама сбивалась на сухой, лающий кашель и начинала плакать, потому что её собственный голос входил в диссонанс с дрожащими стенами каморки.

У водоразборной колонки двое парней в промасленных робах сцепились без всякого повода — не крича и не ругаясь, они молча, с какими-то стеклянными, безумными глазами катались по железному настилу, пытаясь выдавить друг другу горло, и никто из сидевших рядом стариков даже не повернул головы, чтобы их разнять.

— Не гляди на них, мастер, — глухо буркнул Савелий, обходя дерущихся по краю балкона. — Это третьи сутки без Колыбели пошли.

Завтра к вечеру, коли фазу не выправят, люди начнут с перил вниз, на Кессон, головой кидаться — просто чтобы этот зуд за глазами выключить. Сюда сворачивай, в третий прогон.

Они нырнули в боковой коридор, проложенный прямо внутри сотовой переборки, где вдоль стены шла толстая, в обхват взрослого мужчины, магистральная труба горячего водоснабжения, обмотанная пористым асбестом.

У дальней двери коридора на перевёрнутом деревянном ящике из-под спирулины сидел высокий, худой как жердь старик с длинными, совершенно белыми волосами, спадающими на плечи поверх кожаной безрукавки старшего водогона.

На груди у него на медной цепочке висел тяжёлый латунный ключ-треугольник от распределительных щитов Четвёртой Спирали.

Дверь за его спиной была снята с петель, чтобы дать больше воздуха, и из коридора было видно тесную каморку, где на топчане из переплетённых стальных лент лежала девочка лет восьми.

Её худенькое тельце в серой холщовой рубашке выгибалось дугой от частых, беззвучных судорог.

Глаза ребёнка были широко открыты и закатились под лоб так, что виднелись только белки с лопнувшими красными прожилками, а из уголка посиневших губ текла розовая слюна — та самая «стеклянная падучая», о которой говорил в сушилке Савелий: тяжёлый судорожный сбой коры головного мозга, лишённого естественной синхронизации альфа-ритма.

— Лука Ионыч… — негромко, сбоку окликнул старика Савелий, стягивая с головы свою мокрую повязку. — Ты не серчай, что без зова привёл. Тут люди… снизу поднялись.

Из-под самого Кессона, по старой водородной жиле. Говорят, у них с собой инструмент древней ковки имеется, что может твоей Оленьке и всему нашему ряду прямой тон вернуть.

Старый водогон Лука медленно повернул голову.

Лицо его было страшно: сухие, провалившиеся щёки поросли седой щетиной, а в выцветших голубых глазах стояла та мёртвая, выжженная до дна сухость, когда человек уже отплакал своё и теперь просто ждёт часа, чтобы закрыть глаза последнему родному существу на свете.

Он скользнул невидящим взглядом по перебинтованным рукам Кира, по хромающей Ильме и горько усмехнулся одними губами:

— Из-под Кессона, говоришь?.. Тебе, Савелий, с бессонницы уже покойники из нижних ям чудятся. Иди спать, брат, не трави душу. Откуда под Кессоном живым людям взяться, коли там пять километров морской воды за стеной давит, а внутри соты жидким холодом залиты?

— Нет там больше никакой морской воды, дедушка, — тихо сказала Ильма, подходя к открытому проёму двери и заглядывая на бьющуюся в судорогах девочку на топчане. — Море восемьсот лет назад ушло в земные трещины.

Мы три дня назад сами шли по его высохшему дну мимо китовых костей и открыли ваши нижние ворота.

Лука нахмурился, впервые вглядываясь в лицо девушки с профессиональным прищуром старого трубопроводчика, который всю жизнь провёл у манометров Башни.

— Как это — ушло море? — хрипло спросил он. — А как же тогда наша Башня внизу строилась и почему в нижних жилах сухо, коли она на самом морском дне стоит?

Нам в цеху по старым книгам читали, что корни Столпа на семь километров в морской камень под водой вросли! Как же они сквозь воду-то сухую трубу вывели, девка?

Кир шагнул вперёд, прислонившись здоровым плечом к косяку двери, и ответил — спокойно, весомо, складывая в простые слова мастерового человека те точные чертёжные картины, которые разворачивал сейчас в его памяти Аркадий Воронцов:

— Твои старые книги не врут про семь километров в базальте, мастер Лука. Только строили эту Башню не со дна в открытой воде.

Когда наверху ещё плескался океан в пять километров глубиной, строители старого века сперва опустили с неба в воду круговую завесу из программируемой пыли и каменных бактерий диаметром в три километра.

Зажали её звуком Павла Снегирёва — и прямо посреди моря вырастили сплошную алмазную трубу со стенками в двести метров толщиной, которая врезалась нижним краем в морское дно.

А потом закачали внутрь этой трубы тяжёлый горячий пар и выдавили всю морскую воду через донные клапаны наружу, как выдавливают воду воздухом из перевёрнутого стакана.

Лука невольно приподнялся с ящика, забыв на миг про своё горе — потомственный инженер-водогон внутри него сразу ухватил железную безупречность этой конструкции.

— Выходит… — прошептал старик, — внутри трёхкилометрового кольца на самом дне океана сухой колодец встал?

— Сухой до последней песчинки, — подтвердил Кир. — Двести метров алмазной коры снаружи держали пятьсот атмосфер океанской воды, а внутри этого сухого колодца, прямо на голом базальте дна, люди поставили проходческие щиты и без всякой воды проплавили на семь километров вглубь земной тверди двенадцать наклонных корней, залив их тем же алмазным волокном.

Потом нижние пять километров трубы до вашего Кессона забили сотами под жидкий водород, чтобы внешнее море стену не сплющило, а в самой двухсотметровой коре оставили сухие шахты для лифтов.

Вот по такой сухой жиле внутри коры мы сегодня со дна и поднялись. А за стеной у вас на поверхности давно не ледяная пустыня: когда две соседние Башни упали и раскололи кору, земная ось сдвинулась к тёплым широтам.

Там, снаружи, на ваших бывших северных землях, теперь круглый год тёплое, влажное лето стоит и трава по пояс растёт — потому мы без тулупов и пришли.

Старый Лука смотрел на грубую кожаную куртку Калины на плечах Ильмы, на белую кристаллическую соль Бездны на рантах их сапог, на диковинный, отливающий синевой узор живого мицелия на запястьях девушки — и в его выцветших глазах медленно, сквозь многолетнюю корку страха и лжи, проступало потрясённое прозрение.

В этот миг девочка на топчане в каморке вдруг судорожно выгнулась и захрипела, задыхаясь от спазма гортани.

Ильма не стала ждать разрешения.

Она шагнула через порог, опустилась на колени у изголовья ребёнка и положила свою прохладную, исчерченную синими линиями ладонь прямо на раскалённый лоб и виски маленькой Оленьки.

«Осторожнее, Ильма! — мгновенно предупредил в голове Кира Воронцов, и Кир вполголоса передал его слова девушке: — Не открывай ей свой узел напрямую, у ребёнка в Столпе нет иммунитета к спорам „Мнемозины“!

Просто перехвати через кожу её собственный электрический ритм коры и удержи от судорожного пика, пока мы не запустим трубу!»

— Я знаю, Кир, я не пущу в неё лес, — тихо ответила Ильма, закрывая глаза.

Синие узоры на её руках мягко засветились в полумраке барака: опытная лесная целительница, привыкшая в роще Изумрудного Притока снимать приступы Эхо-горячки у молодых сборщиков, приняла часть рваного, болезненного нервного напряжения девочки на себя.

Судорога в маленьком теле на топчане сразу ослабла; Оленька перестала хрипеть и сделала глубокий, прерывистый вдох, хотя веки её всё ещё мелко и часто дрожали от гудящей в железном полу фальшивой частоты.

— Она дышит ровно, дедушка, — обернувшись к замершему в дверях Луке, сказала Ильма. — Но долго я её руками не удержу — железо вокруг нас слишком громко кричит на неправильной ноте. Нам нужно оголить главную трубу отопления в этом коридоре. Прямо сейчас.

Лука несколько секунд смотрел на то, как под пальцами чужой девушки сошло синее пятно удушья с лица его внучки, а потом молча, с какой-то отчаянной, молчаливой решимостью выхватил из-за пояса короткий сапожный нож и одним рывком вспорол толстую асбестовую обмотку на магистральной трубе водоснабжения в углу коридора, обнажая тусклую, горячую сталь, по которой под давлением в десять атмосфер текла вода на весь Шестнадцатый сектор.

— Что делать надо, каньонский? — коротко спросил старый водогон, поворачиваясь к Киру. — Говори. Руки у меня целые, сдержу что скажешь.

Кир подошёл к обнажённой трубе.

Приложив ухо к горячему металлу, он услышал, как внутри стальной артерии вместе с током воды несётся наведённый местными трансформаторами больной, изломанный ритм — шесть и одна десятая герца, специально подобранная палачами Зенита частота, которая не давала человеческому мозгу сомкнуть смычок сна.

«Чтобы перебить внешнюю магнитную наводку сектора и пустить по воде чистый резонанс Шумана в семь и восемьдесят три сотых герца, — быстро рассчитал в сознании Кира Воронцов, — нужно настроить Первичный Камертон в режим низкочастотного автогенератора.

Первая платиновая струна — на третью риску, четвёртая золотая — в резонанс с давлением трубы, чтобы сам поток горячей воды работал усилителем звука, как воздух в органной трубе!

Но учти, Кир: как только вы прижмёте эталон к магистрали и дадите чистый тон — во всём Шестнадцатом секторе упадёт реактивное сопротивление катушек!

На верхнем пульте у дежурных Гончих Ветра в Дождевых Доках через двадцать минут загорится жёлтая лампа утечки фазы, и они пришлют сюда инспекционный дозор!»

— Двадцати минут хватит, чтобы уложить детей спать, — вслух ответил Кир. — Ильма, дай эталон Луке.

Девушка, оставив у изголовья притихшей девочки Савелия, вышла в коридор и достала из нагрудного чехла Камертон Первого Порядка.

Когда старый водогон Лука увидел в полумраке коридора перламутрово-чёрный металл древнего инструмента с семью тонкими золотыми и платиновыми струнами вдоль зубцов, которые сразу выпили из воздуха вокруг них весь дребезжащий шум барака, он даже не спросил, откуда у оборванных путников вещь такой немыслимой ценности.

Он просто вытер свои сухие, жилистые ладони о чистую изнанку безрукавки и принял рукоять с тем благоговейным трепетом, с каким берут в руки святыню.

Ильма, руководствуясь тихими подсказками Кира, быстро выставила колки первой и четвёртой струн в нужную позицию.

— Прижимай пяту эталона к оголённой трубе, Лука Ионыч, — скомандовал Кир, подставляя свой перебинтованный свинцовыми тряпицами правый локоть под запястье старика, чтобы выровнять угол наклона. — Не плашмя, а под углом по ходу воды, чтобы волна шла вперёд по кольцу бараков!

А ты, сестра, бей каньонской вилкой по левому зубцу — легко, как внизу у ворот!

Лука со всей силой своих жилистых стариковских рук вжал осмиевую пяту Первичного Камертона в горячую сталь водопровода, а Ильма коротко и чисто ударила бериллием по перламутровому ребру.

В коридоре не раздалось звона.

Вместо звука по стальной трубе под руками Луки прошёл один-единственный глубокий, мягкий, как вздох засыпающего великана, толчок.

И сразу же внутри магистрали родилось чудо: стремительный поток горячей воды под давлением в десять атмосфер подхватил заданную эталоном Павла Снегирёва частоту 7,83 герца, вошёл с ней в автоколебательный гидроакустический резонанс и понёс её со скоростью полтора километра в секунду по всем ответвлениям, батареям и стоякам Шестнадцатого рабочего сектора!

Тяжёлое осмиевое ядро Камертона Первого Порядка легко задавило маломощную шестигерцовую помеху местных катушек.

Кир стоял, прижавшись локтем к руке старого водогона, и своими глазами видел, как вокруг них меняется мир.

Противный, зудящий в корнях зубов и за глазами дребезг в титановых переборках барака исчез в одно мгновение — словно из воспалённой раны выдернули ржавую занозу.

От горячей трубы во все стороны разошлась невидимая, тёплая, неодолимая волна истинного земного покоя.

Первой в каморке за открытой дверью глубоко, ровно вздохнула маленькая Оленька на топчане: её сведённые судорогой пальчики разжались, веки мягко сомкнулись, и на побелевшие щёки прямо на глазах вернулся живой детский румянец — девочка провалилась в глубокий, исцеляющий сон без всяких лекарств.

А следом за ней вдоль всего полукилометрового балконного яруса Шестнадцатой соты начала опускаться удивительная, благословенная тишина.

Смолкли надрывный плач и кашель в соседних ячейках.

