Том третий. Дети янтарной секунды

СИМФОНИЯ РАСКОЛОТОГО НЕБА
ТОМ ТРЕТИЙ. ДЕТИ ЯНТАРНОЙ СЕКУНДЫ
Полное собрание глав Третьего Тома (Главы 1–10)

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Стаканчик горячего вина

Бумажный стаканчик с пряным вишнёвым сбитнем обжигал пальцы, и Вадим Рокотов переложил его из правой ладони в левую, чтобы поправить шарф на шее шестилетней Даши.

— Пап, ну не кутай, мне жарко, — капризно поморщилась дочка, выпростав подбородок из мягкой серой шерсти и глядя снизу вверх на уходящую в голубое осеннее небо зеркальную арку Бугринского моста. — Смотри, вон у дяди на лотке сахарные петушки продают!

Ты обещал, что после набережной мы поедем к бабушке в Бердск и я покажу Тёмке петушка!

— Поедем, стрекоза, обязательно поедем, — улыбнулся Вадим, щурясь от яркого, но уже по-октябрьски прохладного сибирского солнца. — Сейчас мама возьмёт у пекарни свежих калачей в дорогу, сядем в электрокар — и через двадцать минут будем у бабушки с Тёмкой.

Шёл десятый час утра субботы, четырнадцатого октября две тысячи девяносто восьмого года.

По всей двухкилометровой гранитной излучине Обской набережной Ново-Сибирска гулял праздник «Золотой Осени».

Три дня назад в новостях ходили какие-то тревожные слухи про скачки напряжения на Южном и Западном Космических Столпах, люди в очередях даже поговаривали, не запастись ли водой и крупой, но вчера вечером мэр агломерации и заместитель главы Чрезвычайного Комитета Полина Корсакова выступили в прямом голографическом эфире прямо с открытой террасы Дома Совета.

Корсакова — молодая, красивая, в светлом кашемировом пальто без всякой охраны — рассмеялась в камеру и сказала, что инженеры «Гелиоса» проводят обычную сезонную перебалансировку Орбитального Кольца, а всем горожанам после трудовой недели полагается бесплатный проезд в центр, ярмарка и горячие угощения на набережной.

И город выдохнул.

Сотни тысяч семей из внешних спальных районов — из Бердска, Кольцово, Краснообска, Пашино — с самого утра съехались на скоростных магнитных экспрессах в центральный округ.

В воздухе пахло жареным миндалём, корицей, речной водой и прелым кленовым листом.

Вадим поднял голову к небу.

Высоко в бледной утренней синеве, как всегда последние двадцать лет, тянулась тонкая серебряная нить Орбитального Кольца.

Только сейчас она почему-то странно, ослепительно вспыхнула в одном месте — будто по небесной струне пробежала капля расплавленного золота.

В ушах на миг тонко, едва уловимо звякнуло, а подошвы ботинок ощутили короткий, мягкий толчок в гранитную брусчатку — словно где-то глубоко под набережной прошёл гружёный состав метро.

Вадим моргнул.

Это моргание длилось одну десятую долю секунды.

Когда его веки разомкнулись обратно, бумажный стаканчик в левой руке всё так же дымился горячим паром, Даша всё так же тянула его за рукав куртки к лотку с леденцами, а продавец в белом фартуке всё так же улыбался, протягивая ребёнку красного петушка на деревянной палочке.

Но с небом, с воздухом и с тем берегом реки за время этого моргания случилось что-то совершенно немыслимое.

Бледное, холодное октябрьское небо Сибири исчезло.

Над головой раскинулся густой, бездонный лазурный свод, залитый таким жарким, ослепительным, почти тропическим солнцем, какое бывает только в июле на южных морях.

Но страшнее всего был горизонт на юге — там, за чертой Бугринского моста, всего в трёхстах метрах от края праздничной набережной.

Точно посередине мостового пролёта мир был отрезан по невидимой круговой линейке.

Первая половина бетонного моста, стоявшая ближе к ним, сверкала свежей белой краской, по ней катились блестящие капсулы электрокаров и горели утренние фонари 2098 года.

А ровно за средним быком мост обрывался в пустоту — его вторая половина отсутствовала вовсе.

И там, на левом и южном берегу, где секунду назад до самого горизонта стояли сверкающие стеклом тридцатиэтажные жилые кварталы Кировского района и зеленели сосновые боры по дороге на Бердск, где в бабушкиной квартире сидел за завтраком его десятилетний сын Тёмка, — не было ни единого дома.

Там стояли незнакомые, отвесные базальтовые скалы, поросшие гигантскими, невиданными прежде папоротниками и широколиственными деревьями с сизоватой корой, а внизу, на месте широкого русла Оби, вился по глубокому каменному каньону узкий, бурлящий изумрудно-зелёный поток.

И из этого чужого, горячего мира через невидимую черту прямо на праздничную набережную хлынул густой, влажный ветер с температурой под тридцать градусов тепла, пахнущий цветущей полынью, мокрым мхом и тысячелетней дикой землёй.

Первые три секунды на набережной стояла абсолютная тишина.

Люди с бумажными стаканчиками, с воздушными шарами, с детьми на плечах замерли в тех позах, в каких их застал этот беззвучный щелчок неба.

А на четвёртой секунде на обрезанном посередине Бугринском мосту случилось то, что должно было случиться по законам инерции.

Два десятка электрокаров и переполненный утренний магнитный экспресс, которые в миг включения Хроно-купола восемьсот лет назад неслись из центра в сторону южных пригородов на скорости сто километров в час, закончили свою застывшую секунду.

Водители даже не успели снять ногу с педали хода — первые машины на полном ходу вылетели за обрезанный край мостового пролёта и, кувыркаясь в воздухе, с глухим грохотом рухнули с сорокаметровой высоты в заросли дикого папоротника на дне каньона!

Шедший следом головной вагон магнитного экспресса с визгом аварийных тормозов пропахал днищем бетонный срез, повис наполовину над пропастью, высекая снопы искр из оборванных силовых кабелей, а задние вагоны гармошкой полезли друг на друга.

И тогда над трёхмиллионным городом взвыли сирены.

Не одна и не две — разом взревели все автоматические датчики обрыва магистральных сетей, потерявшие связь с внешними атомными станциями, со спутниками и с серверами столицы.

На набережной закричали женщины.

Продавец леденцов выронил деревянный лоток прямо под ноги людям; толпа у парапета, увидев горящие внизу в диком каньоне машины и исчезнувший левый берег города, в панике шарахнулась назад, к центральным проспектам, сминая столики уличных кафе.

— Вадим!

Вадик, что это?! — жена Вадима, Лена, с белым как мел лицом выскочила из дверей пекарни, прижимая к груди бумажный пакет с горячими калачами, и бросилась к ним сквозь мечущихся людей. — В пекарне погас свет и терминалы пишут «Отказ внешней сети»!

Почему так жарко?! Куда… куда делся тот берег?!

Где Бердск?!

Вадим не ответил. Он выронил дымящийся стаканчик на гранит, одной рукой подхватил на руки плачущую от испуга Дашу, а второй вцепился в локоть жены.

Его мозг — мозг главного инженера строительного треста, привыкшего верить чертежам и бетону, — отказывался вместить то, что видели глаза. Того берега не могло не быть!

Там триста тысяч тонн железобетона, там подстанция, там дом матери, там Тёмка, которому он полчаса назад звонил по видеосвязи и велел доделать уроки до их приезда!

— Это… это какая-то оптическая помеха! — хрипло, сам не веря собственным словам, проговорил Вадим, отступая с женой и дочкой к каменной стене Речного вокзала, чтобы их не раздавила бегущая с набережной толпа. — Наверное, при калибровке Кольца пробило атмосферный экран и воздух преломляет свет, как мираж в пустыне!

Сейчас мы дойдём до станции скорой помощи у моста, там дежурит Илья Скворцов, у них правительственная проводная связь…

В ста шагах от них, на примостовой площади перед станцией экстренной медицины № 4, прямо у самой невидимой черты, где ровно посередине клумбы обрывался асфальт 2098 года и начиналась отвесная стена векового базальтового леса, стоял человек в синем врачебном кителе с закатанными рукавами.

Это был сорокалетний старший врач смены Илья Скворцов.

За минуту до щелчка он вышел на крыльцо подстанции выкурить сигарету после тяжёлого ночного дежурства и смотрел, как через площадь к мосту едет в булочную фургон его соседа.

В момент, когда небо мигнуло, фургон находился ровно на границе двадцатикилометрового купола: передняя кабина машины с водителем уже пересекла черту, а задний кузов с хлебными лотками ещё оставался внутри.

Илья собственными глазами видел то, чего не разглядели с набережной гуляющие: когда воздух дрогнул и жёлтая пелена спала, передняя половина фургона вместе с водителем не уехала вперёд — она просто исчезла, словно её восемьсот лет назад срезало на молекулярном уровне гигантским стеклянным колпаком.

А задняя ось с открытым кузовом, из которого пахло свежим ржаным хлебом, с лязгом упала на обрубленный край асфальта прямо перед густыми зарослями незнакомого папоротника.

Скворцов не закричал и не побежал вместе со всеми.

Прошедший в молодости две эпидемии и работу в медицине катастроф, он медленно подошёл к обрыву асфальта, опустился на корточки на самом краю бывшего мира и протянул руку за невидимую черту — туда, где в полуметре от бордюра 2098 года из жирного чёрного перегноя торчал замшелый, проржавевший насквозь остов какого-то древнего дорожного знака.

Врач провёл пальцами по трухлявому железу. Ржавчина рассыпалась в его ладони сухой рыжей пудрой.

Чтобы легированная дорожная сталь с титановым напылением прогнила до такой трухи, требовалось не пять минут и не год. Требовались столетия.

— Илья! — подбежавший с ребёнком на руках Вадим Рокотов схватил врача за плечо синего кителя.

Глаза строителя лихорадочно блестели, губы кривились в жалкой, просящей улыбке человека, который умоляет сказать ему, что он спит. — Илья, скажи Лене, чтобы она не ревела! Ведь это атмосферная голограмма от Кольца, да?!

Вчера же Корсакова по всем каналам сказала — плановая калибровка! Мой Тёмка там, в Бердске, у матери на шестом этаже!

Мы сейчас на катере переправимся, раз мост упал!

Илья Скворцов медленно поднялся с корточек, отряхнул рыжую вековую пыль с ладоней и посмотрел в глаза школьному другу.

Ему было невыносимо больно говорить это, но врать умирающему или раненому Скворцов не умел.

— Катера не пойдут, Вадик, — тихо сказал врач, указывая рукой на юг, где над зелёным каньоном бывшей Оби в густом, влажном мареве кружили какие-то крупные, незнакомые птицы с длинными бирюзовыми хвостами. — И нет никакой оптической помехи.

Посмотри на дерево в десяти шагах перед нами: его корни пробили бетонную плиту южной развязки насквозь. Этому дереву лет триста, не меньше.

Нас накрыли куполом стазиса в то утро, Вадим. А за чертой купола прошли века.

Бердска больше нет.

Лена Рокотова коротко вскрикнула и осела бы на асфальт, если бы Илья не подхватил её под локоть.

А сам Вадим вдруг дёрнулся назад, словно врач ударил его в лицо, и заорал — страшно, срывая голос до хрипоты:

— Ты врёшь!! Как ты смеешь такое нести, ты же врач?!

Нам вчера вечером правительство сказало — всё под контролем, жарьте шашлыки, гуляйте с детьми на ярмарке! Если бы шла катастрофа, они бы объявили эвакуацию!

Они бы позволили мне забрать сына из пригорода в центр! Не могли же они знать и специально отправить нас пить глинтвейн на набережную, пока за рекой сгорают наши дети?!

— Могли, Вадик, — глухо ответил Скворцов, глядя на то, как вокруг них на площади тысячи ошалевших, потерявших почву под ногами людей мечутся от обрезанного моста к безмолвным витринам магазинов. — В том-то и дело, что могли.

Если бы они вчера вечером сказали четырём миллионам человек правду — что завтра утром мир рухнет, а под защитный купол войдёт только двадцатикилометровый центр города, — вся страна ринулась бы сюда на машинах.

Началась бы давка, бойня на мостах, и они в своих правительственных бункерах сами не успели бы закрыть заслонки. Они усыпили нас праздником, чтобы мы вошли в эту клетку тихо и с улыбкой.

В эту секунду над площадью — и одновременно над всеми проспектами, парками и перекрёстками уцелевшего двадцатикилометрового круга Ново-Сибирска — с сухим треском ожили городские ретрансляторы экстренного оповещения, подключённые к подземным резервным генераторам Дома Совета.

В воздухе на высоте двадцати метров над головами толпы развернулась огромная, в три этажа ростом, проекция.

На экране стояла Полина Корсакова — заместитель председателя Чрезвычайного Комитета.

На ней был уже не вчерашний уютный светлый кашемир, а строгий тёмно-синий китель гражданской обороны 2098 года, волосы были гладко стянуты на затылке, а красивое, волевое лицо излучало непоколебимую государственную твёрдость.

Мечущаяся по площади двадцатитысячная толпа мгновенно замерла, задрав головы к небу, — сработала та самая слепая, детская надежда оглушённого стрессом человека, который готов поверить любому уверенному голосу сверху, лишь бы этот голос вернул ему вчерашний мир.

— Граждане Центрального Округа! — зазвучал над городом грудной, идеально поставленный психологами голос Корсаковой. — Говорит Чрезвычайный Комитет Защиты.

Сегодня в девять часов сорок две минуты утра в результате диверсии внешних деструктивных сил на Орбитальном Кольце произошёл нештатный выброс хроно-метрической энергии.

Благодаря мгновенной реакции Всемирного Совета наш город был своевременно укрыт защитным полем первой категории!

Вадим Рокотов, стоявший посреди площади с притихшей дочкой на руках, судорожно вцепился в рукав Скворцова:

— Слышишь?! Слышишь, что она говорит?! Совет спас нас! Это временный выброс!

А с огромного голографического экрана Корсакова уже наносила второй, точно рассчитанный по учебникам поведенческой физиологии удар по парализованному сознанию миллионов людей:

— Внимание всем жителям! — её голос стал металлическим и строгим. — За границей защитного периметра находится зона смертельного биологического и радиационного заражения!