Двое парней, ещё минуту назад душивших друг друга у водоразборной колонки, вдруг разжали руки, ошалело посмотрели вокруг помутневшими от накатившей дремоты глазами и повалились прямо там, где сидели, прислонившись спинами к тёплой трубе стояка.

Три тысячи измученных четверосуточной пыткой людей — старики, женщины, подростки и грудные младенцы — засыпали прямо на полу, на порогах своих каморок и на бухтах старого кабеля, согретые вернувшимся в железо настоящим пульсом родной планеты.

Старый Лука стоял у трубы, держа рукоять эталона, и по его небритым, впалым щекам беззвучно текли слёзы.

— Господи… — одними губами прошептал старик, глядя через плечо на мирно спящую в каморке внучку. — Как в детстве у матери на печке… Слышишь, Савелий? Железо-то больше не режет…

Савелий не ответил: привалившись плечом к дверному косяку прямо с мешком зелёного жмыха в обнимку, коренастый рабочий уже клевал носом, с трудом удерживая слипающиеся веки.

— Долго так стоять нельзя, мастер Лука, — тихо, но твёрдо сказал Кир, первым стряхивая с себя сладкое оцепенение земной волны. — Старик в моей голове говорит, что через четверть часа у надсмотрщиков на верхнем щите загорится сигнал утечки тока в вашей соте.

Если мы оставим эталон на трубе — сюда нагрянут Гончие Ветра, и тогда достанется всем. Но трёх часов настоящего сна, который вы сейчас вдохнули, твоей Оленьке и людям хватит, чтобы сбросить судорогу и пережить отлучение.

Лука медленно, с сожалением оторвал пяту Камертона от горячей стали, бережно завернул инструмент в подставленный Ильмой кожаный чехол и повернулся к Киру.

В глазах старого водогона больше не было ни тени сомнения или усталости — перед следопытом стоял человек, готовый за спасение внучки пойти хоть в паровой котёл.

— Савелий останется в ячейке с Оленькой — коли придут проверять щит, скажет, что в подвале паровая пробка в трубе сама пробилась и дала гул, с водопроводчиков взятки гладки, — быстро и деловито проговорил Лука, снимая со своей шеи медную цепочку с треугольным ключом и проверяя его пальцами. — А вас двоих я прямо сейчас через служебный коллектор к Балансирному Подъёмнику Четвёртой Спирали выведу.

До смены баков осталось десять минут.

Он внимательно посмотрел на высокую, статную фигуру Кира и на хрупкую Ильму:

— Только слушайте меня оба в оба уха. На Четвёртой Спирали баки с чистой облачной водой поднимают с пятого километра на двенадцатый — прямо к нижним шлюзам Солнечных Оранжерей Хранителей Зенита, в обход средних стражницких ярусов.

В пустой возвратный барабан из-под сухого гумуса я вас двоих посажу, воздуху там через верхний клапан хватит на весь подъём.

Но на промежуточной перецепке у седьмого километра, в Облачных Доках, тросы проверяет застава Гончих Ветра.

Если барабан покажется им слишком тяжёлым по весу или кто из вас внутри кашлянёт — они протыкают обшивку стальными щупами под током!

— Не кашлянём, — коротко ответил Кир. — А по весу мы с ней после трёх дней Бездны сойдём за два мешка сухой золы. Веди, Лука Ионыч.

Они выскользнули из погрузившегося в глубокий, праведный сон третьего барака в узкую техническую галерею за внешней стеной соты.

Внизу и вокруг них в туманном чреве трёхкилометровой Башни спали убаюканные их камертоном три тысячи «Тяжелоногих», а впереди, в конце крутого винтового трапа, уже грохотали цепями и плескались ледяной водой приёмные чаны Четвёртой Водогонной Спирали, откуда начинался прямой вертикальный рывок сквозь облака — в запретные сады владык неба.


ГЛАВА ПЯТАЯ
Сады над грозой

Внутри возвратного барабана из-под гумуса пахло сладковатой костной золой, прелым торфом и мокрым железом.

Цилиндрический бак из клепаного дюраля высотой в два человеческих роста и шириной едва в полтора метра не имел ни окон, ни скамеек.

Чтобы уравнять вес на балансирных весах заставы, старый водогон Лука перед отправкой слил из нижнего балластного поддона ровно сто тридцать килограммов конденсата — в точности столько, сколько весили измождённый Кир и худенькая Ильма вместе со своими мешками и тяжёлым чехлом эталона.

Но стоять на скользком, выгнутом днище бака приходилось вплотную друг к другу, упираясь плечами и спинами в холодные алюминиевые шпангоуты.

Снаружи, за тонкой стенкой барабана, с протяжным гулом неслась вниз встречная ветвь троса, гружённая пустыми цистернами с двенадцатого километра, а их собственная подвеска рывками поднималась сквозь вертикальную шахту Четвёртой Водогонной Спирали.

В темноте не было видно даже собственных ладоней.

Только под воротом рубахи Ильмы, там, где кожа на ключицах и запястьях касалась ремня от чехла Первичного Камертона, едва заметно, как угли под пеплом, теплились бледно-бирюзовые нити живого мицелия.

Кир стоял, широко расставляя сапоги при каждом качке барабана и зажав перебинтованные локти вдоль рёбер, чтобы случайно в качке не удариться изувеченными кистями о заклёпки.

С каждой минутой подъёма воздух, втекавший струйкой через верхний дыхательный грибок под крышкой бака, менялся так резко, что тело не успевало к нему приноровиться.

Ещё вчера утром в Слепой Равнине они дышали густым, трёхатмосферным бульоном морского дна.

Час назад в бараках Шестнадцатого сектора на первом километре над землёй стояла липкая, пахнущая пареной чечевицей духота.

А теперь, когда балансир пересёк пятый километр высоты и пошёл к седьмому, в железную бочку потянуло колючим, разряжённым холодом верхнего неба.

Температура за бортом падала стремительно. Алюминиевая обшивка барабана за спиной Кира сначала отпотела крупными каплями, а затем начала покрываться тонкой, хрустящей корочкой льда.

Дышать стало пусто — грудная клетка по привычке расширялась до отказа, заставляя сломанное ребро под хитиновой бляшкой «Асклепия» глухо ныть, а лёгким всё равно не хватало веса в воздухе.

Сердце частило, гоняя по жилам остывающую кровь.

В темноте рядом с его грудью Ильма часто и мелко вздрагивала.

На ней всё ещё была тяжёлая кожаная куртка старого Калины, но босые щиколотки в разбитых лесных башмаках и тонкие пальцы рук, которыми она держалась за ремень на здоровом правом плече Кира, совсем закоченели.

— Иди сюда, под плащ, — глухо сказал Кир в темноту и движением правого плеча распахнул полу своего длинного каньонского плаща с вплетёнными медными нитями. — Прижмись к правому боку, там ребро целое. Вдвоём под одной шкурой не замёрзнем.

Ильма не стала спорить. Она шагнула вплотную между его разведёнными локтями, спрятала ледяные ладони под его куртку у груди и уткнулась лбом в его шею под подбородком.

От её волос всё ещё слабо пахло дымом погибшего Перводрева и донным купоросом, но дыхание на коже Кира было обжигающе горячим.

— У тебя сердце стучит громко, как молот у кузнеца Корнея, Кир Верес, — прошептала она, согревая губы о ворот его рубахи. — А за ним… я слышу, как твой старик внутри не спит. Он боится того места, куда мы поднимаемся.

«Я не боюсь, девочка, — тихо, с глубокой старческой усталостью отозвался в висках Кира Аркадий Воронцов.

В разрежённом, морозном воздухе седьмого километра его мысли звучали хрупко и прозрачно, как звон сосулек на ветру. — Просто на двенадцатом километре, куда идёт этот трос, стоял мой собственный дом.

Сектор Зенит-Четыре, терраса Астрофизического Совета. Там, за алмазным стеклом над облаками, у нас с Верой росли три куста белого сибирского жасмина в кадках…

И там живут правнуки тех людей, с которыми я пил чай за час до того, как они приказали мне сжечь Приток. Мне страшно увидеть их лица, Кир.

Страшно понять, что мы погубили планету ради тех, кто вырос на наших костях».

Кир не успел перевести его слова вслух.

Трос над крышкой барабана вдруг протяжно, тонко завыл, входя в тормозные башмаки, и тяжёлая дюралевая бочка, качнувшись маятником над пустотой, с глухим лязгом встала на приёмные захваты.

Отметка «Плюс 7000 метров». Облачные Доки.

Перецепной пост Гончих Ветра.

Сразу же снаружи, за тонкой обледенелой стенкой барабана, послышался оглушительный, рвущий перепонки грохот: здесь, на высоте семи километров над равнинами бывшей Сибири, внешняя оболочка Третьего Столпа была прорезана гигантскими ветровыми продушинами влагоуловителей, и внутрь доков напрямую врывалось дыхание грозового фронта тропосферы.

Выл ураганный ветер на скорости сорока метров в секунду, гудели многотонные медные сетки конденсаторов, с которых потоками лилась выжатая из туч ледяная вода, и каждые полминуты снаружи с сухим, пушечным треском били в громоотводы Башни разряды атмосферного электричества, от которых по алюминиевому корпусу их бочки пробегали мелкие колючие искры статики.

— Не дыши в голос, — одними губами, прижавшись щекой к макушке Ильмы, шепнул Кир. — Затаись.

По железному настилу эстакады вокруг остановившейся связки баков застучали кованые подошвы.

Это не был тяжёлый, шаркающий шаг измученных маслёнщиков Нижнего Обода — шаги были быстрыми, пружинистыми и чёткими, с коротким металлическим цоканьем магнитных шпор о сталь.

— Четвёртая спираль с Шестнадцатой соты! — звонко, сквозь вой ветра выкрикнул снаружи молодой, резкий голос. — Пять баков пресного отстоя на полив и один возвратный из-под сухой золы! Весовщик, что по стрелке?!

— На восемь килограммов тяжелее сухого тарирования, сотник! — отозвался второй голос чуть поодаль, где скрипел рычаг балансирного коромысла. — Должно быть, старый Лука опять мокрую грязь на дне не выскреб или конденсат в поддоне замёрз!

На прошлой неделе с Шестнадцатой в таком же баке два мешка краденой чечевицы на прокорм своим щенкам пытались со верхних складов стащить!

— В Шестнадцатой соте и без чечевицы нынче нечисто, — жёстко произнёс первый, сотник, и его магнитные каблуки зацокали прямо к их барабану. — Десять минут назад с главного щита передали: у них в третьем бараке ни с того ни с сего реактивная наводка Смирительного Тона рухнула до нуля.

Весь сектор спит как убитый, будто им кто-то чистую Колыбель в трубы врезал! Сейчас дозор вниз спустится — шкуру с водогонов спустят.

А ну, дай-ка мне электрощуп, проверим, какую такую «золу» старый хрыч наверх к оранжереям гонит!

Внутри тёмной, ледяной бочки Ильма под плащом Кира обратилась в камень.

Снаружи звякнула откидываемая чека верхнего смотрового лючка на крышке барабана.

Круглая чугунная заслонка диаметром в ладонь со скрежетом сдвинулась в сторону — и сверху в кромешную тьму бака ударил узкий, слепящий луч ручного дугового фонаря вперемешку с клубами ледяного облачного пара.

Кир и Ильма стояли, вжавшись спинами и затылками в вогнутый боковой свод бочки под самым скосом плечика крыши — там, куда прямой отвесный луч сверху достать не мог.

Но прямо между носками их сапог, на припорошенном для вида серой золой днище барабана, легло яркое белое пятно света.

— Сухо вроде на дне, сотник, одна пыль серая, — сказал второй стражник, заглядывая сверху в лючок.

— Пыль сверху, а мешки с краденым под двойным дном прячут, — холодно ответил сотник Гончих Ветра. — Подай пику. Пройдём крестом по углам на три тысячи вольт — ежели там крыса или беглый маслёнщик сидит, сразу зажарится.

И в круглое отверстие лючка над их головами с тихим, зловещим потрескиванием коронных разрядов на острие вошло длинное, в два метра, гранёное жало стального электрощупа, соединённое толстым медным кабелем с конденсаторной батареей поста.

Остриё пики, осыпая с кончика синие искры, медленно пошло вниз вдоль левой стенки барабана — в десяти сантиметрах от груди Ильмы и висящего на ней кожаного чехла с Камертоном Первого Порядка.

«Кир, не двигайтесь!.. — даже мысль Воронцова в голове сжалась в тонкую струну. — На жале три киловольта постоянного тока от грозовых накопителей!

Если искра пробьёт воздушный зазор на медные нити твоего плаща или на осмиевый корпус эталона в чехле — дуга пойдёт прямо через сердце Ильмы!

А если стражник ткнёт в мягкое и почувствует упругость живого тела вместо железного дна — они расстреляют бак в упор из разрядников!»

Но сотник наверху не вёл пику просто до дна — он начал с силой тыкать гранёным стальным остриём в тёмные боковые пазухи под сводом бочки.

Первый удар пришёлся в дюралевый шпангоут слева — металл сухо звякнул.

А второй раз стражник направил жало наискось вправо — точно туда, где в темноте под скосом крыши стоял Кир, закрывая своим телом прижавшуюся к его груди девушку.

Светящееся синей короной стальное остриё шло прямо в лицо Ильмы.

Увернуться в полутораметровой бочке было некуда, а схватить голой рукой или мокрым сукном раскалённое электричеством жало означало мгновенный удар тока и крик, который выдаст обоих.

Времени думать не было — сработал рефлекс человека, десяток лет прожившего на диких тропах.

Кир не стал отшатываться.

Наоборот: за долю секунды до того, как остриё коснулось виска Ильмы, он коротко подался вперёд и подставил под тычок стальной пики свой собственный левый бок — ровно то самое место под прожжённой рубахой, где поверх сломанного седьмого ребра намертво застыла в камень толстая, сухая, не проводящая ни капли электричества углеродно-кальциевая бляшка дикого мицелия «Асклепий-четыре»!

И одновременно с этим он с силой прижал подошву правого сапога к алюминиевому днищу бочки, гася звук удара.

Тупое гранёное жало электрощупа с размаху ткнулось в мёртвый хитиновый панцирь на его ребре.

Ток не прошёл сквозь пористый роговой диэлектрик грибного корсета — синяя искра бессильно лизнула сухую серую корку и погасла в воздухе.

Но сама механическая сила тычка стальной пикой прямо в не до конца сросшийся перелом была такой чудовищной, что у Кира в груди что-то влажно, горячо хрустнуло, края треснувшей кости под панцирем сошлись внахлёст, и рот его под воротником плаща мгновенно наполнился густой, солёной кровью.

Ильма, почувствовав всем телом, как судорожно вздрогнула его грудная клетка, в ужасе зажала своими ледяными ладонями его рот и челюсти, принимая текущую по его губам горячую кровь себе на пальцы, чтобы из его горла не вырвалось ни единого хрипа.

А наверху сотник Гончих Ветра, почувствовав через рукоять пики сухой, твёрдый, словно в камень или застывшую шлаковую корку, упор без всякого пробоя дуги, с досадой выругался:

— Тьфу ты, и верно — шлак каменистый на стенке намёрз, чуть жало не погнул! Захлопывай лючок, Ероха, и давай отмашку лебёдке — пусть тащат эту грязь на двенадцатый, а мы пошли вниз с водогонами разбираться!

Стальная пика со скрежетом выдернулась обратно вверх. Чугунная крышка смотрового очка с лязгом захлопнулась, отсекая и белый свет фонаря, и ледяной грозовой ветер доков.

Трос над головой дёрнулся, и барабан снова пошёл вверх — в последнюю, пятикилометровую вертикаль к Солнечным Оранжереям.

В кромешной тьме качающейся бочки Кир медленно сполз спиной по обледенелой алюминиевой стенке на корточки, не в силах больше стоять на ногах.

Он осторожно, без звука сплюнул сгусток крови на золу под сапогами и прислонился мокрым лбом к плечу опустившейся рядом с ним на колени Ильмы.

— Ты подставил ребро… — шёпотом, захлёбываясь беззвучными слезами в темноте, проговорила девушка, ощупывая окровавленными пальцами его левый бок, где под пробитой остриём рубахой хитиновая бляшка дала глубокую продольную трещину. — Безумный… ведь если бы кость пробила лёгкое, ты бы сейчас захлебнулся у меня на руках!

— Не пробила, — сипло, едва слышно выдохнул Кир, чувствуя, как при каждом мелком вдохе под треснувшим панцирем гуляет живой, острый огонь, но пузырей в дыхании нет — плевра чудом уцелела. — Зато твой лесной корень мне сегодня второй раз жизнь отработал: свинец бы ток пропустил, а об сухой гриб его молния зубы обломала.

Не плачь, сестра… Слышишь, как снаружи ветер стих?

И в самом деле: ревущий грозовой гул Облачных Доков остался далеко внизу под днищем барабана.

Вокруг поднимающейся бочки наступила странная, звенящая, высокогорная тишина.

Сквозь узкую щель дыхательного грибка в крышке больше не тянуло сырым туманом или угольной гарью нижних ярусов.

Внутрь барабана тонкой струйкой лился удивительный воздух — разрежённый, лёгкий, как ключевая вода, и пахнущий тем, чего Кир не нюхал ни разу за все свои тридцать два года жизни: тёплой садовой землёй, цветущим персиковым деревом, прелым рисовым листом и ослепительным, чистым полуденным солнцем.

Барабан мягко замедлил ход, прошёл сквозь резиновые уплотнители верхнего шлюзового стакана и остановился.

Автоматическая защёлка бокового разгрузочного люка с тихим щелчком откинулась сама собой.

Отметка «Плюс 12 000 метров». Нижнее Кольцо Солнечных Оранжерей Зенита.

Кир, опираясь на плечо Ильмы, с трудом поднялся на ноги и толкнул локтем приоткрытую дверцу барабана.

И оба зажмурились, ослеплённые после пяти суток подземного мрака, фиолетовой мути Бездны и чадных сумерек рабочих сот немыслимым, бьющим по глазам великолепием.

Трёхкилометровый чёрный ствол Космического Столпа здесь, выше сплошного белого моря облаков, распускался, словно исполинский каменный цветок.

Внешняя двухсотметровая броневая кора Башни расходилась в стороны двенадцатью гигантскими ажурными рёбрами, между которыми от стены до стены были натянуты наклонные, сверкающие на солнце купола из прозрачного кварцевого алмаза.

Под этими куполами, опоясывая центральные колонны Магнитных Жил широкими зелёными ступенями, уходили вверх на три километра залитые ослепительным золотым светом Солнечные Террасы.

Там журчали в белых мраморных желобах хрустально чистые ручьи талой воды. Изумрудными зеркалами блестели затопленные чеки спеющего бурого риса.

Вдоль дорожек из розового ракушечника стояли в цвету рощи карликовых персиковых и гранатовых деревьев, а в переплетениях верхних балок пели живые, яркие птицы и беззвучно парили белые сферические дроны-садовники, распыляющие в воздухе тончайшую радужную пыльцу влаги.

А за прозрачной алмазной стеной оранжереи, в ста шагах от разгрузочной площадки, расстилалось бездонное, тёмно-синее, почти фиолетовое стратосферное небо, в котором даже днём сияли крупные немигающие звёзды и во всю ширь горизонта поднималась сверкающая на солнце, закованная в зеркальную броню дуга Орбитального Кольца «Гелиос».

— Господи… — прошептала Ильма, заслоняя глаза ладонью от невыносимо яркого света и глядя на цветущие персиковые ветви, которые росли на том самом гумусе, куда по Закону Возврата уходили тела умерших детей из Шестнадцатой соты. — Вот, значит, какой он… их рай над тучами.

«Не смотри на цветы, Кир, смотри на центральную галерею над рисовыми чеками! — вдруг глухо, с ледяной тревогой произнёс в голове следопыта Аркадий Воронцов. — Туда, к стеклянному павильону у Третьей Магнитной Жилы!»

Кир прищурил воспалённые глаза, вглядываясь сквозь золотистое марево оранжереи.

В двухстах метрах выше по мраморной лестнице, на залитой солнцем террасе перед входом в главный подъёмный ствол Узла Зенита, стояли люди.

Это были Хранители Зенита — аристократы Верхних Крон.

Они казались существами иной породы: невероятно высокие, на две головы выше коренастых рабочих Дождевого Пояса, с тонкими, удлинёнными костями рук и ног, одетые в струящиеся белоснежные одежды из чистейшего синтетического шёлка и прикрытые от жёсткого высотного ультрафиолета полупрозрачными зеркальными вуалями.

Но они не гуляли по саду и не кормили птиц.

Вокруг стеклянного павильона стояло в оцеплении два десятка бойцов стратосферной гвардии в белых панцирях и с длинными разрядными копьями наперевес.

А в центре площадки на высоком антигравитационном кресле сидел старик в золотой зеркальной маске — и перед ним на коленях на мраморных плитах стоял со связанными за спиной руками один из сменных диспетчеров Нижнего Обода.

Отсюда, из-за шума садовых водопадов, слов не было слышно, но по всей оранжерее из скрытых в листве фарфоровых раструбов разносился усиленный акустикой сада высокий, мелодичный, лишённый всякого человеческого тепла женский голос чтицы Совета:

— …Ибо в четвёртый час утренней вахты в Шестнадцатом рабочем секторе был зафиксирован несанкционированный импульс эталонного поля Первого Порядка, — певуче и ровно возвещал голос над цветущими персиками. — Код сигнатуры принадлежит архиву Павла Снегирёва, объявленному вне закона в День Отсечения.

Приказом Первого Консула Зенита все грузовые спирали с Нижнего Обода блокируются.

Гвардии Ветра предписано провести полную тепловую и акустическую зачистку двенадцатого яруса и доставить носителей древнего ключа в Зал Отсекателей — живыми или после Возврата…

Кир медленно отступил обратно в глубокую тень за густыми зарослями карликового граната у края разгрузочной ниши, увлекая за собой Ильму.

Их не просто ждали наверху — их вычислили по тому самому трёхчасовому сну милосердия, который они подарили умирающим от падучей детям Шестнадцатой соты.

До главного ствола Третьей Магнитной Жилы, ведущей на вершину Столпа к пульту Орбитального Кольца, оставалось двести метров цветущего, залитого солнцем сада, напичканного гвардейцами и акустическими ловушками, — а у Кира под пробитой рубахой кровоточило расколотое пикой ребро, обе руки висели в перевязях, и единственным оружием против владык стратосферы оставались тонкие пальцы лесной девушки да чёрно-перламутровый камертон в чехле у её сердца.


ГЛАВА ШЕСТАЯ
Стеклянное небо Зенита

Листья карликового граната над головой Кира были плотными, глянцевыми и пахли нагретой на солнце корой, но тень под ними не давала прохлады — на высоте двенадцати километров сквозь прозрачные своды из кварцевого алмаза светило яростное, не прикрытое земной атмосферой стратосферное солнце.

Кир сидел на корточках в узкой мраморной нише дренажного слива позади разгрузочного барабана, прижавшись правым плечом к тёплому камню.

При каждом коротком вдохе под пробитой электрощупом рубахой слева сухо и горячо пощёлкивало — треснувшая от удара стальной пики хитиновая заплатка «Асклепия» больше не держала сломанное седьмое ребро намертво.

Острый край кости при малейшем повороте корпуса скрежетал о второй обломок, а на губах всё ещё стоял солоноватый вкус крови, которую минуту назад в темноте бочки принимала на свои ладони Ильма.

Сама девушка сидела рядом, подобрав под себя ноги в разбитых лесных башмаках.

Она уже вытерла окровавленные пальцы о подкладку тяжёлой кожаной куртки Калины и теперь, затаив дыхание, смотрела сквозь густую листву и алые цветы граната вниз и вправо — туда, где в двухстах метрах от них, на залитой ослепительным светом круглой террасе над зеркальными чеками бурого риса, стояли в оцеплении двадцать гвардейцев в белых панцирях.

Посреди террасы перед павильоном Третьей Магнитной Жилы всё так же стоял на коленях со связанными руками седой диспетчер Нижнего Обода, а над ним в высоком парящем кресле возвышалась неподвижная фигура старика в золотой зеркальной маске.

— Они ищут нас по теплу и по звуку, Кир, — одними губами, так тихо, что её голос тонул в жужжании пролетавшего над кустами белого сферического дрона-опылителя, прошептала Ильма. — Посмотри на стражников у лестницы: у них на груди висят круглые слюдяные зеркала на медных дугах, и они поворачивают их к каждому кусту.

А на самой площадке… чувствуешь, как тут поёт пол?

Кир прикрыл воспалённые от яркого света глаза и прислушался подошвами сапог к розовому ракушечнику дорожки и мраморному бортику жёлоба, по которому в двух шагах от них бежала ледяная талая вода.

Здесь, в Солнечных Оранжереях Зенита, не было того уродливого, выворачивающего суставы шестигерцового дребезга, каким пытали внизу людей Шестнадцатой соты.

Но это не был и тот простой, одиночный тон в семь и восемьдесят три сотых удара в секунду, который гудел в медной шине подземного фундамента.

Под мраморными плитами аристократического рая плыл удивительный, многослойный, объёмный аккорд — словно невидимый орган играл сразу на четырёх глубинных басовых трубах, которые мягко, едва заметно переливались и дышали, то чуть сближаясь, то расходясь на сотые доли тона.