Воздух и почва за срезом мостов отравлены мутагенными спорами! Любая попытка пересечь черту периметра или вступить в контакт с дикими биологическими объектами из внешней зоны означает мгновенную гибель и заражение всего города!

Но не поддавайтесь панике: правительственные ремонтные эскадры из Столицы уже идут к нам на помощь. По расчётам Комитета, деблокирование города и полное восстановление пригородов займёт ровно сорок дней!

По площади прокатился единый, многотысячный выдох облегчения — люди плакали, крестились, обнимали друг друга, цепляясь за эти спасительные слова «сорок дней» и «восстановление пригородов», как утопающий цепляется за брошенную с борта соломинку.

— До прибытия правительственных эскадр, — чеканила с неба Корсакова, — в городе вводится Чрезвычайный Устав Ожидания! Все запасы продовольствия в торговых сетях, жилой фонд и медикаменты переходят под учёт квартальных комендатур.

Тем гражданам из внешних районов, чьи дома временно недоступны за чертой периметра, предписано разместиться в крытых стадионах и школьных залах центрального кольца по талонам второй очереди.

Но помните: сегодня наш главный враг — внутри нас!

Среди горожан уже выявлены паникёры, мародёры и так называемые «ждуны тьмы» — отщепенцы, которые не верят в скорое возвращение Совета, распускают слухи о гибели страны и призывают открыть периметр перед диким лесом!

Каждый, кто усомнится в Сорока Днях или посмеет задать вопрос, подрывающий Веру Ожидания, будет лишён пайка и выдворен за черту на съедение спорам!

А сейчас — в знак единства и благодарности Спасшему Нас Небу — всему городу предписано преклонить колено для Утренней Поверки!

Над площадью из динамиков ударил низкий, давящий на грудную клетку метроном.

И доктор Илья Скворцов с холодным, леденящим душу ознобом увидел, как прямо вокруг него тысячи образованных, современных людей конца двадцать первого века — инженеров, программистов, учителей, студентов, которые ещё десять минут назад пили латте и смеялись на ярмарке, — сломленные чудовищным шоком потери старого мира, безропотно, один за другим начали опускаться на колени прямо на грязный асфальт перед голограммой.

Опустилась на колени рыдающая Лена Рокотова.

Медленно, глядя с надеждой в светящееся лицо Корсаковой и боясь потерять обещанную ему надежду на то, что через сорок дней ему вернут Бердск и старшего сына, согнул колени инженер Вадим Рокотов, потянув за руку дочку.

Посреди двадцатитысячной площади на ногах остался стоять один Илья Скворцов.

Он смотрел поверх тысяч склонённых голов туда, за обрезанный край Бугринского моста, где на противоположном, высоком каменном уступе зелёного каньона, опёршись на длинный посох и глядя сверху вниз на проснувшийся, стоящий на коленях мегаполис из прошлого, вдруг появились из-за ветвей трое: высокий сероглазый мужчина со шрамом через скулу и следами старых повязок на запястьях, темноволосая девушка с чистыми карими глазами и худенький десятилетний мальчишка в куртке из оленьей кожи.


ГЛАВА ВТОРАЯ
Вода по ту сторону времени

Вода в кранах центральной больницы скорой помощи № 4 иссякла ровно в одиннадцать часов двенадцать минут утра — через полтора часа после того, как над городом лопнул янтарный пузырь.

Сначала из никелированного гусака в перевязочной с громким, захлёбывающимся кашлем вырвался клуб ржавого воздуха, потом упали три мутные бурые капли, и труба в стене затихла навсегда.

Насосные станции водозабора под Бердском остались за двадцатикилометровой чертой купола — там, где магистральные чугунные водоводы диаметром в два метра обрывались прямо в осыпи восьмисотлетнего каньона.

Вся вода, что находилась внутри городских труб в миг пробуждения, за полтора часа ушла самотёком в нижние коллекторы или была слита перепуганными жителями верхних этажей в ванны и кастрюли.

К четырём часам пополудни встала городская канализация.

К шести вечера, когда непривычно жаркое для октября солнце опустилось за зубчатые базальтовые утёсы на западе, погрузив долину бывшей Оби в густые, пахнущие тёплым папоротником и цветущей полынью южные сумерки, сели последние буферные накопители районных подстанций.

Погасли рекламные витрины на Красном проспекте. Остановились в шахтах лифты тридцатиэтажных жилых башен.

Выключились компрессоры вентиляции и холодильные камеры в сотнях супермаркетов.

Трёхмиллионный кусок двадцать первого века, вырезанный из своего времени, погрузился в первобытную тьму, в которой светились лишь два острова: сияющий прожекторами правительственный квартал вокруг Дома Совета, запитанный от подземного ториевого реактора мэрии, да гигантские двадцатиметровые голограммы Полины Корсаковой на площадях, продолжавшие отсчитывать в ночном небе первые часы «Сорока Дней Ожидания».

В приёмном покое четвёртой подстанции у самого среза Бугринского моста горел только один тусклый светодиодный фонарь, подключённый к выкаченному во двор аккумулятору реанимобиля.

В коридоре на сдвинутых каталках, на полу и прямо на лестничных ступенях лежали и сидели больше ста человек — те, кого вытащили утром из рухнувших с моста вагонов магнитного экспресса, и старики, которых хватил удар в первые часы паники на набережной.

В душном воздухе без кондиционеров стоял тяжёлый, липкий жар: пахло запёкшейся кровью, антисептиком, потом и переполненными санитарными баками.

— Илья Андреевич, в третьей палате у мальчика из первого вагона температура сорок и два, — медсестра Катя, двадцатилетняя девчонка с чёрными кругами под глазами, подошла к Скворцову в дверях ординаторской, протягивая пустую пластиковую бутыль из-под кулера. — У него ожог обеих голеней от силового кабеля, начинается обезвоживание.

Мы слили всё из бачков в ординаторской и даже дистиллят из автоклава выпили по ложке. Воды нет ни капли.

Я ходила к комендатуре на площадь — там дружинники Комитета оцепили цистерну водоканала с автоматами, выдают только по двести граммов в сутки при предъявлении зелёного жетона с Утренней Поверки.

А у нас на всю подстанцию ни одного жетона нет — мы же в десять утра раненых с моста таскали, когда площадь на колени ставили!

Илья Скворцов стоял у открытого настежь окна второго этажа, глядя вниз на примостовую площадь.

Там, в тридцати метрах от крыльца его больницы, прямо по линии среза бывшего мира, дружинники Чрезвычайного Комитета в чёрных разгрузках и с пластиковыми щитами уже растянули в два ряда колючую спираль «егозы» и поставили через каждые пятьдесят шагов спаренные прожекторы, направленные в сторону дикого леса.

А позади колючей проволоки, прямо на остывающем асфальте площади и на газонах сквера, сидели на чемоданах, куртках и перевёрнутых ящиках тысячи «зачертовых» — тех самых полутора миллионов гостей субботней ярмарки из Бердска, Кольцово и Академгородка, которым не нашлось места в переполненных под завязку школах и стадионах центра.

Среди них, у подножия чугунного фонарного столба, сидел, прижимая к себе спящую шестилетнюю Дашу и укрыв одним пальто вздрагивающую во сне жену, инженер Вадим Рокотов.

И самое безумное заключалось в том, что всего в сорока метрах от этих умирающих от жажды людей и задыхающихся в больнице раненых, прямо за спиралью колючей проволоки на дне обрыва бывшего моста, в темноте громко, звонко и неумолчно журчал по базальтовым камням чистейший пресный ручей, впадающий в зелёное русло Притока!

Ветер с каньона доносил в окно ординаторской прохладную водяную пыль и запах речной мяты.

— Дай сюда канистры, Катя, — тихо сказал Скворцов, забирая у медсестры две двадцатилитровые полиэтиленовые фляги из-под физраствора и связывая их ручки широким жгутом бинта, чтобы перекинуть через плечо. — И приготовь в перевязочной фильтры грубой очистки.

Через полчаса будет вода.

Медсестра в ужасе схватила его за рукав синего кителя:

— Илья Андреевич, вы с ума сошли?! Вы хотите за проволоку полезть?!

Слышали же, что Корсакова в шесть вечера объявила: троих мародёров, которые у речного порта к воде спускались, патруль пристрелил на месте как разносчиков мутагенной чумы!

Сказали — там в траве споры, от которых человек за час распухает и гниёт заживо!

— Катя, я полжизни провёл за микроскопом, — устало усмехнулся врач, поправляя бинт на плече. — Споры, которые убивают человека за час, не ждут за колючей проволокой разрешения коменданта: ветер дует с юга нам в лицо с десяти утра, и если бы там была биологическая чума, мы бы с тобой уже в полдень лежали в морге.

Там за проволокой обычная живая вода. И люди.

Он спустился по тёмной лестнице к заднему хозяйственному крыльцу подстанции, которое выходило в узкий переулок у самой кромки мостового обрыва — там, где бетонный устой бывшей эстакады нависал козырьком над оврагом, скрывая спуск в мёртвой зоне прожекторов.

Но у самой калитки двора из тени трансформаторной будки шагнула к нему сгорбленная мужская фигура в серой куртке.

Это был Вадим Рокотов.

За двенадцать часов, прошедших с утреннего щелчка на набережной, тридцатипятилетний главный инженер постарел на десять лет.

В свете далёкого прожектора лицо его казалось вылепленным из серого воска, под глазами залегли чёрные впадины, а на левом рукаве куртки белела приколотая булавкой бумажная ленточка с печатью Комитета — знак того, что на вечерней поверке Вадим снова стоял на коленях перед голограммой и получил паёк второй очереди.

— Ты куда собрался с баклажками, Илья? — глухим, чужим шёпотом спросил Рокотов, преграждая другу дорогу к обрыву. — За черту?

— У меня в третьей палате пацан десятилетний от ожогового шока без воды помирает, Вадик, — спокойно ответил Скворцов. — Ровесник твоего Тёмки. Пусти.

При имени сына лицо Рокотова судорожно дёрнулось. Он шагнул вплотную к врачу, схватив его за пустой рукав кителя трясущимися пальцами:

— Не ходи туда, Илья! Ради Бога, не ходи!

Полина Корсакова в вечерней сводке показала снимки со стратосферного зонда — там за чертой всё выжжено, а этот лес вокруг города — искусственная галлюцинация, которую распыляют диверсанты, чтобы выманить нас из-под защиты купола!

Если кто-то из нашего квадрата пересечёт линию — всему примостовому сектору обнулят счётчик Сорока Дней! Понимаешь?!

Нам останется ждать не тридцать девять дней, а снова сорок! И тогда эскадра из Москвы не пробьётся к Бердску вовремя!

Скворцов смотрел в горячечные, полные слепой, отчаянной веры глаза своего лучшего друга — человека с двумя высшими техническими образованиями, который строил мосты и рассчитывал нагрузки бетона, — и понимал всю глубину того страшного опыта, который власти проделали сегодня с тремя миллионами людей.

Вадим не был глупцом и не был подлецом.

Просто правда о том, что его старший сын Тёмка и его мать умерли восемьсот лет назад и никогда больше не вернутся, была настолько невыносима для отцовского сердца, что его мозг сам, добровольно ухватился за спасительную ложь Корсаковой.

Признать, что за проволокой течёт чистая вода и стоит реальный двадцать девятый век, для Вадима означало убить собственного сына в своей голове.

И потому каждый, кто сомневался в «Сорока Днях», становился для него личным врагом — убийцей его надежды.

— Я не трону твой счётчик, Вадик, — мягко, как говорят с тяжелобольным в бреду, сказал Илья, осторожно отцепляя его пальцы от своего рукава. — Патруль меня не увидит, я спущусь по старому водостоку под быком моста. Иди к Лене и Даше. Я принесу воды — и для твоей малой отолью.

Он не стал ждать ответа: перемахнул через низкий бетонный парапет за трансформаторной будкой и бесшумно заскользил вниз по осыпающемуся глинистому склону в тёмную, тёплую расщелину под обрезанным пролётом Бугринского моста.

Как только его ноги в больничных ботинках сошли с последнего куска колотого асфальта 2098 года и ступили на мягкий, пружинящий ковёр дикого мха, мир вокруг мгновенно изменился.

Здесь, внизу, под каменным козырьком утёса, не было слышно ни воя генераторов с площади, ни металлического голоса репродукторов.

Воздух был густым, тёплым и удивительно живым. Пахло нагретым за день базальтом, прелой листвой, диким чесноком и пресной речной водой.

А в самой земле под подошвами — Скворцов почувствовал это даже сквозь тонкую резину подмёток — шло какое-то странное, необыкновенно ровное, глубокое и покойное тепло, от которого у него впервые за эти безумные сутки перестало колотиться в горле перегруженное сердце.

Он пробрался сквозь заросли папоротника в рост человека к ручью, опустился на колени на плоский валун, зачерпнул ладонью студёную воду и, не раздумывая ни секунды, выпил.

Вода была чистой, чуть сладковатой от известняка и совершенно не отдавала ни хлоркой водоканала, ни болотной тиной.

Илья отвинтил крышку первой двадцатилитровой канистры, погрузил горлышко в быстрину между камнями, слушая, как гулко булькает набирающаяся вода, — и в этот миг прямо за его спиной, в пяти шагах выше по ручью, сухо хрустнула ветка.

А затем спокойный, чуть хрипловатый мужской голос произнёс на чистом, хотя и странно певучем, старинном русском языке:

— Не у берега бери, лекарь. На шаг правее, у белого камня, из-под скалы бьёт прямой родник — там вода холоднее и без медной взвеси с верхних порогов.

Скворцов резко обернулся, едва не упустив полуполную канистру в ручей.

На плоском каменном уступе в пяти шагах от него, вокруг крошечного, сложенного в ямке бездымного костерка из сухих корней, сидели трое.

Свет углей снизу выхватывал из темноты их лица.

Слева на свёрнутом кожаном плаще, прошитом тонкими медными нитями, сидел высокий, широкоплечий мужчина лет тридцати с лишним, с ранней сединой на висках и старым белым шрамом через скулу.