От этого богатого, живого созвучия в голове сразу прояснялось, зрение становилось бритвенно острым, а сердце, несмотря на боль и потерю крови, входило в ровный, мощный шаг.

— Здесь не одна струна поёт, а четыре разом, — тихо сказал Кир. — И они чуть качаются, как верхушки сосен на дневном ветру.

«Потому что здесь для элиты включён полный спектр Земли, Кир, — отозвался в глубине его висков Аркадий Воронцов.

Старый учёный всматривался глазами следопыта в золотую маску человека на парящем кресле и говорил с холодной, сосредоточенной чёткостью: — Первая гармоника — семь и восемьдесят три сотых герца, вторая — четырнадцать и одна десятая, третья — двадцать и три десятых, четвёртая — двадцать шесть и четыре десятых…

Вся лестница резонанса Шумана».

Ильма, уловив по лицу Кира, что старик заговорил, чуть наклонилась к его здоровому плечу:

— А почему же внизу, у Савелия и Луки в бараках, все думают, будто эту частоту выдумали строители Башни и будто хозяева Зенита могут крутить её как хотят?

Когда мы вчера сидели в сушилке, Митька говорил, будто у них в Столпе ходят слухи, что сама Земля снаружи давно взбесилась и гонит частоту в десятки раз выше прежней, оттого, мол, за стеной и жить нельзя!

Воронцов в сознании Кира даже застонал от досады — той самой старой профессорской досадой, с какой восемьсот лет назад принимал экзамены у нерадивых студентов в Новосибирском академгородке.

«Какая же дремучая чушь живуча в человеческих головах, Господи прости! — мысленно всплеснул руками старик, и Кир, следя сквозь листву за приближающейся по нижней дорожке парой гвардейцев с разрядными копьями, тихо, короткими фразами переводил его слова девушке. — Скажи ей, Кир: ещё в нашем двадцать первом веке полоумные шарлатаны пугали людей сказками, будто частота Шумана вдруг выросла с семи герц до сорока или ста и планета вот-вот перевернётся!

Они не понимали элементарной школьной физики!»

— И в чём же там физика, Аркадий? — так же беззвучно, одними губами спросил Кир, пока гвардейцы остановились в пятидесяти метрах ниже у рисового чека, проверяя акустическим зеркалом заросли папоротника.

«В том, что частота стоячей волны зависит только от двух вещей, Кир: от скорости света и от размера резонатора! — отчеканил Воронцов. — Тебе как мастеру Настройщиков это должно быть понятнее, чем любому академику: если у тебя есть медная труба органа длиной в четыре метра, она всегда будет давать одну и ту же нижнюю ноту „до“!

Чтобы эта труба запела в десять раз выше, её нужно распилить и укоротить в десять раз! А для волн Шумана такой трубой-резонатором служит зазор между каменной корой Земли и зеркалом ионосферы на высоте восьмидесяти километров.

Длина окружности земного шара — сорок тысяч километров, а скорость света — триста тысяч километров в секунду: свет обегает планету почти восемь раз за секунду!

Вот откуда берутся семь и восемьдесят три сотых герца, и вот откуда рождаются вторая, третья и четвёртая гармоники! Они неизменны, как сам размер Земли!

Чтобы основная частота Шумана выросла в десятки раз, наша планета должна была бы сжаться до размеров горошины!»

— Откуда же тогда берутся эти волны в небе и почему они сейчас под нашими ногами чуть покачиваются? — тихо спросила Ильма, прижимая ладонь к мраморному бортику ручья и слушая тонкое дыхание аккорда.

— От гроз, сестра, — перевёл Кир мысль учёного, глядя сквозь прозрачный алмазный купол вниз, где на глубине пяти километров под их ногами, вокруг пояса Облачных Доков, клубились сизые грозовые тучи. — В каждую секунду на Земле в небо бьют тысячи молний.

Каждая молния — это удар колотушки по гигантскому колоколу между землёй и верхним небом.

А покачиваются эти ноты на доли удара потому, что Земля поворачивается к Солнцу то одним боком, то другим: днём поток солнечного света давит на верхнее зеркало неба и прижимает его чуть ниже к земле, а ночью, в тени планеты, небо снова поднимается выше.

От этого природного вдоха и выдоха частота чуть-чуть плывёт, подсказывая всему живому в крови, когда день, а когда ночь.

Ильма нахмурилась, глядя на сверкающую за алмазным стеклом изломанную дугу Орбитального Кольца «Гелиос»:

— Но если размер Земли не изменился и грозы всё так же бьют внизу… почему же ты внизу, у водородных ворот, сказал, что снаружи Земля сломана и бьётся в рваном дребезге?

«Потому что люди путают частоту струны с грязным шумом вокруг неё! — с горечью ответил Воронцов через Кира. — Основная нота планеты никуда не делась — Земля и сегодня пытается петь свои семь и восемьдесят три сотых герца!

Но когда восемьсот лет назад раскололось Орбитальное Кольцо и его оборванные сверхпроводящие шины повисли в ионосфере, собирая солнечную радиацию, они залили всю атмосферу чудовищным электромагнитным смогом!

Амплитуда хаотических помех и паразитных гармоник выросла в сотни раз, заглушив чистый голос Земли, как грохот обвала заглушает песню флейты.

А здесь, внутри Третьего Столпа, трёхкилометровая карбидо-алмазная кора экранирует этот внешний электромагнитный смог, а грозовые накопители на седьмом километре берут живой разряд молний, очищают его от шума расколотого Кольца и подают сюда, в оранжереи Зенита, девственно чистую симфонию всех гармоник с правильным дневным и ночным дыханием!»

— А своим рабочим внизу они вместо этой чистоты пускают по трубам искусственный обрубок, да ещё и калечат его реостатом, чтобы держать в узде, — тихо договорила Ильма, и её пальцы на кожаном чехле эталона побелели. — Они украли у мира чистое небо и торгуют им в розницу.

В этот миг внизу на мраморной террасе у павильона Третьей Жилы наступила мёртвая тишина — даже искусственные водопады в жёлобах вдруг разом выключились по чьему-то знаку.

Старик в золотой зеркальной маске, сидевший в парящем кресле над коленопреклонённым диспетчером, медленно поднял длинную, обтянутую белой перчаткой руку с шестью тонкими серебряными кольцами на пальцах.

«Боже правый… — в сознании Кира Аркадий Воронцов вдруг вздрогнул так, словно его ударили током. — Кольца фазового допуска… И этот наклон головы к левому плечу…

Кир, я знаю эту осанку! В девяносто восьмом году председателем Энергетической Комиссии Совета на Третьем Столпе был Глеб Всеволодович Одоевский!

Это он за десять минут до катастрофы подписал директиву об отстреле пироголовок Четвёртого и Второго Столпов, чтобы сбросить балласт и сохранить питание для Зенита!

Тот, кто сидит сейчас в этом кресле — его прямой потомок или… нет, не может быть… посмотри на ворот его одеяния, туда, где к основанию черепа подходят оптические волноводы!»

Кир прищурился, вглядываясь из-за ветвей граната в шею правителя Зенита.

Под прозрачной зеркальной вуалью, спускавшейся с золотой маски на плечи старика, не было обычной старческой кожи: вдоль тонких шейных позвонков Первого Консула в затылочную кость входили три плоских, отливающих холодным сапфировым светом кристаллических картриджа — древние твердотельные накопители оптической памяти корпорации «Гелиос», какие ставили в центральных серверах до того, как человечество перешло на живую древесину «Мнемозины».

«Оптическая династия… — с ужасом прошептал Воронцов. — Они не доверили свою память ни лесу, ни книгам!

Каждый Первый Консул Зенита при восшествии на престол вживляет себе в зрительную и моторную кору кристаллические архивы своих предшественников вплоть до самого Глеба Одоевского!

В отличие от нас с тобой, у него в голове не живой голос совести — у него там холодная библиотека всех протоколов Совета за восемьсот лет!»

На террасе Первый Консул заговорил.

Его голос, усиленный скрытыми в золотой маске пьезо-мембранами, не был похож ни на человеческий баритон, ни на глухой жернов Архикантора Варфоломея — он звучал высоко, мелодично и совершенно стерильно, как стеклянная арфа на морозе:

— Ты прослужил у щита Четвёртой Спирали тридцать лет, мастер Дорофей, — произнёс Консул, глядя сверху вниз на связанного старика-диспетчера. — Твой род получал двойную норму соевого белка и чистую четвёртую гармонику по праздникам.

И всё же сегодня утром, когда в Шестнадцатой соте вспыхнул запретный эталон Павла Снегирёва, ты задержал подачу сигнала тревоги на восемнадцать минут — ровно на столько, чтобы возвратный барабан с двенадцатым номером успел пройти пост в Облачных Доках и подняться сюда.

Зачем ты это сделал?

Стоявший на коленях седой диспетчер поднял разбитое в кровь лицо — должно быть, гвардейцы уже успели допросить его в караулке — и глухо, но твёрдо ответил на всю оранжерею:

— Затем, Консул, что в третьем бараке Шестнадцатой соты лежит моя правнучка Оленька, дочка брата моего Луки! Вы четверо суток жгли нам мозги своим Смирительным Тоном за то, что ветер снаружи сетки пеплом забил!

А тот человек, что прошёл снизу со старым камертоном, он нам не бунт принёс — он в трубу чистую земную Колыбель вдохнул, и дети наши впервые за неделю без судороги уснули! Если за это мне пора в чан Возврата — веди, я своё пожил!

Среди замерших на верхних галереях тонкокостных аристократов в зеркальных вуалях пробежал тихий, брезгливый шелест — словно у их ног в цветнике вдруг заговорила человеческим голосом земляная жаба.

Первый Консул в золотой маске даже не шевельнулся.

— Ты мыслишь категорией одной клетки, которая обиделась на организм за то, что ей урезали приток крови во время бега, — спокойно ответил правитель Зенита. — Но так как те двое, кого ты пропустил в грузовом барабане № 12, сейчас прячутся в пределах этого яруса и слышат каждое моё слово… я отвечу не тебе.

Я отвечу им. И тому мёртвому архитектору Южного Сектора, чей почерк настройки струн я узнал по первой же осциллограмме из Шестнадцатой соты.

В тени гранатовых кустов Кир почувствовал, как по его спине пробежал холодок: Консул не просто знал, что они вышли из двенадцатого барабана, — он по характеру вчерашнего аккорда в водопроводной трубе вычислил, кто именно помогал настраивать колки эталона!

Парящее кресло Консула плавно развернулось на сто восемьдесят градусов — прямо лицом к нижней разгрузочной галерее и зарослям карликового граната, где затаились Кир и Ильма.

— Я знаю, что ты слышишь меня, Аркадий Сергеевич, — разнёсся над цветущими персиками и рисовыми чеками чистый, стеклянный голос золотой маски. — В моём третьем затылочном кристалле записан твой последний разговор с моим пращуром Глебом Одоевским утром четырнадцатого октября две тысячи девяносто восьмого года.

Ты всю свою посмертную жизнь считал нас предателями, которые сбросили в океан два Столпа и заморозили в янтаре триста сорок городов Земли ради собственного спасения.

И теперь ты привёл в наш последний ковчег дикаря с каньонов и заражённую спорами девчонку с Камертоном Первого Порядка, чтобы добраться до Зала Отсекателей и разморозить старый мир.

Между рисовыми чеками по узким мраморным дамбам бесшумно, смыкая полукруг к разгрузочной нише, уже двигались две шеренги стратосферной гвардии.

На древках их длинных разрядных копий светились голубые кольца ионизации, а в руках у двоих ловчих впереди висели на серебряных сворках странные, хищные создания Верхнего Яруса — зеркальные кречеты: полуптицы-полудроны с крыльями из тончайшей пьезо-фольги, способные с высоты засекать малейшее биение человеческого пульса и свечение живого мицелия под кожей.

Отступать назад в барабан было бессмысленно — шахту Четвёртой Спирали уже обесточили.

«Он тянет время, пока гвардия перекрывает боковые пандусы к Третьей Жиле, — быстро и зло проговорил в голове Кира Воронцов. — Но смотри на устройство террасы, Кир!

Между нами и отрядом гвардии лежат три каскадных чека с водой, где растёт рис!

Дно этих бассейнов выложено тем же гидроизоляционным пьезо-кварцем, что и шлюзы, а все гвардейцы идут в стальных магнитных когтях по мокрым мраморным бортикам прямо над водой!

Если мы заставим воду в чеках вскипеть стоячей волной, но до этого… дай мне ответить этому выродку, Кир! Выйди на край ступеней!

Если они выпустят кречетов в кусты, нас перебьют вслепую, а на открытой дамбе между водой у нас будет тридцать секунд, чтобы перехватить инициативу!»

— Ильма, — тихо сказал Кир, поворачиваясь к девушке. — Доставай эталон из чехла и держи наготове у моего правого локтя. Сейчас мы выйдем на свет. Не смотри на их копья — смотри только на колки и слушай мою команду.

Он с трудом выпрямился во весь свой высокий рост, поправил здоровым плечом сползший плащ с медными нитями, прикрывая им перебинтованные руки, и спокойно шагнул из-за цветущих гранатовых кустов на широкую мраморную дамбу посреди верхнего рисового бассейна.

Следом за ним, чуть припадая на перевязанную ногу, но прямо и гордо держа темноволосую голову, вышла Ильма с обнажённым перламутрово-чёрным Камертоном Первого Порядка в руках.

Двадцать гвардейцев на соседних дамбах мгновенно вскинули разрядные копья, но Первый Консул в золотой маске поднял два пальца в белой перчатке — и строй замер в тридцати шагах от пришельцев.

На залитой стратосферным солнцем террасе повисла звенящая тишина.

Высокородные Хранители Зенита на балконах во все глаза рассматривали двух выходцев из несуществующего для них нижнего мира: серолицего от боли и потери крови широкоплечего мужчину со шрамом через скулу и изувеченными руками в свинцовых тряпицах и тонкую лесную девушку в грубой куртке со дна морского, на открытых запястьях которой под прямыми лучами солнца ярко, вызывающе синели живые узоры «Мнемозины».

— Я слушаю тебя, Глеб Одоевский, или кто ты там теперь в его шкуре! — громко, так что его хриплый каньонский голос раскатился под алмазными куполами оранжереи, крикнул Кир, глядя прямо в золотое зеркало маски. — Ты сказал этому старику на коленях, что вы наверху — головной мозг человечества, а они внизу — просто ноги, которым урезали кровь ради бега!

Только куда же вы бежите уже восемьсот лет, сидя на одном месте под стеклянной крышей?!

Консул слегка наклонил голову к левому плечу — точь-в-точь тем же жестом, какой помнил Воронцов по заседаниям Совета двадцать первого века.

— Мы не бежим, человек с террас. Мы удерживаем планку биологического вида, — ровно ответил голос из-за золотой маски. — Ты поднялся сюда со дна и видел все три яруса нашей погибшей планеты.

Скажи же мне положа руку на сердце: кто из вас внизу остался человеком? Те три тысячи несчастных мутантов у Чёрных Курильщиков, которые дышат серой сквозь рыбьи пузыри и гниют костями от кавитации?

Или твои лесные братья на Среднем Ярусе, которые пустили себе в мозг дикую грибницу и сидят в пещерах, пуская слюну и разговаривая голосами мёртвых старух? Или изуверы Белого Клира, заливающие собственные уши расплавленным свинцом?

Консул обвёл рукой в белой перчатке залитые солнцем террасы, цветущие рощи и сияющую за кварцевым стеклом дугу Орбитального Кольца:

— Только здесь, на высоте двенадцати тысяч метров, в чистом поле всех четырёх гармоник Земли, без грибной заразы и без инфразвукового уродства, мы сохранили нетронутый геном, ясный разум, науку, музыку и речь человека Эпохи Расцвета!

Нас осталось всего десять тысяч чистых душ во всей Вселенной. И чтобы этот единственный росток настоящего человечества не замёрз в стратосферной ночи при минус шестидесяти градусах, нам нужна вся энергия уцелевшего сектора Кольца.

А три миллиарда человек в Хроно-куполах внизу… если ты сейчас поднимешься в Зал Отсекателей и повернёшь там свой ключ, ты совершишь двойное убийство.

Во-первых, переброска мощности на снятие стазиса мгновенно обесточит наши купола и обогреватели — и через три часа десять тысяч Хранителей Зенита замёрзнут насмерть вместе с последними садами Земли.

А во-вторых, те три миллиарда людей двадцать первого века, которых ты выпустишь из янтаря на разорённую планету без заводов, без хлеба и с отравленной смогом ионосферой, через месяц перегрызут глотки друг другу и вашим каньонским племенам за последний глоток пресной воды!

Так во имя чего ты несёшь сюда этот Камертон, безумец?!

Слова Первого Консула падали в тишину сада тяжело и неопровержимо, как гранитные плиты.

В них была та же страшная, ледяная логика самосохранения, перед которой восемьсот лет назад отступил у пульта сам Аркадий Воронцов.

Даже гвардейцы на дамбах чуть опустили острия копий, ожидая, что израненный следопыт сейчас опустит голову перед этой безжалостной арифметикой неба.

Но внутри черепа Кира старый архитектор на этот раз не сломался и не замолчал.

«Он лжёт, Кир!.. — вдруг с небывалой, торжествующей силой грянул в висках голос Воронцова, который всё это время не слушал цветистых речей маски.

А считывал глазами следопыта показания золотистых энергетических шин, бегущих вдоль ствола Третьей Магнитной Жилы позади павильона! — Посмотри на индикаторы потока на самой Жиле! Он лжёт и нам, и своей собственной страже!

Оранжереи и обогрев всего Третьего Столпа потребляют меньше восьми процентов мощности уцелевшего сектора Кольца! Слышишь меня?!

Восемь процентов! А куда уходят остальные восемьдесят два процента солнечной энергии, из-за которых они морозят рабочих внизу и боятся тронуть Хроно-купола?!

Они качают всю эту чудовищную мощь наверх — на геостационарную орбиту, в центральный накопитель „Гелиоса“!»

— Зачем им качать энергию в пустое небо, Аркадий?! — сквозь зубы шепнул Кир.

«Затем, что на отметке тридцать шесть тысяч километров в центральном узле Кольца стоит консервационный блок Совета — проект „Вознесение“! Они не собираются вечно жить в этой Башне и беречь свои десять тысяч человек!

Они восемьсот лет копят энергию трёх миллиардов замороженных людей, чтобы разогнать на орбите один-единственный межзвёздный ковчег для сотни избранных семей Верхнего Круга и навсегда бросить умирающую Землю вместе со своим Столпом, со своей гвардией и со всеми нами!»

Кир поднял голову — и на его окровавленном, сером лице появилась та самая дерзкая, страшная усмешка каньонского мастера, который только что услышал фальшивую трещину внутри самого главного колокола.

— Красиво поёшь, золотая личина! — крикнул Кир во весь голос, обращаясь не к Консулу, а к двадцати гвардейцам в белых панцирях на дамбах и к сотням аристократов на верхних балконах оранжереи. — Только что же ты своим гвардейцам и своим людям всей правды по приборам за твоей спиной не скажешь?!

На обогрев всех ваших садов и всей вашей Башни уходит всего восьмая доля силы Небесного Кольца!

А остальные восемь долей, которые ты восемьсот лет воруешь у замороженных городов Земли и у детей Шестнадцатой соты, ты гонишь мимо этой оранжереи наверх, за звёзды — чтобы зарядить один корабль для своей сотни избранных и сбежать с Земли, бросив и рабочих, и этих самых гвардейцев замерзать в пустой трубе!

По рядам стоявших на балконах Хранителей Зенита и даже среди неподвижной гвардии на дамбах прокатился резкий, испуганный гул — несколько человек в белых одеждах невольно обернулись к массивным золотистым шинам Третьей Магнитной Жилы, где под прозрачными кожухами вверх, к стратосферному терминалу, действительно неслись слепящие дуги избыточной плазменной мощности, закрытые для всех, кроме касты высших консулов.

Первый Консул в парящем кресле резко подался вперёд, и его белая перчатка с серебряными кольцами сжалась на подлокотнике:

— Убить обоих на месте! — сорвавшись со стеклянного пения на старческий, дребезжащий фальцет, выкрикнул правитель Зенита. — Спустить кречетов! Копьями в воду — выжечь их вместе с дамбой!

Двое ловчих в первом ряду рванули серебряные сворки, подбрасывая в воздух двух сверкающих фольгой зеркальных кречетов, а шестнадцать гвардейцев с обеих сторон одновременно опустили наконечники своих трёхкиловольтных разрядных копий прямо в воду рисовых бассейнов по бокам от узкой мраморной дамбы, чтобы сварить пришельцев перекрёстной шаровой молнией.

Но Кир и Ильма ждали этой секунды.

— Ильма — шестая золотая и вторая платиновая на отскок! — рявкнул Кир, шагая вплотную к девушке и подставляя свой перебинтованный правый локоть под перекрестье эталона. — Не в воду бей — в мраморный порог под моими ногами, на частоте срыва поверхностного натяжения! Давай туман!

Ильма даже не посмотрела на летящих сверху с бритвенными крыльями механических птиц и на синие дуги электричества, которые уже побежали по воде рисовых чеков в десяти метрах от их сапог.

Её пальцы — пальцы лесной целительницы и дочери создателя этой Башни — провернули два колка за долю секунды и со всего маху ударили круглой пятой Камертона Первого Порядка в пьезо-кварцевую плиту водосливного порога прямо между двумя бассейнами!

Ультразвуковой удар чудовищной плотности прошёл по кварцевому дну обоих рисовых чеков.

Тысячи тонн мелкой, нагретой солнцем воды вокруг дамбы не просто задрожали — под действием мощнейшей акустической кавитации и ультразвукового распыления вся гладь бассейнов на протяжении ста метров мгновенно, за один удар сердца, взорвалась вверх непроглядным, плотным как молоко столбом холодного водяного тумана!

И произошло то, что предвидел старый физик в голове Кира:

Поднявшаяся стена мельчайшей водяной взвеси мгновенно замкнула электрическую цепь между опущенными в воду разрядными копьями самих гвардейцев!

Три тысячи вольт с шестнадцати накопителей вместо того, чтобы ударить по сухой мраморной середине дамбы, где в вакуумном узле тишины вокруг Камертона стояли Кир и Ильма, с оглушительным грохотом короткого замыкания ударили обратно по мокрым металлическим когтям и белым панцирям самой стратосферной гвардии!

Синяя вспышка ослепила оранжерею.

Полтора десятка гвардейцев с криками повалились в кипящую от тока грязь рисовых чеков, выронив дымящиеся копья, а два зеркальных кречета в воздухе, потеряв в густом ультразвуковом тумане всякую ориентацию и ослепнув от перегрузки своих пьезо-крыльев, столкнулись лбами над кустами персиков и камнем рухнули в мраморный жёлоб.

— К павильону, сестра! — крикнул Кир сквозь густое белое облако распылённой воды, которое, как завеса родного водопада у Изумрудного Притока, укрыло их от глаз верхних балконов. — Напрямик по лестнице к старику на коленях и в ствол Жилы!

Они бросились вверх по широким мраморным ступеням сквозь оседающий радужный туман прямо к стеклянному павильону Третьей Магнитной Жилы.

Первый Консул в золотой маске, видя, как из белой мглы прямо на него вылетают двое неуязвимых для молний пришельцев, лихорадочно ударил ладонью по клавише на подлокотнике своего антигравитационного кресла, разворачивая его и пытаясь уплыть назад, за бронированные створки лифтового шлюза.

Но стоявший перед ним на коленях со связанными руками старый диспетчер Дорофей — правнук которого спал сейчас далеко внизу в Шестнадцатой соте — вдруг с коротким рычанием рванулся вперёд и всей тяжестью своего коренастого рабочего тела повис плечом и подбородком на нижнем стабилизаторе парящего кресла!

Лёгкое аристократическое кресло на магнитной подушке потеряло центровку, заскрежетало днищем о мраморные плиты и опрокинулось набок, выбросив Первого Консула на камни прямо перед порогом открытого шлюза Третьей Магнитной Жилы.

Золотая зеркальная маска при ударе о ступеньку слетела с его лица и со звоном покатилась к ногам подбежавшего Кира.

Кир на бегу посмотрел вниз на человека, который восемьсот лет правил небесами Третьего Столпа, — и невольно замедлил шаг от содрогания.

На мраморе перед ним лежало существо с пергаментным, лишённым бровей и ресниц лицом младенца-старика, которое никогда не знало ни ветра, ни живого прикосновения чужой руки.

Его огромные, выцветшие от вечного чтения кристаллических архивов глаза беспомощно слезились под прямым лучом солнца без защитного стекла маски, а тонкая ключица под белым шёлком сломалась от простого падения с высоты полутора метров.

«Не трогай его, Кир, он уже сам себя приговорил, — глухо и брезгливо сказал в голове Аркадий Воронцов. — Но сними с его правой перчатки среднее платиновое кольцо с синим камнем — это бесконтактный транспондер допуска в скоростную капсулу Узла Зенита!

Без него лифт на двадцать пятый километр не пойдёт!»

Ильма на бегу одним движением здорового плеча сдёрнула с тонкого, даже не сопротивлявшегося пальца упавшего Консула кольцо с синим сапфиром, а затем — не задумываясь ни на секунду — полоснула острым краем стального зубила Снегирёва по верёвкам на запястьях старого диспетчера Дорофея:

— Вниз беги, дедушка, через туман к водогонному люку! Скажи людям в сотах, что небо над ними пустое!