Обе его руки от локтей до пальцев носили следы страшных, ещё не до конца сошедших ожогов и ран: правая кисть с почерневшими ногтями была туго перетянута полосками серого холста, но пальцы уже сгибались, придерживая на коленях длинный чехол из тёмной кожи, из которого выглядывала рукоять какого-то странного, отливающего перламутром и чернотой двузубого инструмента.

Рядом с ним сидела молодая темноволосая девушка в грубой, великоватой ей кожаной куртке поверх домотканой рубахи; её карие глаза смотрели на врача с тихим, сосредоточенным вниманием, а на открытых запястьях в отблесках костра белели тонкие узорчатые шрамики, похожие на след угасших молний.

А между ними, привалившись щекой к плечу девушки и дожёвывая пресную серую лепёшку, сидел худенький светловолосый мальчуган лет десяти в куртке из дублёной оленьей кожи.

— Вы… вы кто такие? — Илья Скворцов медленно поднялся с колен, не выпуская ручку канистры и во все глаза разглядывая их одежду, их оружие и их лица, которые не имели ничего общего с жителями Ново-Сибирска 2098 года. — Вы из тех, кто живёт снаружи?

Который… который сейчас год на Земле, скажите мне прямо?!

Мужчина со шрамом через скулу переглянулся с девушкой и негромко ответил:

— Если считать от того дня, как упали Небесные Столпы и ваш город закрылся жёлтым куполом, — пошла восемьсот третья осень, лекарь. Меня зовут Кир Верес. Это Ильма, а мальца зовут Тихон. Не бойся, набирай свои сосуды — мы тебе худа не сделаем.

Хотя Скворцов уже сам догадался об этом днём у ржавого дорожного знака, услышать эту цифру — восемьсот третья осень — из уст живого человека двадцать девятого века оказалось так тяжело, что врач невольно опёрся свободной рукой о базальтовый валун.

Значит, всё. Никакой Москвы, никаких правительственных эскадр, никаких «Сорока Дней».

Весь их мир истлел восемь столетий назад, оставив после себя лишь двадцатикилометровый огрызок бетона и стекла посреди первобытного каньона.

Десятилетний мальчик у костра — Тихон — вдруг проглотил кусок лепёшки, внимательно посмотрел на синий больничный китель Скворцова с красным крестом на шевроне и тоненьким голосом спросил:

— Дяденька, а почему ваши люди там наверху, за железной колючкой, сегодня два раза все вместе на колени падали перед большой светящейся тётей в небе?

Я утром сам из янтаря вышел — простоял там десять лет, а мне показалось, что один миг прошёл! Но когда меня Кир с Ильмой оттуда вытащили, я обрадовался и побежал траву трогать.

А ваши вышли из такого же янтаря — и сами себя колючей проволокой заперли, воду из ручья не пьют и на коленях на камнях стоят! Разве им не радостно, что они живые?!

Усталое, небритое лицо доктора Скворцова дрогнуло от горькой усмешки.

— Твоя янтарная клетка была маленькой, малыш, и тебя у её края ждал родной брат, — тихо сказал врач, глядя на Кира. — А нас в нашей клетке три миллиона.

И половине из этих людей сегодня утром некуда стало идти домой, потому что их дома и их дети остались по эту сторону черты восемьсот лет назад. Человеку страшно сразу узнать, что он остался голым в чужом тысячелетии.

Вот наши начальники наверху и пожалели их по-своему: соврали, что за проволокой смертельная чума, а через сорок дней прилетит старое начальство и всё починит, как было вчера.

Ильма нахмурилась, глядя снизу вверх на сияющее зарево прожекторов над обрывом моста, откуда доносился глухой, монотонный бой репродукторов:

— Но ведь это же обман! У вас там, внутри каменного города, нет ни пашни, ни стад, ни живых ключей!

Если три миллиона человек будут просто сидеть на камнях и ждать сорок дней того, кто умер восемь веков назад, — вы же через неделю съедите все свои старые запасы и перемрёте от жажды в пяти шагах от полной реки!

Почему ты не сказал им правду, если ты видел ржавое железо за чертой?

— Я пытался сказать сегодня утром своему лучшему другу, — глухо ответил Илья Скворцов, поднимая из воды две полные двадцатилитровые канистры, от тяжести которых бинт сразу врезался в плечо. — И десять минут назад он стоял у калитки с бумажным талоном на рукаве и умолял меня не ходить за водой, потому что тех, кто перестал ждать и задаёт вопросы, у нас сегодня назвали «ждунами тьмы» и врагами города.

Кир Верес медленно поднялся со своего плаща у костра.

Его высокая фигура со следами повязок на обеих руках выросла на фоне тёмного каньона и сияющей высоко в ночном небе сплошной, заваренной вчера серебряной дуги Орбитального Кольца.

— Мы с Ильмой два дня назад видели точно такую же клетку на двенадцать километров выше вашей головы, внутри Третьего Столпа, — негромко, с суровой тяжестью в голосе произнёс следопыт. — Там сто сорок тысяч рабочих восемь веков сидели взаперти и крутили вороты, потому что им врали, будто снаружи воздух сжигает лёгкие.

Пока мы не открыли им двери и не показали небо. Но сейчас дело хуже, лекарь.

Мы спустились к вашему мосту сегодня к вечеру не просто посмотреть на ваш город.

Кир повернул голову на запад — туда, где за тёмными грядами верхних каньонов в ночном небе низко над горизонтом дрожало тревожное багровое зарево десятков костров:

— Когда вчера пали все янтарные купола на Земле, сорок тысяч уцелевших бойцов Белого Клира из Южного и Западного Приделов, потерявшие свои святыни после нашего ухода в Бездну, снялись со своих монастырей и идут сюда, к вашей долине.

Для них вы — три миллиона людей из Эпохи Гордыни, создатели бесовского леса и нечистой памяти, которые вылезли из янтаря, чтобы снова погубить мир.

Через трое суток их осадные сотни с инфразвуковыми чашами будут у вашего обрезанного моста.

А ваши люди внутри сидят за колючей проволокой без воды, стоят на коленях перед светящейся картинкой и ждут какого-то поезда из прошлого века.

Илья Скворцов замер с двумя тяжёлыми канистрами на плече, глядя в серые глаза человека из двадцать девятого века.

— И что же нам делать, Кир Верес? — тихо спросил врач. — Если я сейчас вернусь на площадь и крикну про войско фанатиков с каньонов — меня патруль Комитета застрелит раньше, чем я договорю фразу, чтобы не портить людям Утреннюю Поверку.

— Одному тебе кричать и не надо, — Кир переглянулся с Ильмой и положил свою перебинтованную правую руку на плечо маленького Тихона. — Неси пока воду своим раненым, лекарь, спасай тех, кто у тебя на столах лежит.

А через час приведи сюда, к этому роднику под мостом, своего друга-строителя, который мост чинить умеет. Они не верят словам — но у твоего друга ведь сын за рекой остался в день удара?

— В Бердске, — вздрогнул Скворцов. — Десятилетний мальчик, Тёмка. Сгорел за куполом восемьсот лет назад…

— В Бердске восемьсот лет назад не все сгорели, — вдруг тихо вступила в разговор Ильма, поднимая на врача свои глубокие карие глаза. — Те, кого не накрыл ваш купол в пригороде, перед тем как пришёл горячий пар с разломов, успели добежать до южного питомника Перводрева и записать свои души и имена своих детей в живую память корней.

Роща у Притока три дня назад сгорела, но со мной в тубусе остались живые споры Материнского Древа, которые помнят всех, кто вошёл в лес в то октябрьское утро. Приведи своего друга сюда, лекарь.

Если он услышит из корней живой голос своего сына, который прожил долгую жизнь в нашем веке, — никакая говорящая картинка на площади больше не заставит его стоять на коленях.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Вспышка в полумраке

В кабинете заместителя председателя Чрезвычайного Комитета, расположенном на шестом этаже круглосуточно гудящего Дома Совета, пахло холодным озоном резервных генераторов и крепким зерновым кофе из старых запасов мэрии.

Полина Корсакова стояла у интерактивного стола из светлого карельского дерева, подперев подбородок ухоженными пальцами, и молча смотрела на трёхмерную тактическую схему двадцатикилометрового кольца Ново-Сибирска.

Вдоль всей круговой границы бывшего Хроно-купола ровно светились красные линии блокпостов внутренней стражи.

Три миллиона человек сидели по тёмным квартирам и переполненным спортивным залам школ, послушно ожидая утренней раздачи воды по талонам.

Но на южном секторе периметра — там, где обрывался в каньон пролёт Бугринского моста и стояло здание Четвёртой подстанции скорой помощи, — мигала тревожная жёлтая метка тепловизора: «Несанкционированный выход за линию периметра.

Движение биологических объектов у русла ручья».

— Они всё-таки полезли за водой в овраг, — произнесла Полина вслух, и её голос в просторном кабинете прозвучал сухо и расчётливо. — Я знала, что первым сорвётся кто-нибудь из медиков или инженеров. У людей с техническим складом ума слишком быстро проходит первичный шок.

У края стола, вытянувшись в струнку на ковровой дорожке, стоял начальник оперативного полка Комитета майор Воронов в чёрном тактическом бронежилете и с гарнитурой спецсвязи у виска.

— Мы перекрыли все выходы из ливневых коллекторов со стороны площади, Полина Сергеевна, — чётко доложил майор. — Инфракрасные камеры с мостового быка засекли у воды четверых: двоих взрослых и подростка со стороны внешнего леса, и с ними — старшего врача Четвёртой подстанции Скворцова.

Десять минут назад врач вернулся по трубе в больницу с двумя канистрами и сейчас сманивает с собой вниз главного инженера Третьего мостоотряда Рокотова. Разрешите поднять взвод автоматчиков и зачистить больницу вместе с оврагом?

Полина медленно перевела взгляд с тактической карты на майора.

В её глазах не было гнева — была лишь холодная, выверенная сосредоточенность профессионального социального технолога, который понимает, что один неверный шаг может обрушить хрупкую плотину массового подчинения.

— Зачистить больницу выстрелами посреди ночи на глазах двадцати тысяч беженцев из Бердска, которые сидят прямо на этой площади? — тихо переспросила она. — Ты хочешь, чтобы к утру половина города узнала, что врач принёс из «заражённого леса» чистую воду, напоил обгоревших детей, и никто от этой воды не умер?

Нет, майор. Тайный арест рождает слухи, а слухи убивают страх.

Она подошла к панорамному окну кабинета, откуда сквозь темноту обесточенного города было видно далёкое голубое зарево прожекторов над Бугринским мостом и висящую в небе её собственную трёхэтажную голограмму.

— Нам не нужна тихая зачистка, Воронов, — приказала Корсакова, не оборачиваясь. — Нам нужен наглядный урок для всего города. Дай Скворцову и инженеру Рокотову спуститься по трубе вниз, к этим лесным пришельцам.

Пусть сойдутся в одной точке у воды.

А через пятнадцать минут подними по тревоге всю площадь у моста, включи прямую трансляцию с камер ударного звена квадрокоптеров на главные городские экраны и сожги их на дне оврага термобарическим залпом как очаг мутантной заразы.

Когда двадцать тысяч человек своими глазами увидят огненный шар на месте тех, кто нарушил карантин, — никто в этом городе следующие сорок дней даже не посмотрит в сторону колючей проволоки.

Майор Воронов коротко козырнул, развернулся на каблуках и вышел из кабинета.

Полина Корсакова осталась одна у тёмного стекла, глядя на зажатый в кулак трёхмиллионный мегаполис, и потянулась к чашке с остывшим кофе — но почему-то впервые за этот бесконечный день рука её слегка дрогнула.

* * *

А в это же время внизу, у подножия мостового устоя, в трёхстах метрах от колючей проволоки Комитета, у тихого каньонного родника догорал маленький, лишённый дыма костерок из сухих корней.

Пока доктор Илья Скворцов поднимался по крутому склону обратно к больнице с двумя полными канистрами на плечах, Кир Верес — с помощью Ильмы и маленького Тихона — аккуратно распаковывал старый костяной тубус, вынесенный из огня погибшего Перводрева.

Внутри тубуса лежало не золото и не оружие.

Там находился небольшой, свёрнутый в тугой рулон свиток из живой, гибкой, синевато-серой коры Материнского Древа, пересыпанный серебристыми крупинками спящих спор и запечатанный донным воском.

Когда Ильма развернула его на мокром мхе у костра, в воздухе над ручьём вдруг отчётливо запахло осенним дождём, сырой землёй и прелой хвоей старого сибирского бора — тем самым забытым запахом нетронутой тайги, которого не знали каменные кварталы мегаполиса.

Это был живой архив Изумрудного Притока — сохранённая в спорах память тех жителей южных пригородов и Бердска, которые в роковой день катастрофы 2098 года остались за бортом жёлтого купола, но успели добежать до лесного питомника Веры Воронцовой.

— Как ты думаешь, сестра, — нарушил тишину Кир, разминая у огня туго сгибающиеся, обожжённые пальцы правой кисти после того, как они сняли тяжёлую свинцовую повязку и наложили лёгкий берестяной лубок, — отзовётся кора этому человеку из прошлого века?

Ведь в ней с тех пор восемьсот лет никто не искал старых имён.

Ильма подняла голову от свитка коры.

В её чистых карих глазах отражались угли костра; прежнего бирюзового свечения вокруг зрачков больше не было, но тонкие пальцы лесной целительницы помнили каждую ноту, которой её за эти дни научила маленькая Аня.

— Отзовётся, Кир, — тихо сказала она, пересыпая щепотку серебристых спор в плоскую кремниевую чашечку из набора Павла Снегирёва. — Когда человек теряет своего ребёнка, никакие слова чужих людей не могут вылечить его страх.

Ему нужен не наш рассказ о том, сколько веков прошло. Ему нужен голос родной крови.

Если в то утро его сын добежал до питомника Веры — кора узнает отца по первой же капле.

Десятилетний Тихон, сидевший на тёплом камне у её плеча и кутавшийся в оленью куртку, посмотрел вверх на бетонный обрыв моста, залитый мертвенным светом прожекторов:

— Кир, а почему их начальница в небе всё время пугает людей нашей травой и водой? Ведь тут даже каменных гончих больше нет, и земля под ногами поёт так тепло и ровно, что совсем не страшно спать!