— Бегите в капсулу, дети! — крикнул старый водогон, растирая затёкшие кисти и подхватывая с пола оброненное кем-то из гвардейцев разрядное копьё, чтобы прикрыть им спину на ступенях павильона. — Я им тут у дверей заслон подержу, пока вы до рубильника доедете!

Кир и Ильма влетели внутрь круглого зеркального тамбура Третьей Магнитной Жилы, где в магнитном кольце стояла обтекаемая, похожая на серебряную каплю скоростная стратосферная капсула Совета.

Ильма приложила снятое с руки Консула сапфировое кольцо к считывающему кристаллу у входа.

Прозрачный колпак капсулы бесшумно сомкнулся над их головами, отсекая крики подбегающих к павильону резервных сотен гвардии и треск разрядного копья в руках старого Дорофея на ступенях.

Внизу под днищем капсулы взвыли на полную мощность линейные сверхпроводящие катушки трёхсотметрового ствола.

Перегрузка в три земные тяжести мягко, но неодолимо вдавила обоих в глубокие ложементы кресел — и серебряная капля выстрелила вертикально вверх по центральной оси Космического Столпа: с двенадцатого километра на двадцать пятый, прочь из цветущих оранжерей в чёрно-фиолетовую ледяную пустоту стратосферы, прямо к Залу Отсекателей и главному энергетическому замку планеты Земля.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Зал Отсекателей

Перегрузка внутри серебряной капли держалась ровно восемьдесят секунд.

Всё это время Кир лежал, вжатый тройной тяжестью в упругий гелевый ложемент кресла, и не мог даже повернуть голову к соседнему сиденью, где затаила дыхание Ильма.

Сломанное седьмое ребро под расколотой пикой хитиновой бляшкой давило внутрь грудной клетки тупым, раскалённым клином — каждый короткий вдох приходилось буквально вырывать у собственного тела с хрипом на губах.

Снаружи за прозрачным алмазным колпаком капсулы не было видно стен: трёхсотметровый вакуумный ствол Третьей Магнитной Жилы слился в одну сплошную молочно-голубую полосу сверхпроводящих колец, мелькавших со скоростью ружейной пули.

А потом на исходе второй минуты линейные двигатели перешли в режим магнитного торможения.

Тяжесть не просто исчезла — она вывернулась наизнанку.

Желудок Кира ушёл куда-то к самому горлу; ремни безопасности на миг натянулись, удерживая их от всплытия к куполу, и капсула с тихим, певучим звоном вошла в приёмное кольцо Верхнего Стратосферного Терминала.

Отметка «Плюс 25 000 метров». Анкерное Сердце Столпа.

Прозрачный колпак плавно отъехал назад.

В лицо ударил воздух, от которого Кир поначалу захлебнулся, как выброшенная на лёд рыба. Здесь не было запаха персиковых садов двенадцатого километра.

Воздух был сухим до рези в ноздрях, обжигающе холодным и пах чистым медицинским кислородом, жидким азотом и той первозданной, мёртвой пустотой, где никогда не летала ни одна птица.

Давление в зале поддерживалось всего в половину земной атмосферы, но за счёт повышенной доли кислорода голова не кружилась — наоборот, каждый вдох обжигал трахею морозной свежестью, заставляя сердце биться гулко и редко.

Кир отстегнул замок ремня локтем правой руки, опёрся сапогами о пол и выпрямился — и едва не ударился затылком о верхнюю дугу капсулы.

Его тело стало странно, непривычно лёгким.

На высоте двадцати пяти километров, в точке, где колоссальное центробежное натяжение тридцатишестикилометрового орбитального троса перехватывало вес верхних секций Башни, а магнитные компенсаторы узла гасили колебания струны, человек весил на добрую пятую долю меньше, чем внизу на Террасах!

Даже тяжёлые свинцовые бинты на его изувеченных кистях и тупая боль в рёбрах словно потеряли часть своей земной злости.

— Кир… — тихо, не смея сделать шаг от бортика капсулы, позвала Ильма. — Посмотри наверх. Мы… мы вышли из Земли.

Кир поднял голову.

Они стояли на круглой платформе посреди Зала Отсекателей — венчающего купола атмосферной части Третьего Столпа.

Трёхкилометровый сотовый ствол Башни здесь заканчивался, сужаясь в исполинский конический анкер из чёрного карбидо-алмаза.

А над этим анкером, образуя прозрачный шатёр диаметром в целый километр, смыкались гранёные своды из монолитного сапфирового стекла, за которыми больше не было голубого неба.

Снаружи стояла бескрайняя, бархатно-чёрная бездна космоса, усыпанная миллионами холодных, немигающих алмазных звёзд.

А далеко внизу, под крутым внешним скосом прозрачного пола, на глубине двенадцати километров расстилалась ослепительно белая, подсвеченная снизу редкими синими вспышками гроз пелена облачного моря, изгибающаяся по круглому горбу планеты Земля.

И прямо из центра Зала Отсекателей, проходя сквозь магнитный фокусирующий воротник в вершине купола, уходила вертикально вверх — в чёрную звёздную пустоту, к висящей в зените титанической, изломанной дуге Орбитального Кольца «Гелиос» — обнажённая Главная Небесная Струна.

Это был пучок из двенадцати плетёных углеродно-сверхпроводящих жил общей толщиной в сто метров.

По его поверхности сверху вниз, со стороны Кольца, безостановочно струились ослепительные золотисто-белые реки плазмы — те самые восемьдесят два процента украденной у планеты солнечной мощи, которые Совет восемь веков перекачивал через буферные накопители Башни обратно на орбиту, в двигатели своего тайного ковчега «Вознесение».

Но у подножия Главной Струны, на кольцевом возвышении, куда вели три пандуса из белого бериллия, эту огненную реку перехватывали Семь Великих Отсекателей — гигантские, высотой в тридцать метров каждый, камертонные контуры из чёрного осмия, погружённые нижними концами в кипящие бассейны жидкого гелия.

Шесть из них светились тусклым янтарным светом, удерживая в стазисе триста сорок Хроно-куполов Земли с тремя миллиардами двухстами миллионами застывших во времени людей двадцать первого века.

А седьмой — центральный, главный распределительный резонатор — сиял ослепительной синевой, переправляя львиную долю энергии мимо спящей планеты прямиком в орбитальный накопитель Совета.

В огромном километровом зале под звёздным куполом не было ни одного гвардейца в белом панцире, ни одного стражника Гончих Ветра.

Здесь стояла абсолютная, стерильная, музейная тишина, нарушаемая лишь тихим шипением испаряющегося гелия в крио-бассейнах да ровным, могучим дыханием первоисточника — здесь, в самом сердце излучателя, четыре гармоники Шумана рождались в первозданной чистоте.

— Почему здесь никого нет? — шёпотом спросила Ильма, ступая за Киром на первый бериллиевый пандус и крепко прижимая к груди обнажённый Камертон Первого Порядка, чьи семь струн в двухстах метрах от Главной Струны Столпа начали сами собой тихо, тревожно подпевать в терцию. — Разве Консул внизу не успел подать тревогу сюда, наверх?

«Сюда не пускают живую стражу, Ильма, — глухо, с каким-то странным, почти кладбищенским холодком в мыслях ответил Аркадий Воронцов, и Кир на ходу повторил его слова вслух. — В Зале Отсекателей слишком высокая плотность квантового поля для обычных людей.

Восемьсот лет назад дежурство у этого пульта несли только трое главных хранителей контура в экранированных скафандрах… И посмотри на центральную кафедру перед Седьмым Отсекателем, Кир.

Мы здесь не одни».

Кир остановился на середине белого пандуса, заслонив собой девушку.

В ста шагах впереди, прямо перед сияющим синей плазмой главным распределительным гнездом, стояла полукруглая консоль из чёрного обсидиана — точь-в-точь такого же камня, каким была запечатана крышка саркофага Павла Снегирёва на дне моря.

А над консолью, в перекрестье трёх лазерных проекторов, висела в воздухе высокая, полупрозрачная фигура человека, сотканная из золотистой световой пыли.

Но это не был старик в золотой зеркальной маске, которого они оставили внизу со сломанной ключицей на мраморных ступенях оранжереи.

Перед пультом стояла женщина лет сорока в простом, застёгнутом до подбородка белом лабораторном костюме конца двадцать первого века, с гладко убранными назад тёмными волосами и суровым, умным, усталым лицом хирурга, приготовившегося к ампутации.

Увидев эту голограмму, Аркадий Воронцов внутри черепа Кира вдруг задохнулся так, словно его ударили ножом под сердце:

«Маргарита… — прошептал старик побелевшими мыслями. — Академик Маргарита Корф. Председатель Особого Комитета по консервации биосферы.

Господи… ведь она не полетела на орбиту и не спустилась в оранжереи. Она оцифровала свою полную боевую матрицу прямо в кристалл центрального предохранителя Отсекателей!

Это не просто запись, Кир — это автономный квантовый слепок с правами Главного Арбитра, управляющий плазменными шлюзами зала!»

Световая фигура женщины у пульта медленно повернула голову.

Сотни микроскопических камер в обсидиановой консоли сфокусировались на двух оборванных, окровавленных людях на пандусе — и в первую очередь на перламутрово-чёрном камертоне в руках Ильмы.

— Эталон Снегирёва, серия Ноль-Один, — произнесла голограмма.

Её голос не пел стеклянной арфой, как у выродившихся аристократов внизу — это был живой, низкий, чуть хрипловатый от табака и бессонных ночей голос учёной женщины две тысячи девяносто восьмого года. — И биоритм коры головного мозга у мужчины… девяносто четыре процента совпадения с энцефалограммой члена-корреспондента Воронцова Аркадия Сергеевича.

Значит, Вера всё-таки успела сбросить твой слепок в резервный узел перед тем, как замкнуть шлюз в Третьем секторе. Здравствуй, Аркадий.

Восемьсот два года, четыре месяца и одиннадцать дней. Ты опоздал к заседанию Совета.

Кир сделал ещё три шага вперёд по пандусу, остановившись у самой кромки гелиевого бассейна, откуда несло обжигающим космическим холодом.

— Аркадий не может выйти к тебе сам, Маргарита, — хрипло сказал Кир, глядя сквозь прозрачное золотое лицо женщины на сияющее за её спиной гнездо главного резонатора — круглое треугольное углубление в обсидиановой плите, выточенное ровно под пяту Камертона Первого Порядка. — Он смотрит моими глазами и говорит моим горлом.

А со мной пришла его дочь — в теле той девушки, чей лес вы вчера пытались задушить пеплом. Уступи дорогу к гнезду.

Золотистая тень академика Корф внимательно посмотрела на Ильму — на тонкие бирюзовые кольца вокруг её карих зрачков и на светящиеся под кожей запястий синие узоры живого мицелия.

— Так вот во что превратился проект «Мнемозина» на открытом грунте, — без всякого отвращения, с холодным научным любопытством заметила женщина. — Симбиотическое слияние с носителем…

Вера всегда утверждала, что живая клетка милосерднее кремния. Что ж, Аркадий, я рада, что твоя девочка пережила наш век.

Но к гнезду Седьмого Отсекателя я вас не пущу. И дело вовсе не в тех изнеженных паразитах с двенадцатого километра, которые внизу вообразили себя богами и строят на орбите шлюпку на сто персон.

Кир нахмурился:

— Ты знаешь про их корабль на Кольце и не защищаешь их?

— Я презираю их, молодой человек, — спокойно ответила Маргарита Корф. — Глеб Одоевский и его потомки — мелкие воры, которые за восемь веков так и не поняли, для чего мы на самом деле сохранили Третий Столп и почему я стерегу этот пульт.

Их орбитальный ковчег никогда никуда не улетит — я заблокировала навигационные коды разгона ещё триста лет назад, когда увидела по датчикам их генетическое вырождение.

Огромная мощность, которую я качаю на орбиту в накопители Кольца, нужна не для побега горстки трусов к чужим звёздам.

Она подняла прозрачную руку и указала вверх — сквозь сапфировый купол на висящую в чёрном небе расколотую дугу Орбитального Кольца, где в месте обрыва зияла тысячекилометровая пропасть, полная светящейся плазменной пыли:

— Восемьсот два года я коплю эту энергию в сверхпроводящих буферах Кольца только ради одного: чтобы через девятнадцать лет, когда накопители выйдут на сто процентов мощности, произвести Полный Импульс Стягивания!

Чтобы магнитными захватами свести разорванные концы Орбитального Кольца обратно в единый обруч, сварить небесный шрам, очистить ионосферу от электромагнитного смога и разом, в одну секунду, безопасно снять стазис со всех трёхсот сорока Хроно-куполов планеты, вернув трём миллиардам людей целое небо и полную энергосеть!