— Потому что сытым и непуганым человеком трудно командовать, Тиша, — ответил Кир, кладя руку на светловолосую макушку брата и глядя туда, где в темноте под нависающим козырьком мостового устоя уже зашуршали осыпающиеся камешки под сапогами возвращающегося врача и его спутника. — Когда людям страшно смотреть вперёд, в завтрашний день, они готовы отдать последнюю волю тому, кто пообещает вернуть им день вчерашний.

Туши угли землёй, сестра. Они идут.


ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Голос из живой коры

Бетонная труба старого ливневого коллектора под береговым устоем Бугринского моста обрывалась на высоте четырёх метров над дном оврага.

Восемьсот лет назад, когда невидимое лезвие Хроно-купола разрезало пригороды Ново-Сибирска пополам, внешняя половина трубы осталась снаружи и за века рассыпалась в серую известковую крошку.

А внутренняя — та, что находилась под защитой застывшей секунды, — торчала из отвесного среза земли ровным, свежим кольцом, словно её уложили вчера утром.

Первым из тёмного горла трубы по спущенному вниз пожарному рукаву соскользнул на мокрый мох доктор Илья Скворцов.

Приняв спущенные на верёвке ещё две пустые канистры для второго обхода, он поднял голову и негромко свистнул:

— Прыгай, Вадик! Тут мягко, внизу папоротник по пояс!

В круглом проёме на фоне подсвеченного далёкими прожекторами ночного неба показалась грузная, неловкая фигура инженера Вадима Рокотова.

Нижнюю половину его лица закрывал сложенный вчетверо носовой платок, смоченный спиртовым антисептиком из больничной аптечки Скворцова.

Главный инженер строительного треста до последней секунды не верил, что снаружи за колючей проволокой Чрезвычайного Комитета можно дышать без защитной маски.

Он повис на руках на бетонном ободе трубы, помедлил мгновение, зажмурившись, как перед прыжком в ледяную прорубь, и разжал пальцы.

Тяжёлое тело с глухим стуком рухнуло в густые заросли папоротника.

Вадим вскрикнул, перекатился через плечо по мягкому лесному перегною и вскочил на ноги, судорожно прижимая одной рукой мокрый платок к носу и рту, а другой сжимая в кармане куртки тяжёлый разводной ключ.

Вокруг него стояла тёплая, безветренная южная ночь.

Сверху, с сорокаметровой высоты мостового среза, сюда почти не добивал рёв дизельных генераторов с площади.

Зато со всех сторон в густой траве трещали тысячи ночных цикад, в пяти шагах звонко перекатывался по гладким базальтовым камням ручей, а высоко в чёрном небе, разрывая редкие перистые облака, сияла широкая, сплошная серебряная река сваренного Орбитального Кольца.

— Сними тряпку с лица, Вадим, — спокойно сказал Илья Скворцов, поднимая канистры. — Я здесь полчаса назад стоял, пил из этого ручья, а сейчас в третьей палате этой водой отпаивают обожжённого пацана с моста — и, как видишь, ни пятнами никто не покрылся, ни заживо не сгнил.

Посмотри наверх, на третью опору своего моста. Ты же сам в девяносто шестом году подписывал акт приёмки этого быка.

Вадим Рокотов медленно, не отнимая платка от губ, поднял глаза к нависающей над ними громаде обрезанного мостового пролёта.

В неверном свете звёзд и далёких прожекторов с набережной было отчётливо видно место, где проходила граница бывшего Хроно-купола.

Левая половина железобетонного пилона, стоявшая внутри черты, белела ровной опалубкой, на которой даже сохранились свежие чёрные цифры водомерной рейки.

А правая половина того же самого монолитного быка, выступавшая за черту купола всего на два метра в сторону каньона, была изъедена глубокими карстовыми кавернами, иссечена дождями столетий и насквозь пробита корнями огромного, в три обхвата, плосколистного граба, выросшего прямо на вершине обрушенного пролёта.

Увидев эти корни, толщиной в бетонную сваю впившиеся в преднапряжённую стальную арматуру его собственного моста, инженер Рокотов вдруг медленно опустил руку с платком.

Словам врача можно было не верить. Слухам на площади можно было сопротивляться.

Но обмануть глаз строителя, который наизусть знал марочную прочность своего бетона и понимал, сколько сотен лет нужно воде и дереву, чтобы превратить легированную мостовую сталь в рыжий слоистый сланец, не могла никакая Полина Корсакова.

Влажный, пахнущий речной мятой и тёплым мхом воздух двадцать девятого века вошёл в его лёгкие с глубоким, прерывистым всхлипом.

— Восемьсот лет… — одними губами, так тихо, что звук едва пересилил журчание воды, выговорил Вадим, и ноги его в городских ботинках вдруг подкосились.

Он тяжело опустился на колени прямо в мокрую гальку у края ручья, глядя на истлевшую половину опоры. — Илья… ведь там, на шестом этаже в Бердске… у мамы даже подвала в доме не было…

Они же мне вчера в десять вечера по видеосвязи звонили, Тёмка просил привезти ему коробку цветных маркеров для черчения…

Из темноты за поворотом ручья, где среди валунов темнело место потушенного костерка, бесшумно шагнули вперёд две фигуры — высокий мужчина со шрамом через скулу в длинном плаще с медными нитями и темноволосая девушка в тяжёлой кожаной куртке.

Чуть позади у скалы остался стоять светловолосый мальчуган в оленьей безрукавке.

Увидев выступивших из чащи людей в диковинной одежде, Рокотов дёрнулся было назад, сунув руку в карман за ключом, но Скворцов положил ладонь ему на плечо:

— Не бойся, Вадик. Это Кир и Ильма. Это они вчера наверху, на Третьем Столпе, разомкнули замок нашего купола. Если бы не они, мы бы с тобой так и стояли вечно на набережной со стаканчиками в руках, пока не обвалилось небо.

Кир Верес подошёл на три шага и остановился, глядя сверху вниз на раздавленного горем человека из прошлого века.

Сам Кир за эти сутки после спуска со стратосферного терминала изменился.

Та страшная, звенящая внутренняя натянутость, с которой он жил десять лет, пока за его правым виском спорил и считал мёртвый академик Аркадий Воронцов, исчезла без следа.

В его голове стояла чистая, просторная тишина собственного разума.

Повязки со свинцовой примочкой на его правой руке сменились лёгким берестяным лубком: почёрневшие от ультразвука ногти ещё не сошли, и пальцы сгибались туго, лишь до половины ладони, но он уже мог сам удерживать древко инструмента.

— Твой город в Бердске не попал под жёлтый купол, строитель, — негромко, без ложной жалости, но с глубоким мужским участием сказал Кир. — Когда восемьсот лет назад на западе и на юге оборвались две Небесные Башни и океаны хлынули в земные расколы, сюда на вторые сутки пришла стена кипящего пара.

В каменных домах за чертой купола тогда никто не уцелел.

Вадим Рокотов закрыл лицо обеими ладонями, и его широкие плечи под серой курткой затряслись от беззвучных, сухих рыданий.

— Но до того, как пришёл пар, у людей за куполом были целые сутки, — мягко вступила в разговор Ильма.

Она подошла к стоящему на коленях инженеру и опустилась перед ним на корточки на мокрую гальку, держа в здоровых, чистых от прежней синевы ладонях плоскую кремниевую чашечку с серебристыми спорами и кусок синевато-серой коры. — Слышишь меня, Вадим?

В двадцати километрах к югу от вашего города, как раз за тем местом, которое вы зовёте Бердском, на берегу Изумрудного Притока стоял Нулевой Питомник сети «Мнемозина». Его строила женщина по имени Вера Воронцова.

У неё там, под корнями великих секвой, были глубокие подземные теплицы со своим воздухом и водой.

Вадим медленно отнял ладони от мокрого лица и непонимающе уставился на девушку.

— Когда ваш город закрылся янтарной стеной, — продолжала Ильма, и её голос звучал ровно и тепло, как журчание родника за спиной, — тысячи людей из южных посёлков побежали к границе купола, бились в невидимую преграду, а потом увидели сигнальные ракеты над лесным питомником.

Вера и её лесничие открыли подземные шлюзы для детей из Бердска.

А взрослые, которым не хватило места внизу, перед смертью вплели свою память и имена спасённых детей в живую кору Материнского Древа, чтобы вы, когда выйдете из купола, узнали, что с ними стало.

У Рокотова перехватило дыхание. Он перевёл взгляд с лица девушки на кусок древней, пахнущей смолой и камфорой коры в её руках:

— Ты… ты хочешь сказать, что в этой деревяшке… записано, добежал ли мой Тёмка до бункера?! Как?! Это же просто кора дерева! В ней нет ни чипов, ни кремниевых кристаллов!

— В ней есть живая память, которую ваши же учёные научили хранить человеческие голоса, — ответил Кир, присаживаясь рядом и доставая из нагрудного чехла Камертон Первого Порядка. — Только раньше эта память сжигала людям разум, потому что в небе висел электромагнитный смог расколотого Кольца, а в корнях метался предсмертный крик миллиардов душ.

Вчера мы с Ильмой очистили небо и пустили по земле чистый пульс Колыбели — семь и восемьдесят три сотых удара в секунду. Теперь споры не кусаются, строитель.

Они отвечают только прямой родной крови.

Ильма положила кусок сизой коры поверх серебристых спор в кремниевой чаше, зачерпнула горстью немного воды из родника, смочив сухие волокна, и посмотрела на Вадима:

— Прижми свежую царапину на руке к середине коры. Древо не знает ваших бумажных паспортов — оно узнаёт человека по строительству его клетки, как мать узнаёт ребёнка по запаху темени. А Кир даст ноту поиска.

Вадим Рокотов посмотрел на Илью Скворцова. Врач молча кивнул: «Попробуй, Вадик.

Хуже уже не будет».

Инженер посмотрел на свою правую ладонь, которую он только что ободрал в кровь о ржавый край бетонной трубы при прыжке в овраг.

Дрожащей рукой он протянул ладонь вперёд и плотно прижал сочащуюся алой сукровицей ссадину прямо к влажным серебристым спорам на коре Перводрева.

Кир негнущимися пальцами правой руки зажал рукоять Первичного Камертона, упёр его круглую осмиевую пяту в край кремниевой чаши и кивнул Ильме:

— Четвёртая золотая струна, сестра. Чистый тон чтения, без отдачи.

Ильма легко тронула ногтем четвёртый колок и щипком, как струну гуслей, задела правый зубец эталона.

В тишине ночного каньона родился тихий, глубокий, бархатный звук, от которого вода в ручье вокруг камней вдруг пошла правильными шестигранными кругами.

Споры в кремниевой чаше под окровавленной ладонью Вадима Рокотова мгновенно впитали каплю его крови — и вспыхнули мягким, тёплым золотисто-бирюзовым светом.

Вадим ахнул и попытался отдёрнуть руку, но не смог: микроскопические нити спящего био-архива, узнав через восемь столетий точную генетическую половинку хромосомного набора, которую отец когда-то передал сыну, мягко коснулись нервных окончаний на его ладони, замыкая прямой акустический мост.

Но на этот раз — в мире, согретом исцелённым резонансом Шумана, — не было ни удушающей Эхо-горячки, ни чужих предсмертных кошмаров, какие пережил Кир в бункере Третьего сектора.

Просто воздух над кремниевой чашей задрожал, и Вадим Рокотов услышал внутри собственной груди и в шелесте воды живой, неторопливый, чуть глуховатый от глубокой старости мужской голос.

Человек, говоривший из коры, был стариком лет семидесяти пяти, но в самом складе его речи, в привычке чуть картавить на букве «р» и делать короткий вдох посреди длинной фразы Вадим с пронзительным, останавливающим сердце ужасом и счастьем узнал своего десятилетнего Тёмку:

«…Меня зовут Артём Вадимович Рокотов, — тихо и ясно проговорил голос из светящейся коры. — Сегодня мне исполнилось семьдесят четыре лета по счёту Изумрудного Притока.

Руки уже плохо держат топор, и слепой Хранитель сказал, что этой зимой я уйду в корни, поэтому пора оставить слово в Материнском Древе на случай, если жёлтая гора над Ново-Сибирском когда-нибудь отомкнётся. Папа…

Мама… Дашка, маленькая моя сестрёнка…

Если вы вышли оттуда живыми и нашли эту запись — не плачьте обо мне и о бабушке Вере.

В то субботнее утро, когда небо раскололось и над вашим мостом встала жёлтая стена, за нами в Бердск приехала грузовая машина из лесного питомника.

Бабушка посадила меня и соседских ребят в кузов, а сама не поехала, уступила место женщине с грудным младенцем… Нас привезли в подземные сады под большими деревьями.

Было страшно, земля тряслась три месяца, и мы долго жили в темноте у тёплых ключей. Но я выжил, папа.

Я вырос. Когда пар сошёл и мы вышли на новую землю, я помнил всё, чему ты меня учил по своим книгам: мы с ребятами построили первый висячий мост через Приток и водяную мельницу.

У меня была хорошая жена из рода Белой Коры, Марьяна, и родились две дочки — старшую я назвал Дашей, в честь тебя, сестрёнка, а младшую Леной, как маму… Мои внуки сейчас ходят по этому лесу.

Я прожил хорошую, длинную жизнь, папа. Я только всю жизнь, каждую осень выходил к жёлтой стене вашего купола на севере, клал ладонь на холодный воздух и жалел, что ты так и не привёз мне тогда те маркеры…

Не бойся этого леса, пап. Здесь твои внуки и правнуки.

Живи дальше…»

Бирюзовое свечение в кремниевой чаше медленно погасло, обратилось в горстку чистого белого пепла, и ночной каньон снова наполнился спокойным шумом ручья и звоном цикад.

Инженер Вадим Рокотов сидел на мокрой гальке, прижимая к груди раскрытую ладонь, на которой от соприкосновения со спорами затянулась и перестала кровить свежая ссадина.