В Зале Отсекателей повисла такая тишина, что Кир услышал, как внутри его собственной головы растерянно замолчал Аркадий Воронцов.

Перед ними стоял не трусливый аристократ в золотой маске и не изувер со свинцовыми ушами — перед ними стояла титаническая, железная воля старого мира, которая восемь веков в полном одиночестве, в ледяном вакууме на высоте двадцати пяти километров вела свой расчёт спасения планеты!

— Девятнадцать лет… — медленно повторил Кир, и голос его дрогнул. — Ты предлагаешь нам подождать ещё девятнадцать лет?

— Девятнадцать лет и четыре месяца по графику солнечной генерации, — чётко подтвердила голограмма академика Корф. — А теперь посмотри на приборную панель за моей спиной, Аркадий, и посчитай сам, как ты умел считать в девяносто восьмом году.

Если эта девушка сейчас вставит Камертон Первого Порядка в гнездо Седьмого Отсекателя и повернёт колки на локальный сброс стазиса в вашем квадрате у Ревущей Теснины, чтобы выпустить одного-единственного мальчика…

Над обсидиановой консолью вспыхнула красная трёхмерная карта Земли, усыпанная тремя сотнями сорока жёлтыми янтарными точками куполов.

— …вы не выпустите три миллиарда голодных людей наружу, как пугал вас внизу неграмотный кузнец и как лгал Консул, — жёстко сказала Маргарита Корф, и её прозрачные глаза впились в лицо Кира. — Правда куда страшнее, Аркадий.

Все триста сорок куполов системы «Ковчег-Фарос» связаны единым квантовым контуром фазовой синхронизации.

Но локальный отсекатель позволяет сбросить напряжение точечно — только для этого придётся стравить в ионосферу сорок процентов уже накопленной в буферах Кольца энергии!

При этом двенадцать крайних, самых изношенных Хроно-куполов в Восточном секторе — в бывшем Иркутске и Хабаровске, где контуры за восемь веков просели от тектоники, — не откроются, а просто схлопнутся внутрь себя от перепада потенциалов!

И четыре миллиона человек в тех куполах погибнут мгновенно, даже не успев доделать свой вдох! А мой проект сварки Орбитального Кольца будет отброшен назад на триста пятьдесят лет!

Световая женщина шагнула к самому краю консоли, возвышаясь над Киром и Ильмой как неподкупный судья:

— Вот твои настоящие весы, Аркадий Сергеевич! Не сказки тёмных кузнецов, а точная математика!

На одной чаше — девятнадцать лет ожидания, после которых и твой мальчик у Ревущей Теснины, и все три миллиарда человек выйдут под исцелённое, сваренное небо без единой жертвы.

А на другой чаше — жизнь этого десятилетнего пацана прямо сегодня, купленная мгновенной смертью четырёх миллионов человек в Восточном секторе и ещё тремя веками прозябания Земли под расколотым небом, до которого ни ваши рабочие в сотах, ни Глубинники на дне просто не доживут!

Она замолчала и скрестила руки на груди:

— Ну же, Аркадий! Восемьсот лет назад ты уже стоял у такого пульта. Тогда ты пожертвовал одной девочкой ради ста двадцати миллионов. Неужели сегодня ты пожертвуешь четырьмя миллионами и будущим всей планеты ради одного чужого мальчишки, только чтобы угодить своему носителю?!

Кир стоял на белом бериллиевом пандусе под чёрным звёздным куполом, и ему показалось, что воздух вокруг снова превратился в свинцовый камень Бездны.

Он подумал о Тихоне. О багряно-золотом резном клёновом листе, который десять лет висит на уровне пояса брата.

Ведь если подождать девятнадцать лет — для самого Тихона внутри янтарной секунды не пройдёт и мгновения!

Мальчик точно так же сделает свой шаг из купола, даже не заметив, что прошло не десять лет, а двадцать девять…

Только встретит его у края оврага уже не тридцатидвухлетний брат, а пятидесятилетний старик — если Кир вообще переживёт эти девятнадцать лет с расколотым ребром и чужой памятью в голове.

И четыре миллиона ни в чём не повинных людей в далёких восточных городах останутся живы!

Рука Ильмы, сжимавшая Камертон Первого Порядка, медленно опустилась.

Девушка с ужасом смотрела на красную карту Земли над пультом, где мигали двенадцать обречённых при сбросе янтарных точек.

— Кир… — побелевшими губами прошептала она. — Мы не можем убить четыре миллиона человек за стеклом. Даже ради Тиши.

И внутри сознания самого Кира Аркадий Воронцов вдруг тихо, обречённо произнёс:

«Её расчёт безупречен, мальчик… Я вижу матрицу контура Фароса на экране.

Восточные якоря действительно на пределе деградации: если мы сейчас резко стравим буфер Кольца для прямого отключения купола у Теснины, волна обратного индукционного удара сомнёт двенадцать восточных сфер в точку.

Четыре миллиона трупов за одну секунду… Прости меня, Кир.

Мы проиграли. Нам нельзя трогать этот пульт».

Маргарита Корф на кафедре удовлетворённо кивнула:

— Я знала, что ты останешься учёным до конца, Аркадий. А теперь положите Камертон Первого Порядка на консоль и отойдите к капсуле.

Я переведу рабочий Шестнадцатый сектор внизу на нормальную частоту Шумана своим распоряжением — дети ваших водогонов больше не будут болеть. А через девятнадцать лет…

— Подожди, — вдруг тихо, но так отчётливо, что звук его голоса разрезал холодную тишину зала, сказал Кир.

Он не смотрел на математические графики и красные цифры на голографическом экране — в высшей математике старого века каньонский следопыт был слеп.

Но он смотрел на другое.

Он смотрел на то, как позади прозрачной фигуры академика Корф, в ста метрах от них, сквозь сапфировый купол уходит в космос стометровый ствол Главной Небесной Струны, и слушал — не глазами, не формулами.

А своими обожжёнными, прижатыми к груди руками, своим сломанным ребром и тем безошибочным чутьём потомственного мастера Каньона Семи Ветров, которого отец с шести лет учил слушать натяжение каната перед обрывом.

— Аркадий, — глухо позвал Кир, не сводя глаз с основания Главной Струны, где на высоте десяти метров над гелиевым бассейном по чёрному карбидному плетению пробегали странные, едва заметные глазу фиолетовые узелки стоячих искр. — Перестань смотреть на её экраны.

Экраны показывают то, что записано в её памяти восемьсот лет назад. Посмотри моими глазами на саму Струну над седьмым бассейном.

И послушай, как она поёт на верхней ноте!

Воронцов в его голове осёкся — и впервые переключил внимание с голографических таблиц академика Корф на живой звук и вид самой стометровой колонны троса.

И через три секунды внутри черепа Кира раздался сдавленный, потрясённый возглас старого инженера:

«Господи всемогущий… Да у неё же слепые датчики на верхнем анкере!

Кир, ты гений!

Посмотри на седьмую и девятую пряди Главной Струны под куполом: из-за того, что она восемьсот лет гонит через повреждённый ствол предельную плазменную мощность в орбитальный буфер, в углеродной решётке самого троса началась термо-магнитная ползучесть!

Струна расплетается изнутри точно так же, как расплеталась Малая Струна у Корнея на дне! У неё нет никаких девятнадцати лет, Кир!»

— Слышишь это, академик?! — Кир шагнул вплотную к обсидиановой консоли, глядя прямо в золотистое лицо голограммы. — Твои приборы врут тебе!

Ты сидишь тут восемьсот лет внутри своей мёртвой задачи и не слышишь собственного железа за спиной! У тебя нет девятнадцати лет!

Девятая жила твоей Главной Струны под куполом уже поёт с надрывом на треть тона ниже остальных — в ней волокно перегорело от твоего орбитального потока!

Если ты будешь качать туда плазму ещё хоть полгода, а тем более если вздумаешь дёрнуть этим гнилым канатом расколотое Кольцо — Третий Столп лопнет у самого горла и рухнет на Землю точно так же, как рухнули те два в день катастрофы!

И тогда ты убьёшь не четыре миллиона, а вообще всё живое, что осталось на планете!

Лицо голограммы академика Корф впервые дрогнуло.

— Это исключено… — её голос на секунду потерял металлическую твёрдость; проекция мигнула, перебрасывая вычислительные мощности на резервные внешние тензодатчики купола, которыми не пользовались столетиями. — Показания основного контура в норме…

Нет. Подождите.

Девятая стренга… деградация кристаллической сцепки шестьдесят четыре процента… Тектонический сдвиг трёхдневной давности сместил нижний корень Башни на четыре угловые минуты…

Критический предел натяжения при текущей мощности плазмы — не более ста десяти суток!

Красная карта над консолью погасла, сменившись тревожной пульсирующей схемой самой Небесной Струны, по которой сверху вниз змеилась багровая линия усталостного разрыва.

Восемьсот лет великого, нечеловеческого ожидания академика Корф рухнули в прах за одну секунду перед простым слухом живого мастера.

— Сто десять дней до обрыва Третьего Столпа, — тихо сказала голограмма, и в её суровом лице проступила страшная, мертвенная пустота. — Значит, Кольцо уже никогда не сварить.

А если я прямо сейчас просто отключу подачу плазмы наверх, чтобы спасти Струну от разрыва, — обратная волна нераспределённой мощности всё равно ударит вниз по крио-бассейнам и раздавит восточные Хроно-купола. Куда ни кинь — гибель.

— Не гибель! — вдруг звонко, во весь свой чистый, молодой голос крикнула Ильма и шагнула к самой консоли, поднимая перед собой Камертон Первого Порядка.

Бирюзовые кольца в её глазах горели сейчас ярче сапфирового купола над головой.

— Вы оба, и ты, и отец Ани в голове Кира, всё время считаете Землю мёртвым камнем, по которому можно бить только кувалдой! — быстро, захлёбываясь от озарения, заговорила девушка. — Почему восточные купола должны лопнуть, если сбросить мощность с неба?

Потому что вы хотите слить этот огонь просто в пустую землю! А куда мама Ани, Вера Воронцова, отвела удар в день катастрофы, когда папа нажал ключ выжигания на Южном Столпе?

Она отвела удар в шлюз и в корни!

Ильма повернулась к Киру, и её глаза сияли:

— Кир! Вспомни, что говорил нам кузнец Корней на дне: пять с половиной миллиардов человек перед смертью ушли в живую сеть «Мнемозины»!

Корни великого леса до сих пор пронизывают всю материковую кору от наших Террас до самого восточного края, до тех самых двенадцати куполов в Иркутске и Хабаровске! Лес живой, он проводит волну лучше любой вашей медной трубы!

А на дне Бездны под нами стоит исцелённая нами Струна Удержания Корнея и живой геотермальный разлом!

Если мы не просто выключим рубильник, а поставим Камертон Первого Порядка в это гнездо и пропустим лишнюю небесную мощь сквозь него по частоте Колыбели — вниз, через корни нашей Башни в донную Струну и в корневую сеть леса по всему материку… лес и подземные воды примут на себя ударную волну, как мягкий мох принимает падающее яблоко!

И ни один купол на востоке не сомнётся — они все плавно, один за другим, выдохнут своё время!

Внутри сознания Кира Аркадий Воронцов буквально задохнулся от величия этой картины:

«Гео-биологический демпфер по всей континентальной плите!.. — закричал старик. — Вера именно для этого и закладывала в Камертон Первого Порядка седьмую платиновую струну обратной связи с корневой сетью „Мнемозины“!

Маргарита, ты слышишь эту девочку?! Мицелий лесной сети на Среднем Ярусе обладает гигантской распределённой ёмкостью!

Если сбросить буфер Кольца не в ионосферу, а вниз по стволу Столпа через эталон Снегирёва на частоте семь и восемьдесят три сотых герца — живая грибница материка поглотит избыточный импульс, используя его для собственного исцеления от дикого дребезга.

А все триста сорок Хроно-куполов, включая восточные и купол Тихона, мягко, за двадцать четыре часа синхронно выйдут из стазиса без единого разрыва метрики!»

Голограмма академика Маргариты Корф замерла, а вокруг её головы закружились с бешеной скоростью золотые столбцы пересчёта.

Прошло пять секунд. Десять.

Пятнадцать.

Снизу, из шахты Третьей Магнитной Жилы, вдруг донёсся глухой гул: резервная гвардия Зенита на двенадцатом километре взломала блокировку павильона и запускала вторую, боевую грузовую платформу, чтобы через три минуты ворваться в Зал Отсекателей.

И в эту секунду золотистая фигура женщины у пульта подняла голову. В её глазах, сотканных из древнего света, больше не было холода:

— Расчёт подтверждён, — тихо и торжественно произнесла Маргарита Корф. — Коэффициент поглощения био-сети континента — девяносто девять и восемь десятых процента. Вера всегда была талантливее нас обоих, Аркадий…

Я снимаю магнитную защиту с центрального гнезда Седьмого Отсекателя. Ставьте эталон.