По его небритым щекам текли слёзы, но это были уже не те безумные, затравленные слёзы человека, боящегося посмотреть правде в глаза.

Странная, немыслимая вещь произошла с его душой за эту минуту: его десятилетний мальчик, которого он оставил утром за завтраком, оказался старше его самого на шестьдесят четыре года!

Сын вырос без него, построил мосты, родил детей, назвал их именами матери и сестры, прожил честный век и из глубины восьми столетий благословил собственного молодого отца на новую жизнь!

И что ещё важнее — где-то здесь, среди племён Среднего Яруса, среди таких же людей, как эта девушка Ильма из рода Белой Коры, текла живая кровь его, Вадима Рокотова, праправнуков!

Вадим медленно поднял руку, сорвал со своего левого рукава белую бумажную ленточку с печатью Чрезвычайного Комитета и «Счётчиком Сорока Дней», скомкал её и бросил в быструю воду ручья.

— Род Белой Коры… — хрипло, глядя прямо в карие глаза Ильмы, проговорил Вадим. — Он сказал: «У меня была жена из рода Белой Коры»… А ты ведь… Илья мне по дороге сказал, что ты из этого рода?

Ильма смотрела на него широко раскрытыми глазами, и к её бледным щекам вдруг прилил густой, горячий румянец волнения:

— Прадеда моей матери по отцовскому корню звали Артёмом Строителем, — шёпотом ответила девушка, и её пальцы на краю кремниевой чаши мелко дрогнули. — Это он сто лет назад после старого паводка поставил каменные быки у нижнего моста Изумрудного Притока, которые позавчера разбили чашами люди Клира…

И у нас в семье старших девочек через поколение до сих пор зовут Дарьями и Еленами!

Вадим Рокотов — тридцатипятилетний инженер из две тысячи девяносто восьмого года — смотрел в лицо двадцатилетней лесной девушки двадцать девятого века и понимал, что перед ним у ночного костра сидит живая плоть от плоти его собственного сына Тёмки.

Он протянул обе свои большие, дрожащие руки, осторожно, боясь спугнуть или причинить боль, коснулся её худеньких плеч в грубой донной куртке и низко, до самой земли поклонился ей.

— Спасибо тебе… дочка, — выдохнул он.

И в эту самую секунду ночное небо над обрезанным пролётом Бугринского моста разорвалось ослепительным, мертвенно-белым светом.

Сверху, из-за бетонного парапета примостовой площади, вынырнули и зависли на высоте тридцати метров над каньоном шесть тяжёлых полицейских квадрокоптеров 2098 года с ксеноновыми прожекторами и спаренными подствольными гранатомётами под брюхом.

Их винты взбили воздух над ручьём в ревущий вихрь, пригнув к воде верхушки папоротников.

А наверху, вдоль всей кромки гранитной набережной и у колючей проволоки моста, в свете десятков фар бронемашин Чрезвычайного Комитета стояли в оцеплении две сотни автоматчиков в чёрных шлемах.

А позади них — специально разбуженная сиренами тревоги двадцатитысячная толпа «зачертовых» беженцев, которым прямо сейчас на гигантских голографических экранах над площадью во весь рост транслировали картинку с камер зависших над оврагом дронов!

Из мощных динамиков флагманского коптера над головами Кира, Ильмы, Скворцова и Рокотова ударил холодный, торжествующий голос Полины Корсаковой:

— Граждане Центрального Округа! Смотрите на экраны!

Прямо сейчас наши дозорные обнаружили на дне каньона под Четвёртой подстанцией гнездо биологических диверсантов из внешней зоны, с которыми вступили в преступный сговор бывший врач Скворцов и инженер Рокотов!

Именно эти отщепенцы распускали сегодня слухи о гибели страны, чтобы впустить мутантную чуму в наши дома! В соответствии с Уставом Ожидания, очаг заражения подлежит немедленной термической стерилизации на глазах всего города!

Командиру звена — огонь термобарическими зарядами по готовности!

Под брюхом шести зависших над ручьём боевых дронов с сухим металлическим щелчком открылись кассетные люки, и красные лазерные точки прицелов упёрлись прямо в грудь Кира, Ильмы, десятилетнего Тихона и замерших рядом с ними людей из прошлого века.


ГЛАВА ПЯТАЯ
Прямой эфир над обрывом

Шесть лазерных точек дрожали на мокрой гальке и на груди стоящих у ручья людей, как шесть капель раскалённой крови.

Сверху, с тридцатиметровой высоты, винты шести тяжёлых полицейских квадрокоптеров гнали вниз такой плотный, ревущий столб воздуха, что вода в ручье пошла белой рябью, а полы длинного кожаного плаща Кира с вплетёнными медными нитями захлестали по голенищам сапог.

Ослепительный свет ксеноновых прожекторов вырезал их пятерых на дне чёрного базальтового каньона, словно бабочек, наколотых булавками на белое сукно.

А ещё выше, за колючей проволокой обрезанного Бугринского моста, двадцать тысяч разбуженных среди ночи людей — и среди них у чугунного столба жена Вадима Рокотова Лена с шестилетней Дашей на руках — в оцепенении смотрели на гигантский трёхэтажный голографический экран, где в мельчайших подробностях, с восьмикратным оптическим увеличением, было видно каждое лицо у воды.

— Ложитесь за валун! — крикнул доктор Илья Скворцов, пытаясь своим телом в синем больничном кителе заслонить десятилетнего Тихона от красных нитей прицелов. — Это термобарические кассеты «Шмель-М»! Сейчас выжгут весь овраг до камня!

Вадим Рокотов не лёг.

Человек, который минуту назад услышал из коры живой голос своего семидесятичетырёхлетнего сына и поклонился в ноги своей праправнучке, вдруг выпрямился во весь рост под слепящими лучами прожекторов, но Кир Верес тяжёлой рукой в берестяном лубке перехватил его за плечо и сильным толчком осадил на шаг назад, к вогнутой базальтовой стене быка.

— За камень оба, быстро! — хрипло скомандовал следопыт. — От огня камень не спасёт, но вы мне сейчас шаг закроете! Ильма — ко мне!

В голове Кира больше не было услужливого голоса Аркадия Воронцова, который мог бы за долю секунды выдать чертёж полицейского дрона двадцать первого века и назвать частоту его гироскопов.

Но Киру Вересу, старшему мастеру Каньона Семи Ветров, больше и не нужна была чужая шпаргалка.

В те три секунды, пока электронные затворы подствольных гранатомётов наверху досылали термобарические капсулы в стволы, Кир закрыл глаза и отключил в своём сознании всё лишнее: крик динамиков Полины Корсаковой, шум воды, свист лопастей.

Он слушал только нутро шести висящих над головой машин.

Каждая летающая машина с четырьмя винтами, чтобы не кувыркнуться в восходящем потоке каньона, ежесекундно опрашивала свои внутренние органы равновесия — крошечные кварцевые вилочки микромеханических гироскопов и пьезоэлектрические сонары высоты.

Все шесть дронов шли в единой роевой сцепке, и их кварцевые сердечники пели на одной общей, пронзительно высокой, сверлящей височную кость за гранью обычного слуха ультразвуковой ноте, от которой у Кира заломило старые шрамы на челюсти!

Они держали равновесие за счёт дрожания крошечного кристалла.

А у Кира в руках был инструмент, который сутки назад сворачивал в узел стометровые плазменные жилы Небесного Столпа.

— Сестра! — Кир опустился на одно колено прямо на плоский, полупогружённый в воду базальтовый валун, чья вогнутая каменная ниша позади них образовывала естественное параболическое зеркало, направленное раструбом вверх, в небо. — Седьмую платиновую струну на три риски вверх!

Всю мощь в верхний ультразвук, на ослепление их волчков!

Ильма метнулась к нему сквозь ревущий ветер винтов.

Её тонкие пальцы без единой ошибки перебросили седьмой колок Камертона Первого Порядка, а Кир, зажав рукоять эталона в правой ладони в берестяном лубке, со всей силой прижал круглую осмиевую пяту инструмента к мокрому базальту валуна.

— Бей бериллием по самому кончику правого зубца! Резко, на отрыв!

Наверху, под брюхом пяти ударных квадрокоптеров, щёлкнули боевые взводы гранатомётов.

И на долю секунды раньше, чем замкнулись контакты спуска, Ильма выхватила из-за пояса каньонский камертон Кира и коротким, хлёстким движением запястья ударила бериллием по верхней грани перламутрово-чёрного зубца!

Человеческое ухо не услышало ничего, кроме сухого металлического щелчка. Даже вода в ручье не вздрогнула — волна была слишком короткой и высокой.

Но сфокусированный вогнутой базальтовой скалой узкий, как лезвие копья, столб стоячего ультразвука на частоте их собственного верхнего свиста ударил вертикально вверх прямо в брюхо зависшего в тридцати метрах строя квадрокоптеров!

Кварцевые пластинки микро-гироскопов внутри полётных контроллеров всех шести машин мгновенно вошли в разрушительный механический резонанс со звуковым лучом Первичного Камертона.

Кристаллы внутри датчиков горизонта лопнули — и бортовым компьютерам дронов в одну миллисекунду показалось, что земля и небо поменялись местами, а сами аппараты перевернулись вверх тормашками!

Автоматика стабилизации сработала с безумной исполнительностью машин:

Пять крайних боевых квадрокоптеров одновременно дали полный форсаж на правые винты, пытаясь «выровнять» несуществующий крен, со страшным треском ломающегося карбона врезались друг в друга прямо в воздухе и, кувыркаясь через голову, выстрелили своими термобарическими кассетами не вниз, в людей у ручья, а вверх и вбок — в безлюдную отвесную базальтовую скалу противоположного берега каньона!

Пять ослепительных огненных шаров вакуумного взрыва с грохотом расцвели высоко под карнизом дикого утёса, осыпав ручей каменным градом и срезав вековые папоротники на том берегу.

А шестой, головной дрон — тяжёлый командно-ретрансляционный гексакоптер с широким объективом восьмимегапиксельной камеры прямого эфира и направленным микрофоном, который висел чуть ниже и правее строя, — с перебитым левым лучом и заклинившим гироскопом рухнул по косой дуге вниз и намертво застрял лыжами шасси в густой развилке ветвей старого граба прямо над головой Вадима Рокотова, на высоте вытянутой руки!

Два уцелевших винта застрявшего в ветвях аппарата ещё беспомощно выли, рубя листву, но его стабилизированный подвес с большой стеклянной линзой объектива и горящим под ней красным огоньком «ПРЯМАЯ ТРАНСЛЯЦИЯ НА ПЛОЩАДЬ» смотрел в упор — с расстояния одного метра — прямо в лицо главного инженера Третьего мостоотряда!

Наверху, на примостовой площади и на всех перекрёстках Ново-Сибирска, двадцать тысяч человек на мгновение задохнулись, глядя на огромные голографические экраны.

Вместо обещанного Полиной Корсаковой испепеления «мутантов» люди на площади увидели во весь трёхэтажный экран залитое светом уцелевшего подствольного фонаря, живое, мокрое от слёз и пота, до последней родинки знакомое тысячам строителей и соседей лицо Вадима Рокотова!

— Камера живая, Вадик! — Илья Скворцов первым увидел горящий красный диод оптического канала связи на подвесе застрявшего дрона и с силой толкнул друга к дереву. — Красный глазок горит, сигнал идёт напрямую через ретранслятор моста на площадь!

Пока они в Доме Совета рубильник не вырубили — у тебя есть двадцать секунд! Говори!

Вадим Рокотов шагнул вплотную к жужжащему в ветвях аппарату и обеими своими большими, испачканными лесной землёй руками ухватился за титановую дугу подвеса, удерживая камеру перед самым своим лицом.

Он не был оратором и никогда в жизни не выступал с трибун.

Но сейчас он знал, что там, наверху, в ста метрах за колючей проволокой, на холодном асфальте у фонарного столба сидит его жена Лена, прижимая к себе маленькую Дашу, а вокруг них стоят тысячи его рабочих из Третьего стройтреста, с которыми он вчера утром заливал бетон.

— Лена!! — во всю мощь своих широких лёгких закричал Вадим прямо в сетку направленного микрофона, и его живой, надтреснутый, настоящий человеческий голос грянул из всех динамиков над ночной площадью в десять раз громче стерильных речей Корсаковой. — Ленка, родная моя, не плачь и встань с колен!

Мужики! Третий стройтрест, мостоотряд, вы меня видите?!

Это я, Вадим Рокотов! Посмотрите на мои руки — я стою внизу под нашим мостом без маски, я дышу этим воздухом и пью эту воду!

Он одной рукой пригнул объектив камеры чуть ниже и вбок — так, чтобы весь двадцатитысячный народ на площади увидел на гигантском экране и кристально чистый ручей, и две полные прозрачные канистры воды в руках доктора Скворцова, и стоящих рядом у скалы живых, нормальных людей: сероглазого мужчину со шрамом, темноволосую девушку и светловолосого десятилетнего мальчишку в оленьей куртке.

— Вам врут про чуму и про сорок дней!! — гремел на весь ночной город голос Рокотова, пока в аппаратной Дома Совета дежурные техники в панике пытались перехватить зашифрованный автономный пакет с флагманского дрона. — Никакая эскадра из Москвы не прилетит!

Прошло восемьсот лет, мужики, посмотрите на правый бык нашего моста — в нём корни дерева в три обхвата толщиной! Но наши за рекой в Бердске в то утро не все погибли!

Детей спасли в подземных теплицах на юге! Я минуту назад слышал запись своего Тёмки — он выжил, он прожил семьдесят четыре года, он построил мосты на этой реке, а эта девушка рядом со мной — праправнучка моего сына!

Здесь нет смерти, здесь наши внуки и чистая вода в сорока шагах от вас, а Комитет держит вас за колючкой на коленях, как скот на убой!

Рядом с Вадимом в кадр шагнул доктор Илья Скворцов, поднимая к самому объективу двадцатилитровую прозрачную флягу, полную живой родниковой воды:

— Говорит старший врач Четвёртой подстанции Скворцов! Полчаса назад я принёс эту воду из ручья в овраге в ожоговую палату!

Десятилетний мальчик из первого вагона экспресса, который умирал без воды, пьёт её — и у него спал жар! Вода чистая!

Хватит стоять на коленях перед пустым экраном — выходите к реке!

— Глуши ретранслятор на мосту! — раздался в эфире сорвавшийся на визг голос Полины Корсаковой, случайно прорвавшийся по служебному каналу в общие динамики площади. — Рубите питание башни, стреляйте по дереву из автоматов!

Трёхэтажный голографический экран над примостовой площадью мигнул фиолетовой полосой и с сухим треском погас, погрузив сквер в полумрак.

В ту же секунду сверху, с сорокаметровой кромки мостового среза, ударили длинные, слепящие очереди автоматов — бойцы оперативного полка Комитета били сверху вниз сквозь крону старого граба по красному огоньку застрявшего в ветвях гексакоптера.

Пули со звоном разнесли стеклянный объектив камеры в брызги, перебили сук, и мёртвая машина рухнула в кусты папоротника.

Но было уже поздно.

Там, наверху, на примостовой площади и на прилегающих улицах, куда минуту назад транслировался сигнал, после отключения экрана не наступила покорная тишина.

Сверху донёсся звук, от которого у Кира Вереса, стоявшего под защитой каменного козырька, дрогнуло сердце: двадцать тысяч человек на площади — тысячи обманутых, лишённых дома и воды мужчин и женщин, которые только что своими глазами увидели на экране живого инженера Рокотова, чистую воду в руках врача и услышали правду о своих детях в Бердске, — разом поднялись с асфальта и заревели единым, грозным, неостановимым человеческим голосом!

Наверху загремели опрокидываемые металлические щиты оцепления, зазвенели выбитые стёкла в будке комендатуры у цистерны с водой, и чей-то мощный голос в мегафон со стороны площади перекрыл вой сирен: «Мужики, стройтрест — вали колючку к больнице!

Вода внизу!»

— Сюда, за мной! — Вадим Рокотов, по лицу которого текла кровь от срикошетившей о кору граба щепки, схватил одну из двадцатилитровых канистр Скворцова и махнул Киру, Ильме и Тихону в самую глубокую тень под нависающим бетонным массивом мостового устоя. — По трубе назад нельзя, там сейчас автоматчики у люка!

Пойдём через мою утробу!

Он протиснулся за корень гигантского граба, где в основании монолитного бетонного пилона, прямо на границе бывшего среза купола, темнела узкая, затянутая вековым плющом стальная дверца с выдавленными на металле буквами «АНКЕРНАЯ ГАЛЕРЕЯ ТРОСОВ № 3».

Достав из кармана куртки свой тяжёлый разводной ключ, главный инженер двумя привычными ударами сбил окислившуюся с внешней стороны собачку замка и плечом распахнул дверцу внутрь полого железобетонного устоя:

— Заходите живо! Это смотровая потерня преднапряжённых канатов моста — я сам её чертил, про неё в Комитете ни одна собака не знает! Она идёт внутри бетонного быка прямо в подвал котельной Четвёртой больницы!

Кир пропустил вперёд Ильму с Тихоном и Скворцова с канистрой, а сам шагнул последним, на миг обернувшись на пороге к ночному каньону.

Высоко вверху, на краю обрезанного моста, на фоне звёздного неба и сияющей дуги Орбитального Кольца уже кипела рукопашная схватка: рабочие строительного треста голыми руками и вырванными из брусчатки камнями рвали спирали колючей проволоки, тесня растерявшихся дружинников Комитета от края обрыва и прорываясь к зданию Четвёртой больницы.

Пелена первой лжи над трёхмиллионным городом лопнула.

Но глядя в тёмную перспективу южного и западного каньонов, откуда по ночному ветру всё явственнее тянуло горьким дымом тысяч походных костров и низким, бронзовым гулом приближающихся осадных чаш Белого Клира, Кир Верес понимал: самое страшное испытание для детей янтарной секунды только начинается.


ГЛАВА ШЕСТАЯ
Карантинный контур

Внутри полого железобетонного устоя Бугринского моста пахло сухим цементом, вековой известковой пылью и перетянутым металлом.

Узкая смотровая галерея уходила крутыми бетонными маршами вверх под углом в сорок градусов — прямо сквозь сорокаметровую толщу берегового быка к фундаменту Четвёртой больницы.

Справа от чугунных перил, на массивных стальных гребёнках, тянулись в темноту пучки преднапряжённых канатов, каждый толщиной в бедро взрослого мужчины.

Восемьсот лет назад, когда лезвие Хроно-купола рассекло мост посередине, половина этих стальных сухожилий за чертой лопнула от вековой коррозии, но те двенадцать прядей, что остались заанкеренными в береговой скале внутри купола, до сих пор держали чудовищное натяжение в сотни тонн.

Кир Верес поднимался последним, прикрывая тыл и время от времени касаясь здоровым левым локтем холодной стали канатов.

Его слух, освобождённый от восьмисотлетнего соседства с чужой памятью, схватывал малейшие оттенки гула внутри бетонной горы.

Снизу, со стороны каньонного ручья, сквозь толщу базальта шёл ровный, живой, убаюкивающий пульс исцелённой Земли — семь и восемьдесят три сотых удара в секунду.

А сверху, со стороны мостовой площади Ново-Сибирска, бетон содрогался от сотен бегущих ног, глухих ударов опрокидываемых железных будок и редких, сухих очередей автоматов, которыми отступающие к проспекту дружинники Чрезвычайного Комитета отстреливались в воздух.

— Осторожнее на верхней площадке, — предупредил впереди Вадим Рокотов, поднимая над головой маленький аккумуляторный фонарик, снятый с пояса доктора Скворцова. — Сейчас будет температурный шов между быком и коллектором теплотрассы больницы.

Там зазор в полметра, перешагивайте широко!

Они миновали узкую стальную горловину, пахнувшую пареной стекловатой и больничной хлоркой, поднялись по вертикальной скобяной лесенке, и Скворцов, навалившись плечом на тяжёлую противопожарную дверь с надписью «Бойлерная № 2», вывел их в полутёмный коридор цокольного этажа Четвёртой подстанции скорой помощи.

Здесь, за толстыми кирпичными стенами старого корпуса, гул уличного боя звучал глухо, как шторм за бортом корабля.

Но в самом коридоре никто не спал. Навстречу им с верхнего этажа сбегали санитары с носилками, а у приёмного окна перевязочной металась с фонариком в руке молодая медсестра Катя.

Увидев выходящего из подвала Скворцова — мокрого по пояс, в перепачканном лесной глиной синем кителе, но с полной двадцатилитровой канистрой прозрачной воды в руке, — девушка всплеснула руками:

— Илья Андреевич! Живой!

А мы на площадь в окно смотрели, когда вас на большом экране у ручья показали и вдруг свет погас, а потом стрельба началась… Там сейчас народ всю колючую проволоку у наших ворот повалил, дружинников с площади прогнали к метро!

А во дворе… Вадим Николаевич, там же ваша жена с дочкой вас ищут!

Вадим Рокотов выронил из руки тяжёлый разводной ключ, который со звоном покатился по кафельной плитке пола, и, забыв про боль в ушибленном при прыжке колене, бросился вверх по широкой больничной лестнице к дверям приёмного покоя.

Кир, Ильма и десятилетний Тихон поднялись следом за врачом, остановившись в тени колонны у входных стеклянных дверей, чтобы не пугать своим видом столпившихся в вестибюле раненых.

Двери на больничное крыльцо были распахнуты настежь. В проём врывался тёплый ночной ветер, пахнущий речной влагой с каньона и гарью разбитых на площади прожекторов.

На самом крыльце, среди десятка дюжих рабочих в оранжевых жилетах Третьего мостоотряда, которые с железными ломами и обрезками труб в руках встали живым щитом у входа в больницу, стояла хрупкая светловолосая женщина в сбившемся с плеч осеннем пальто, прижимая к себе шестилетнюю девочку в сером вязаном шарфе.

— Вадик!.. — Лена Рокотова увидела мужа в дверях первой и кинулась к нему через порог, едва не сбив с ног постового санитара.

Инженер подхватил на руки и жену, и маленькую Дашу, прижавшись окровавленной, небритой щекой к их лицам, и несколько долгих секунд просто стоял посреди приёмного покоя, зажмурившись и шепча какие-то бессвязные, счастливые слова.

А потом Вадим медленно опустил дочку на пол, но не отпустил руку жены. Он повернулся к колонне у подвального спуска, где в полумраке стояли трое пришельцев из двадцать девятого века.

— Лена… — голос главного инженера дрогнул, но он справился с собой и подвёл жену и маленькую Дашу прямо к Ильме. — Леночка, ты слышала на площади всё, что я говорил в камеру у воды? Я не сошёл с ума.

Нашего Тёмку в то утро увезли из Бердска в подземный лесной бункер на юге. Он выжил, родная.

Он прожил семьдесят четыре года, построил на этой реке мосты и вырастил дочерей. А эта девушка… её зовут Ильма, она целительница из лесного рода Белой Коры.

Она праправнучка нашего сына.

В приёмном покое стало так тихо, что было слышно, как за окном в сквере капает вода из пробитой цистерны комендатуры.

Лена Рокотова — тридцатидвухлетняя женщина, которая ещё пятнадцать часов назад покупала горячие калачи на ярмарке и думала, какой свитер надеть сыну в школу в понедельник, — смотрела во все глаза на стоящую перед ней двадцатилетнюю девушку в грубой кожаной куртке со дна высохшего океана.

Материнское сердце не нуждается в генетических пробах.

Лена смотрела не на домотканую рубаху Ильмы и не на тонкие белые шрамики на её запястьях — она смотрела на то, как девушка чуть заметно приподнимает левую бровь, когда волнуется, и как складывает губы уголком.

Точь-в-точь как складывал губы её десятилетний Тёмка, когда собирал на ковре сложный конструктор.

Лена медленно подняла обе ладони к лицу Ильмы, коснулась кончиками пальцев её смуглых щёк, её тёмных кос, пахнущих дикой полынью и дымом, и тихо, со слезами в голосе прошептала:

— Господи… — тихо, со слезами в голосе выдохнула Лена, не отрывая глаз от того, как Ильма в замешательстве прикусила нижнюю губу с левого уголка. — Вадик, посмотри, как она губу кусает, когда чужих стесняется… Ведь только Тёмка у нас в доме так делал, больше никто на свете!

Ильма стояла перед женщиной из прошлого века, не зная, куда деть свои огрубевшие от весел и камня ладони, но от тёплых, пахнущих пекарней и горем рук этой чужой и одновременно родной матери у неё самой впервые за много лет защипало в глазах.

Лена всхлипнула и крепко, по-матерински обняла лесную девушку, прижав её голову к своей груди, а шестилетняя Даша, стоявшая внизу между ними, с любопытством потянула за полу куртки десятилетнего Тихона и громким шёпотом спросила:

— Если она дочка Тёмкиной внучки, значит, я ей кто — маленькая бабушка? А у меня в кармане сахарный петушок со вчерашнего утра остался, только он немножко растаял, хочешь половинку?

Суровые мостостроители в оранжевых жилетах у дверей невольно улыбнулись, глядя, как десятилетний мальчишка из каньона, десять лет простоявший в янтарном стазисе, бережно берёт из ладошки девочки из двадцать первого века красный леденец на деревянной палочке.

Но Кир Верес не улыбался.

Он стоял у высокого больничного окна, выходящего на север — в сторону широкого Красного проспекта и сияющего вдалеке купола Дома Совета, — и внимательно слушал землю.

— Скворцов, Рокотов, — негромко позвал следопыт, не оборачиваясь от окна. — Подойдите сюда оба. Ваши начальники в Доме Совета не собираются присылать сюда солдат. Они делают что-то другое. Слышите, как под землёй вдоль улицы загудели тяжёлые моторы?

Вадим и Илья шагнули к окну.

В трёхстах метрах к северу от примостовой площади, там, где начиналась жилая застройка центрального кольца и выходили на поверхность вентиляционные киоски метрополитена, вдруг с глухим металлическим грохотом погасли последние уличные фонари.

А следом из-под асфальта поперёк всего проспекта и прилегающих переулков с тяжёлым гидравлическим визгом начали подниматься двухметровые стальные противотаранные щиты и опускаться герметичные секционные затворы в подземных переходах!

— Противоаварийный контур четвёртого сектора… — побледнел Вадим Рокотов, сразу узнав систему городской защиты, которую модернизировали за три года до катастрофы. — Они отсекают набережную, больницу и примостовую площадь от остального города!

Режут магистральные кабели, перекрывают чугунными заслонками коллекторы метро и ставят нас в глухой каменный мешок!

И едва стальные щиты с лязгом замкнули полукилометровую дугу вокруг примостовой площади, отрезав двадцать тысяч восставших беженцев от остального трёхмиллионного мегаполиса, как в ночном небе — но уже не над самой площадью.

А в полукилометре севернее, над крышами жилых кварталов за линией щитов, — снова вспыхнули гигантские трёхэтажные голограммы.

Полина Корсакова не кричала и не оправдывалась за сорванную трансляцию.

На экране перед миллионами горожан, выглядывавших из тёмных окон высоток по ту сторону затворов, она стояла с траурным, скорбным лицом человека, сообщающего о страшном стихийном бедствии:

— Граждане Ново-Сибирска!

С глубокой скорбью Чрезвычайный Комитет сообщает: сегодня ночью в примостовом секторе № 4 произошёл прорыв мутагенных спор из внешней зоны! — её низкий, полный поддельного сострадания голос разносился над затихшими кварталами. — К сожалению, врач Четвёртой подстанции Скворцов и инженер Рокотов оказались первыми жертвами нейро-токсического поражения коры мозга.

Как известно науке, споры внешнего леса вызывают у заражённых мгновенную эйфорию и яркие слуховые галлюцинации — больным кажется, будто они слышат голоса своих погибших родственников и видят чистую воду там, где течёт трупный яд!

Чтобы спасти три миллиона здоровых жителей от эпидемии безумия, сектор № 4 переведён на полный автономный карантин.

Любой человек, который попытается приблизиться к карантинному валу со стороны примостовой площади или передать оттуда звуковой сигнал, является разносчиком нейро-чумы и подлежит уничтожению без предупреждения!

В приёмном покое Четвёртой больницы повисла тяжёлая тишина.

Доктор Илья Скворцов медленно сжал кулаки на подоконнике:

— Какая же дьявольская изворотливость… Вы поняли, что она сделала, мужики?

Она даже не стала спорить с тем, что Вадим слышал голос сына и что мы пили воду из ручья! Она объявила саму нашу правду симптомом сумасшествия!

Теперь три миллиона человек за этим стальным забором будут шарахаться от каждого нашего слова, как от чумной холеры, и сами помогут дружинникам стрелять по нам, если мы пойдём в центр!

— И при этом она оставила здесь, на отрезанной набережной и вокруг твоей больницы, двадцать две тысячи человек без единого грамма еды и без электричества, — мрачно добавил Вадим Рокотов, глядя на костры, которые оставшиеся на площади строители и беженцы из Бердска уже разводили из деревянных ящиков ярмарки, чтобы согреть детей. — Надеялась, что через двое суток мы тут сами передерёмся от голода и приползём к щитам просить пощады.

— От жажды и голода мы не умрём, — спокойно сказала Ильма, отходя от согревшейся у её плеча Лены Рокотовой к окну. — Внизу под обрывом течёт полноводный Приток, а вдоль обоих берегов каньона растут целые рощи съедобного каштана, диких бобов и корневого хлеба, которыми наши роды кормились столетиями.

Да и рыбы в омутах ниже переката столько, что сетью не вытянешь. Если ваши люди не боятся спуститься в каньон и работать руками — мы прокормим эту площадь.

— Мои мостостроители работы не боятся! — твёрдо сказал Вадим. — У нас на обрезанном мосту две передвижные дизельные лебёдки стоят и триста метров пожарных рукавов на складе.

Мы к утру соберём сифонный водовод из ручья прямо во двор больницы, чтобы женщинам в овраг с вёдрами не лазить!

— Воду поднимайте, Вадим, и людей к утру уводите с открытой площади под каменные своды набережной и в нижние ярусы моста, — жёстко произнёс Кир Верес, поворачиваясь к ним от окна.

Его серые глаза под сдвинутыми бровями смотрели с суровой тревогой человека, который видит дальше сегодняшней ночи. — Потому что Корсакова со своими стальными заборами — это сейчас только полбеды.

Вы забыли, что я сказал вчера лекарю у родника: с запада и юга по каньонам к вашему городу идут осадные сотни Белого Клира.

И они ударят не по Дому Совета в центре — они выйдут прямо сюда, к вашему обрезанному мосту, где вы сидите между рекой и стальной стеной Корсаковой, как зерно между молотом и наковальней!

И словно в подтверждение его слов, когда чёрное ночное небо над восточным краем каньона только начало сереть предрассветной мглой, а рабочие мостоотряда запустили на обрыве первую лебёдку для подъёма водяной трубы, со стороны верхней смотровой площадки раздался тревожный свист дозорного.

Кир, Ильма, Скворцов и Рокотов поднялись на бетонный срез Бугринского моста — туда, где на сорокаметровой высоте над просыпающейся в утреннем тумане долиной обрывалось шестиполосное шоссе 2098 года.

Внизу, сквозь сизую утреннюю дымку, по западному берегу зелёного каньона прямо к подножию мостового быка шёл один-единственный человек.

Он шёл медленно, тяжело опираясь на простой ореховый посох и высоко подняв свободную руку с раскрытой пустой ладонью.

На нём была длинная, изорванная о колючки и почерневшая от дорожной пыли белая сутана каноника Белого Клира, но тяжёлой бронзовой цепи на груди не было.

А вокруг его ушей виднелись страшные, воспалённые рубцы — свинцовые «Печати Тишины», которые жрецы ордена носили с юности, были вырваны из его слуховых проходов с живой кожей и мясом!

Кир прищурился, всматриваясь сверху в осунувшееся, изборождённое глубокими морщинами лицо старого монаха, и его пальцы в берестяном лубке сами собой сжались на рукояти висевшего за плечом эталона.

— Ты знаешь его, Кир? — тихо спросила вставшая рядом Ильма.

— Знаю, — глухо ответил следопыт. — Это брат Лавр. Старший каноник Внутреннего Круга, который четыре дня назад допрашивал меня в пещере у Хроно-купола, перед тем как Варфоломей ушёл жечь ваше Перводрево.

Он тогда единственный в их шатре усомнился в том, что старый мир нужно убивать.

Внизу под мостом старый каноник остановился у первого поста рабочих, опустился на колени на мокрую от утренней росы гальку и, подняв седую голову к вершине бетонного быка, где стояла высокая фигура Кира Вереса, крикнул надтреснутым, сорванным голосом человека, который впервые за сорок лет слышит собственный крик изувеченными ушами:

— Мастер Кир из Каньона Семи Ветров! Не вели стрелять в меня своим людям!

Я вырвал свинец из ушей в тот час, когда вы наверху сварили Небесное Кольцо и Земля запела чистым голосом!

Я бежал к вам двое суток без сна по козьим тропам, чтобы предупредить: за мной в половине дня пути идут двенадцать тысяч глухих фанатиков Железного Синода во главе с тысяцким Макарием!

Они не знают, что небо исцелено, — в их ушах свинец, они думают, что лопнувший купол над этим городом выпустил наружу демонов Диссонанса!

И они везут на быках три Великие Осадные Чаши с Южного Разлома, чтобы в полдень обрушить инфразвуком и этот мост, и все каменные башни за вашей спиной!


ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Арфа над обрывом

Брата Лавра подняли на верхний ярус Бугринского моста в строительной люльке лебёдки — сам старик после двух суток бега по горным осыпям и потери крови из разорванных ушей уже не держался на ногах.

Когда доктор Илья Скворцов прямо на бетонном парапете моста промыл глубокие, рваные раны вокруг его ушных раковин перекисью и наложил чистые марлевые валики, старый каноник не издал ни звука.

Он сидел на ящике из-под геодезических приборов, сжимая обеими руками свой ореховый посох, и с каким-то детским, болезненным восторгом вслушивался в утренний мир.

Двадцать лет назад, принимая постриг в старшие дознаватели Белого Клира, он сам позволил запечатать свои слуховые проходы холодным свинцово-силикатным цементом — тем самым каменным сургучом на свинцовом сурике, который в просторечии каньонов за серый цвет и тяжесть прозвали «свинцовыми пробками», оставив лишь глухую костную проводимость через череп.

А позавчера в полдень, когда высоко в стратосфере сомкнулось Орбитальное Кольцо и по коре материка прокатилась могучая, исцеляющая волна Седьмого Отсекателя, Лавр стоял на молитве в скальном монастыре Южного Придела.

И даже сквозь свинцовые пробки его кости вдруг услышали такую чистую, первозданную гармонию Земли, что старый каноник понял: Великий Диссонанс окончен, а вся их многовековая война против памяти и звука потеряла смысл.

Он раскалил на жаровне железные щипцы, сам вывернул свинец из собственных ушей и вышел к войску на площадь монастыря, чтобы возвестить мир.

— Меня не стали слушать, мастер Кир, — тихо говорил Лавр, глядя воспалёнными глазами то на сероглазого следопыта, то на уходящую над их головами в утреннее небо гигантскую красную стальную арку Бугринского моста. — Архикантор Варфоломей погиб у Перводрева, и власть над западными и южными полками захватил тысяцкий Макарий.

У его людей уши залиты наглухо, в три слоя.

Когда в долинах спали жёлтые Хроно-купола и над рекой показались эти белые тридцатиэтажные башни древних, Макарий объявил, что сбылось последнее пророчество: мол, твердыни Гордыни отверзлись перед концом времён, и долг каждого праведника — стереть их в щебень прежде, чем старые колдуны снова расколют небо.

Меня объявили одержимым бесом слуха и приказали побить камнями. Ночью стражник-послушник, которому я когда-то спас мать, перерезал ремни у меня на руках…

Вадим Рокотов, стоявший рядом с развёрнутой на капоте старого пикапа синькой рабочих чертежей моста, мрачно постучал карандашом по схеме:

— И сколько времени у нас до того, как твой тысяцкий выйдет из каньона к набережной?

— Пешие сотни идут налегке, но три Великие Осадные Чаши — «Гнев», «Покаяние» и «Тишина» — везут на широких гусеничных платформах по сухому руслу старого тракта упряжками по сорок быков в каждой, — ответил Лавр. — Раньше полудня им через Каменный Перекат не переправиться.

У вас есть пять часов. Но вы не представляете, что такое три Великие Чаши в едином строю, строитель.

Каждая отлита в древних кузнях из четырёхметровой броневой бронзы с сердечником из титаната бария.

Когда раскачивают тройной билл, они бьют не по ушам — они дают сходящийся инфразвуковой луч на частотах от четырёх с половиной до пяти с половиной герц.

Доктор Скворцов, завязывавший узел бинта на затылке старика, резко поднял голову:

— Пять герц?.. Но это же резонансная частота человеческой брюшной полости и грудной клетки! При мощности выше ста пятидесяти децибел на пяти герцах у человека внутри просто отрываются брыжейка и аорта, а лёгкие схлопываются от баротравмы!

— А для высотного железобетона и панельных башен это частота первой собственной формы изгибных колебаний, — глухо добавил побледневший Вадим Рокотов, оборачиваясь к возвышающимся за стальным карантинным забором тридцатиэтажным жилым домам Ново-Сибирска, на балконах и плоских крышах которых в утреннем солнце уже чернели тысячи людей, с тревогой глядевших в бинокли на южный каньон. — Если эти три бронзовые дуры с того берега дадут направленный пятигерцовый узел по нашей набережной — наши высотки за карантинным валом сложатся внутрь себя, как карточные домики, за две минуты!

Там же в каждом доме по две тысячи жильцов сидит, им Корсакова под страхом расстрела запретила из подъездов выходить!

— А почему бы вашим военным из Комитета просто не расстрелять эти чаши на подходе ракетами или теми же дронами? — спросила Ильма, стоявшая у парапета рядом с маленьким Тихоном.

— Потому что у Комитета нет тяжёлой артиллерии и танков, Ильма, — горько усмехнулся Скворцов. — Наш центральный округ в девяносто восьмом году был мирным деловым и научным ядром, все армейские склады и полигоны остались в сорока километрах за чертой купола — там, где теперь вековой лес!

У майора Воронова есть только стрелковые автоматы, полицейские броневики и полсотни лёгких коптеров.

А когда двенадцать тысяч глухих фанатиков выкатят из оврага четырёхметровые бронзовые колокола на гусеницах, Корсакова в своём Доме Совета до последней секунды будет думать, что это какие-то дикари с барабанами, пока у неё над головой не рухнет потолок!

Кир Верес всё это время молчал.

Он стоял на самом краю обрезанного мостового пролёта, там, где на сорокаметровой высоте над зелёным каньоном висела исполинская, выкрашенная в алый цвет стальная дуга главной арки Бугринского моста, от которой вниз к дорожному полотну спускались косыми перекрещивающимися лучами толстые стальные ванты.

Дул плотный утренний ветер с юга. И в этом ветре стальные канаты моста, часть которых на самом краю обрыва висела свободно над пропастью, тихо, басовито и печально гудели.

Кир положил свою левую ладонь на красную стальную коробку арки, закрыл глаза и долго слушал, как металл отзывается на ветер и на шаги рабочих.

Потом он открыл глаза и повернулся к брату Лавру:

— Назови мне точный строй ваших трёх Великих Чаш, каноник. Ты ведь сам освящал их перед походами. На каких нотах отлиты «Гнев», «Покаяние» и «Тишина»?

Брат Лавр без запинки, по въевшейся за сорок лет храмовой памяти отчеканил:

— Первая чаша, «Гнев», держит нижний устой — четыре целых и восемь десятых герца. Средняя, «Покаяние», настроена на пять целых и две десятых.

Третья, «Тишина», ведёт верхний край — пять и шесть десятых герца.

Когда три била бьют по очереди с шагом в четверть вздоха, три волны складываются на расстоянии полукилометра в единый кулак с частотой биений ровно в четыре десятых герца — в ритм медленного качания земли при землетрясении.

Глаза Кира Вереса — серые, холодные и точные глаза старшего мастера Каньона Семи Ветров — вдруг вспыхнули тем самым сухим кузнечным огнём, какой загорался в них у раскалённой Струны на дне Бездны.

— Рокотов! — резко позвал Кир, шагая к чертежу на капоте пикапа и тыкая туго сгибающимся указательным пальцем правой руки в красную дугу мостовой арки. — Какая длина пролёта у этой твоей стальной дуги над головой и сколько тонн натяжения держат вон те шестнадцать боковых вант, что оборваны на южном краю?!

Вадим Рокотов наклонился над чертежом:

— Сама коробчатая арка — триста восемьдесят метров легированной мостовой стали, уцелело двести десять метров до точки среза купола! А ванты… это же стодвадцатимиллиметровые витые пучки из высокоуглеродистой проволоки!

Каждая ванта рассчитана на разрывное усилие в тысячу двести тонн! Шестнадцать пар сейчас висят свободно у края обрыва без нижнего анкера, потому что вторая половина полотна исчезла!

— Значит, у тебя над головой висит не сломанный мост, строитель, — голос Кира зазвенел от возбуждения. — У тебя над головой стоит стальная арфа шириной в триста метров со струнами толщиной в руку, для которой вся каменная чаша этого каньона работает как кузов гигантской скрипки!

Инженер Рокотов замер с карандашом в руке, глядя на Кира, и на его сером от бессонной ночи лице вдруг медленно, секунда за секундой, начало проступать ошеломлённое понимание инженера-механика:

— Подожди… Ты хочешь… ты хочешь заанкерить шестнадцать свободных вант внизу за базальтовые уступы каньона, натянуть их гидравлическими домкратами и настроить весь пролёт арки в противофазу их осадным чашам?!

— Не просто в противофазу, Вадим! — подхватил Кир. — Низкий звук в пять герц короткой вилкой не остановишь — для длинной волны нужна длинная струна!

Если твои мостостроители за четыре часа закрепят нижние концы шестнадцати стальных вант в скальном основании быка и натянут их домкратами по моему слуху ровно в октавный обертон их трёх чаш — на девять и шесть, десять и четыре и одиннадцать и две десятых герца, — а в замковый узел самой арки мы зажмём Камертон Первого Порядка…

— …то при ударе их инфразвукового луча стальная арка моста войдёт в параметрический резонанс! — почти выкрикнул Вадим, схватившись обеими руками за голову и мгновенно просчитывая в уме сопромат конструкции. — Двести десять метров полой стальной дуги сработают как активное акустическое зеркало!

Арка поглотит энергию их пятигерцовой волны, переведёт её в натяжение канатов и с помощью вашего эталона выбросит обратно вдоль русла каньона с перевёрнутой на сто восемьдесят градусов фазой!

— Именно так, — твёрдо сказал Кир. — Их собственный удар вернётся к ним по каменному жёлобу реки, удвоенный стальной дугой твоего моста! Ну что, главный инженер, успеют твои мужики за четыре часа натянуть шестнадцать струн между небом и землёй?

Вадим Рокотов выпрямился, схватил с капота оранжевую каску и рявкнул во всю глотку вниз, где у костров на набережной стояли сотни его рабочих:

— Третий мостоотряд!! Сварщики, такелажники, верхолазы — ко мне на эстакаду бегом! Заводите оба дизельных крана и выкатывайте со склада пучковые домкраты «Паук»! Сегодня мы им покажем, как строит Сибирь!

* * *

Следующие четыре часа на обрезанном пролёте Бугринского моста превратились в небывалое, яростное сотворение чуда, в котором соединились инженерная мощь двадцать первого века и тысячелетнее искусство каньонских Настройщиков.

Четыреста рабочих мостоотряда и добровольцев из числа вчерашних беженцев Бердска работали без страха и усталости — каждый знал, что за его спиной в здании больницы и под сводами набережной сидят его собственные жёны и дети.

Два тяжёлых автокрана с ревущими дизелями опускали с сорокаметровой высоты мостового среза в каньон стальные стодвадцатимиллиметровые плети свободных вант.

Внизу, по грудь в ледяной воде ручья, бригады бурильщиков с пневматическими перфораторами, запитанными от передвижных компрессоров, вгрызались в вековой базальт береговых уступов, загоняя в скалу двухметровые клиновые анкеры.

А наверху, на головокружительной высоте красной стальной арки, куда Вадим Рокотов и Кир Верес поднялись по служебному трапу вместе с Ильмой и братом Лавром, шла ювелирная настройка гигантского инструмента.

Кир не мог сам крутить вентили гидравлических домкратов — он лежал грудью на нагретом солнцем стальном коробе арки, прижавшись левым ухом и скулой к металлу главной стяжки, и слушал, как снизу под давлением в триста атмосфер натягиваются стометровые стальные канаты.

— Третью парную струну — ещё десять атмосфер! — кричал сверху Кир, перекрывая шум ветра и гул моторов, а стоявшая рядом Ильма, глядя на его лицо, взмахом белого платка подавала сигнал крановщикам внизу. — Стоп!

Перетянули на восьмую долю тона, сталь звенит сухо! Страви пять атмосфер на обратном клапане…

Вот так! Держи клин намертво!

За стальным карантинным валом на севере, в трёхстах метрах от моста, весь проснувшийся мегаполис замер, наблюдая за тем, что творилось в «зачумлённом» Четвёртом секторе.

Люди не расходились с крыш и верхних этажей высоток.

Даже солдаты оперативного полка Комитета, стоявшие за бойницами противотаранных щитов на Красном проспекте, опустили автоматы и с недоумением переглядывались: вместо обещанных Полиной Корсаковой «обезумевших от нейро-спор мутантов» они видели, как их собственные вчерашние соседи и мостостроители в оранжевых жилетах с невероятной слаженностью строят на краю обрыва какое-то исполинское инженерное сооружение, а рядом с ними плечом к плечу работают пришельцы из внешнего мира.

В одиннадцать часов сорок минут утра ветер с южного каньона вдруг стих.

Птицы с длинными бирюзовыми хвостами, кружившие над зарослями папоротника на том берегу, разом сорвались с верхушек грабов и с тревожным криком унеслись на восток.

А ещё через десять минут из сизой дымки за излучиной Изумрудного Притока — там, где восемьсот лет назад проходило старое Бердское шоссе, а теперь вилась широкая каменная полка вдоль базальтовых скал, — показалась голова осадного войска Белого Клира.

На крышах тридцатиэтажных башен Ново-Сибирска десятки тысяч горожан ахнули в один голос: то, что выходило из дикого леса к границам их города, казалось ожившим видением из древних летописей и одновременно кошмаром постапокалиптического мира.

Впереди, мерно печатая шаг по каменистой осыпи в полном, гробовом безмолвии, шли двенадцать тысячных полков пехоты Синода в длинных, подпоясанных медными ремнями белых льняных плащах поверх стальных чешуйчатых нагрудников.

У каждого воина уши были наглухо залиты тусклыми свинцовыми бляхами, а в руках вместо огнестрельного оружия двадцать первого века они несли тяжёлые двуручные клевцы-резонаторы и круглые щиты из слоёного акустического кварца.

Ни одного горна. Ни одного барабана.

Ни одного боевого клича.

Двенадцать тысяч глухих людей двигались в такой жуткой, неестественной тишине, что слышен был только единый, мерный, сотрясающий гальку хруст двадцати четырёх тысяч кованых сапог.

А в центре построения, окружённые сотней слепых звонарей в железных наглазниках, ползли на широких гусеничных лафетах от древних карьерных экскаваторов, влекомых упряжками исполинских рогатых буйволов, три Великие Осадные Чаши.

Каждая чаша диаметром в четыре полных метра отливала на полуденном солнце матовой, вороньей чернотой бариевой бронзы.

Их вогнутые раструбы на поворотных зубчатых венцах медленно развернулись и уставились прямо вверх — на сорокаметровый бетонный срез Бугринского моста, на здание Четвёртой больницы и на стоящие позади них стеклянные громады жилых кварталов.

Перед строем чаш на белом боевом коне выехал на галечную косу в двухстах метрах от мостового быка сам тысяцкий Макарий — огромный, широкоплечий старик с квадратной седой бородой, в высоком железном шеломе, боковые пластины которого были намертво приклёпаны к свинцовым пробкам в его ушах.

Увидев наверху, на краю обрезанного моста, под сенью гигантской красной арки и натянутых стальных канатов фигуру брата Лавра в белой сутане без свинцовых печатей, Макарий поднял железную перчатку, останавливая войско, и его зычный, лишённый собственного слухового контроля, оглушительный голос раскатился по каньону:

— Изыди с камня нечестивых, бывший брат Лавр! Ты открыл уши свои для бесовского шептания земли и встал рядом с исчадиями Янтарной Гордыни, которые разбили свои стеклянные гробы! Отойди в сторону — или прах твой смешается с прахом их вавилонских башен!

Брат Лавр шагнул к самому краю бетонного обрыва.

Ветер трепал окровавленные бинты на его голове, но голос старого каноника, усиленный вогнутым сводом мостовой арки за его спиной, прозвучал над рекой чисто и грозно:

— Безумец ты, Макарий! Не бесы говорят в земле, а сам Господь вернул миру чистый голос Колыбели, который наши предки потеряли в День Диссонанса!

Выковыряй свинец из ушей своих хотя бы на один вдох — и ты услышишь, что небо больше не рвёт камень! Перед тобой живые люди и малые дети, а не демоны!

Макарий не слышал его слов — он читал лишь движение губ отступника и видел ненавистные ему натянутые стальные струны моста, похожие на гигантский музыкальный инструмент.

Лицо тысяцкого исказилось судорогой фанатичной ярости. Он выхватил из ножен широкий стальной тесак и трижды рубнул им воздух вниз, подавая знак слепым звонарям у лафетов:

— Затворить уста блудницы! Три чаши — единым боем по мосту и башням! Бей!

Внизу на галечной косе тридцать дюжих звонарей навалились на канаты трёх двухпудовых осмиевых бил, подвешенных перед центрами Великих Чаш, отвели их до отказа назад — и с коротким интервалом в четверть секунды отпустили.

БУМ-М… БУМ-М…

БУМ-М…

Звука в обычном понимании почти не было — был лишь низкий, утробный, выворачивающий внутренности вздох, от которого вода в Изумрудном Притоке перед раструбами чаш вдруг прогнулась вниз трехметровой воронкой, обнажив речное дно, а мелкая галька на берегу подпрыгнула в воздух на полметра!

Невидимый таран стоячего инфразвука на частоте пяти герц — ударная волна, способная за десять секунд обратить в груду бетонного крошева и мост, и больницу, и первые ряды тридцатиэтажных домов за карантинным валом, — со скоростью триста сорок метров в секунду понёсся вверх по каменному склону прямо в грудь Бугринского моста!

На верхнем своде красной арки Вадим Рокотов закричал, схватившись за поручень, когда от первого предвестника волны под ногами мелко задрожала десятимиллиметровая сталь.

Но Кир Верес и Ильма стояли у центрального замкового кольца арки, где в специально приваренное мостостроителями бронзовое гнездо между двумя главными тягами уже была намертво зажата круглая пята Камертона Первого Порядка.

— Ванты приняли волну! — крикнул Кир, чувствуя сквозь подошвы сапог, как шестнадцать натянутых до предела стальных канатов толщиной в руку приняли на себя чудовищный пятигерцовый толчок снизу и запели ровно на октаву выше, сжимая стальную дугу арки, как тетива сжимает лук! — Ильма — первая платиновая и пятая золотая на полный разворот фазы!

Встречаем на третьем качке арки! Раз… два…

БЕЙ!

Ильма двумя руками — вложив в замах всю силу своих лесных предков и своего прапрадеда Артёма Строителя — ударила тяжелым стальным ключом Вадима Рокотова прямо по перекрестью Камертона Первого Порядка!

И трёхсотметровая стальная дуга Бугринского моста ответила.

Это не был тихий щелчок ультразвука, как ночью против дронов.

Вся колоссальная масса двухсот десяти метров легированной коробчатой арки и шестнадцати натянутых между небом и базальтом стальных вант, управляемая эталоном Павла Снегирёва, вдруг сработала как единая Гигантская Эолова Арфа!

Натянутые канаты моста поймали летящий снизу пятигерцовый инфразвуковой таран трёх осадных чаш в самой верхней точке его сжатия, перевернули фазу волны ровно на сто восемьдесят градусов — и с гулким, подобным раскату весеннего грома, торжествующим пением миллиона стальных нитей швырнули эту мощь обратно вниз, в каньон, сложив её с собственным чистым обертоном моста!

Две волны — чёрная разрушительная волна Синода и светлая, сфокусированная стальной аркой обратная волна моста — столкнулись ровно посередине каньона.

Для стоявших на мосту, в больнице и на крышах высоток Ново-Сибирска людей смертоносный инфразвук исчез мгновенно — в точке моста сумма двух противофазных волн обратилась в полный, безопасный ноль!

Ни одно стекло в окнах Четвёртой подстанции даже не звякнуло!

А вот внизу, на галечной косе, куда пришёлся сфокусированный раструбом каньона обратный акустический удар удвоенной амплитуды, произошло невообразимое:

Высокий, чистый гармонический обертон стальных вант моста ударил точно в собственную частоту хрупкого кристаллического свинца в ушах осадного войска!

По рядам двенадцати тысяч пехотинцев Белого Клира прокатилась волна сухого, мелкого треска — словно по замёрзшему озеру пробежала трещина: свинцовые «Печати Тишины», которые фанатики носили десятилетиями, от резонансного сжатия раскрошились в мелкую серую крупу и высыпались из их ушей на камни!

А следом основной, перевёрнутый аркой моста пятигерцовый кулак ударил прямо в раструбы трёх Великих Осадных Чаш, которые ещё продолжали вибрировать от первого боя.

Средняя четырёхметровая чаша — «Покаяние» — не выдержала двойного встречного резонанса: четырёхтонное литьё из чёрной бариевой бронзы с оглушительным, слышным за двадцать километров колокольным стоном лопнуло сверху донизу пополам, сорвалось с зубчатого венца и рухнуло в воду Притока, обдав паром передние ряды!

Двенадцать тысяч воинов Железного Синода, в одно мгновение лишённые и своего главного оружия, и своей многолетней искусственной глухоты, повалились на колени на мокрую гальку, зажимая ладонями внезапно открывшиеся уши, в которые впервые за всю их жизнь ворвался оглушительный, живой, многоголосый мир: шум речного переката, крик птиц в небе, шелест листвы и великое, чистое, басовитое пение стальной арки моста над их головами!

И тогда наверху — там, за стальным карантинным валом на Красном проспекте и на крышах тридцатиэтажных высоток Ново-Сибирска, — три миллиона горожан, которые только что своими глазами увидели, как горстка «зачумлённых» мостостроителей и пришельцев из леса без единого выстрела, одной лишь песней натянутых стальных канатов спасла их дома от неминуемого обрушения, перестали бояться.

Сотни мужчин во дворах за карантинной стеной бросились к стоящим на приколе тяжёлым строительным бульдозерам и самосвалам, заводя моторы и направляя стальные отвалы прямо на противотаранные щиты Полины Корсаковой — чтобы пробить стену изнутри и выйти навстречу тем, кто защитил их город.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Трещина в сургуче

Эхо от лопнувшей четырёхметровой бронзовой чаши ещё катилось по базальтовым щелям Изумрудного Притока, распугивая птиц на десять километров вниз по течению, а наверху, на красной стальной арке Бугринского моста, всё ещё басовито и грозно гудели шестнадцать натянутых вант.

Кир Верес медленно разжал одеревеневшие пальцы правой руки в берестяном лубке, отпуская рукоять зажатого в замковом гнезде Камертона Первого Порядка, и посмотрел вниз, с сорокаметровой высоты мостового среза на галечную косу.

Там, внизу, в клубах белого пара, поднявшегося от рухнувшей в реку раскалённой от резонанса средней чаши «Покаяние», двенадцатитысячное войско Железного Синода больше не стояло монолитным белым строем.

Тысячи закованных