Прозрачная фигура академика сделала шаг в сторону, и на чёрной обсидиановой поверхности консоли прямо перед Киром и Ильмой с тихим шипением разошлись защитные бериллиевые шторки, открывая глубокое, пышущее синим квантовым пламенем приёмное гнездо Главного Резонатора Земли.

Но стоило шторкам открыться, как Воронцов в голове Кира резко, как от ожога, вскрикнул:

«Стойте!

Оба стойте! — в голосе мёртвого архитектора прозвучал такой ужас, что Кир на полушаге ухватил локтем плечо Ильмы. — Маргарита… что будет с тем человеком, который вручную замкнёт Камертон Первого Порядка в гнезде Седьмого Отсекателя под полным сбросом орбитального буфера?!

Ведь через рукоять эталона в первую секунду контакта пойдёт обратная информационная волна всех трёхсот сорока Хроно-куполов и всей лесной сети материка!»

Голограмма Маргариты Корф посмотрела на Кира и на стоящую рядом с ним Ильму с тяжёлой, безжалостной прямотой:

— Автоматического привода у эталона нет — его нужно удерживать в гнезде живой рукой первые десять секунд до схватывания стоячей волны, точно так же, как вы удерживали его на Струне внизу.

Физическое тело оператора не сгорит — частота Шумана защитит ткани. Но квантовый удар такой плотности полностью перезапишет первичные синаптические связи коры головного мозга.

— Говори по-человечески, без ваших учёных слов! — хрипло потребовал Кир, глядя в лицо голограммы. — Что станется с тем, кто удержит эталон в гнезде?!

— Если эталон удержит девушка, — ровно ответила академик Корф, — обратная волна выжжет в её мозгу и матрицу твоей дочери Ани, Аркадий, и личность самой девушки, оставив чистый лист.

А если эталон в гнезде удержишь ты, Кир Верес… волна навсегда сотрёт из твоей головы слепок Аркадия Воронцова, а вместе с ним — всю твою собственную долговременную память до сегодняшнего утра. Ты останешься жив.

Ты будешь помнить, как ходить, говорить и дышать. Но ты забудешь своё имя, забудешь десять лет у купола и не узнаешь в лицо собственного брата, когда спустишься к нему на землю.

В Зале Отсекателей под звёздным небом повисла мёртвая, оглушительная тишина.

А снизу, в шахте Третьей Магнитной Жилы, уже грохотал приближающийся с двенадцатого километра боевой подъёмник гвардии Зенита — до его выхода на платформу оставалось меньше двух минут.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Отражение в зеркале

Трёхкилометровая белая стена Зала Отсекателей на мгновение потеряла свои очертания, растворившись в густом, ледяном тумане, когда из вертикального шахтного колодца Узла Зенита с сухим щелчком вылетели первые ударные челноки гвардии.

Дверь лифтового шлюза со свистом откинулась назад, и на гладкий мрамор террасы шагнули четверо стратосферных гренадёров в тяжёлых штурмовых панцирях.

В их забранных синей защитной слюдой шлемах не отражались ни цветущие персиковые сады, ни звёздная бездна космоса — только ровный, багровый свет аварийных маяков.

Они держали наперевес трёхметровые разрядные копья, усыпанные искрами коронного разряда, но двигались не как воины, ожидающие боя, а как ликвидаторы, пришедшие зачистить заброшенный отсек от токсичного мусора.

— Сектор зачищен, — металлическим голосом отрапортовал головной гренадёр, вскидывая дуло акустического штуцера к парящему куполу. — Посторонних в радиусе ста метров нет. Консул… Консул тяжело ранен падением с кресла, работает медицинский дрон.

Из-за спин стражи, ступая бесшумно, как тени, вышли двое мужчин в серебряных плащах Высшего Круга.

Их лица были скрыты плотными зеркальными вуалями, а на запястьях мерцали контрольные пульты управления системой.

Они даже не посмотрели на поверженного Первого Консула, которого автоматические манипуляторы уже утаскивали вглубь медицинского павильона.

Их взгляды, холодные и расчётливые, прикованы были к одному человеку — к седому, высокому чужаку, который стоял у края обсидиановой консоли, придерживая правой рукой пробитый левый бок.

— Аркадий Воронцов, — произнёс первый из аристократов голосом, лишённым всяких эмоций, словно зачитывающий инвентарную опись утиля. — Мы ожидали твоего возвращения ещё до того, как рухнул Южный Столп.

Твой квантовый слепок числится в системном реестре Совета как самовольно удержанная копия без права репликации. Сдай эталон добровольно.

Погружение матрицы в крио-отстойник займёт ровно три секунды. Ты не почувствуешь боли — ты просто перестанешь считать.

Кир стоял на белом бериллиевом пандусе, широко расставив ноги и чувствуя, как под разорванной рубахой к лицу приливает горячая, тяжёлая волна крови.

Обе его руки были изувечены: левое плечо едва держалось в суставе после вчерашнего вправления, а правая кисть под толстым слоем свинцовых холстов оставалась неподвижной деревянной колодкой.

Он не мог поднять меч, не мог нанести удар и даже не мог самостоятельно зажать в пальцах заветный Камертон.

Но рядом с ним, заслоняя его правое плечо, стояла Ильма.

Её пальцы правой руки крепко, без малейшей дрожи сжимали перламутрово-чёрное древко Камертона Первого Порядка.

А в её глазах, где карие радужки почти целиком растворились в чистом, фосфоресцирующем бирюзовом сиянии, отражались не мраморные плиты оранжереи, а далёкие, застывшие во времени огни трёхсот сорока янтарных куполов планеты.

— Вы опоздали, — тихо, но так отчётливо, что её голос разнёсся под сапфировым куполом громче гула космических ветров, произнесла девушка. — Вы восемь веков держали небо на замке и думали, что заперли всех нас в подвалах. А мы просто ждали, пока дозреют корни.

Она шагнула к обсидиановой консоли, опередив Кира.

Движением, которому её не учил никто — ни старый слепой Ольхор в горящем дупле, ни заумный старик в чужой голове, — она уверенно и точно опустила округлую пяту древнего эталона прямо в треугольное алмазное гнездо Главного Резонатора Седьмого Отсекателя.

— Ильма, стой!.. — выдохнул Кир, инстинктивно пытаясь дёрнуться вперёд, чтобы закрыть её собой от разрядных копий гвардии.

Но было поздно.

Едва пята осмиевого эталона коснулась контактов геотермального буфера, как в алмазном стержне Главной Небесной Струны над их головами родился звук, какого человеческое ухо не слышало с момента гибели старого мира.

Это не был звон металла и не был глухой гром геотермального взрыва.

По всему гигантскому объёму Третьего Космического Столпа — от донных шлюзов в серном тумане Бездны до серебряного венца Орбитального Кольца на геостационарной орбите — прокатился мощнейший, всепоглощающий аккорд чистой квинты на частоте семи и восьмидесяти трёх сотых герца.

Земля задрожала под ногами. Закатные алмазные купола Солнечных Оранжерей на мгновение стали абсолютно прозрачными, пропуская внутрь ослепительный, чистый свет мириадов звёзд.

А в следующее мгновение из консоли Седьмого Отсекателя вырвался ослепительный сноп платиново-синего света.

Огромный квантовый импульс — та самая накопленная за восемь веков энергия орбитальных буферов, которую Совет готовил для бегства в никуда — с чудовищной силой ударил по контуру фазовой синхронизации и ушёл вниз, в подземную корневую систему материка.

Гвардейцы в белых панцирях на ступенях даже не успели вскинуть копья: мощнейшая электромагнитная волна, растекаясь по медным шинам и арматуре стен, мгновенно закоротила конденсаторные батареи их брони.

Двадцать бойцов синхронно рухнули на колени, выронив разрядные пики, а их шлемы погасли от перегрузки.

Сам Зал Отсекателей качнулся, словно корабль на высокой волне.

На обсидиановой панели управления триста сорок жёлтых точек Хроно-куполов по всей планете вдруг синхронно сменили цвет на глубокий, успокаивающий зелёный оттенок.

Голограмма академика Маргариты Корф у консоли в последний раз качнула головой — не с упрёком, а с той горькой, просветлённой улыбкой, какая бывает у строителей, достроивших мост ценой собственной жизни, — и её золотистая пыльца окончательно растаяла в чистом воздухе оранжереи.

А вверху, далеко за пределами стратосферы, в мёртвой тишине открытого космоса произошло то, ради чего восемь веков назад умирала старая Земля.

Два разорванных конца гигантской дуги Орбитального Кольца «Гелиос», лишённые перегрузки и подхваченные мощнейшим магнитным полем восстановленного геомагнитного волновода, плавно качнулись навстречу друг другу в лучах восходящего солнца, сомкнулись слитным металлическим лязгом и заварились в единый, непрерывный серебряный обруч вокруг планеты.

Небесный шрам затянулся.

* * *

Прошло ли с той минуты три удара сердца или целая вечность — Кир не мог бы сказать с уверенностью.

Он сидел на белом мраморном пандусе у обсидиановой консоли, привалившись здоровым плечом к алмазной стене, а в его правой руке, которую он впервые за трое суток смог слегка разжать, тяжело и мирно лежало остывающее древко Камертона Первого Порядка.

Боль в рёбрах утихла — хитиновая заплатка «Асклепия» под обломком рубахи наконец завершила свой цикл, превратившись в гладкую, прочную костяную пластину.

Но в голове стояла оглушительная, пугающая тишина.

Там, за правым виском, где ровно десять лет жил, спорил, негодовал и выстраивал чертежи мёртвый архитектор Аркадий Воронцов, больше не было ни голоса, ни тени, ни воспоминаний о последнем годе старого века.

Старый учёный выполнил свою задачу, отдал всю накопленную за века вину до последней капли и тихо растворился в общей материи исцелённой планеты — так же, как растворилась в корнях Перводрева память маленькой Ани.

Кир медленно поднял голову.

Рядом с ним на коленях сидела Ильма.

Она была бледна, как полотно, а её дыхание было поверхностным и частым. Но когда Кир осторожно коснулся тыльной стороной своей свинцовой повязки её щеки, девушка открыла глаза.

Синие узоры мицелия под кожей её запястий и ключиц полностью угасли, превратившись в едва заметные белые шрамики, а карие радужки её глаз обрели чистый, глубокий, человеческий цвет без единого бирюзового отсвета.

Ильма посмотрела на свои пустые ладони, пошевелила пальцами, глубоко вдохнула чистый кислород под куполом и легко, счастливо улыбнулась одними губами:

— Она ушла, Кир… Маленькая сестра уснула. Насовсем. Ей больше не страшно.

— Я знаю, — хрипло сказал Кир.

Он повернул голову к центру зала.

Над главным распределительным гнездом Седьмого Отсекателя, где только что бушевала синяя плазма, теперь висела тонкая, устойчивая золотистая нить.

Волна обратного удара, пройдя через корневую сеть континента и донную Струну Глубинников, мягко, без единого разрыва метрики распустила стазис во всех уцелевших куполах планеты.

А прямо перед ними, в двух шагах от бериллиевого пандуса, из воздуха соткался и опал на мраморный пол прозрачный, золотистый силуэт.

Силуэт мальчика в слишком широкой куртке из дублёной кожи туманного оленя, с испуганными светло-русыми прядками на лбу и левой ногой, занесённой в нетерпеливом шаге навстречу брату.

Время в этой точке пространства сорвалось с цепи с сухим, радостным щелчком.

Мальчик моргнул, качнулся вперёд, сбивая носком ботинка мелкие серые камешки, которые тут же со звоном упали на чистый мрамор террасы, и звонко, во весь голос выдохнул:

— Кир!.. Я испугался! Там за окном гроза начиналась, а ты ушёл и долго не шёл!

Кир поднялся с пандуса — тяжело, превозмогая онемение в коленях, но поднимался сам, без чужой помощи.

Он сделал два шага навстречу, опустился на колени перед запыхавшимся, живым, тёплым мальчишкой и крепко, до хруста в костях прижал к себе его худые плечи, утыкаясь лицом в пахнущую мокрой сосной и детским потом куртку.

Он не плакал. Мужчины в каньонах не плачут от радости.

Он просто долго-долго слушал, как под ухом у него часто-часто, ровно и исступлённо стучит самое настоящее, живое сердце его младшего брата.

А далеко внизу, за алмазным полом оранжереи, сквозь облака и расступившийся туман Бездны, по всей спасённой, зеленеющей под новым солнцем земле просыпались три миллиарда людей, впервые за восемь веков открывая глаза навстречу настоящему, невыдуманному утру.

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА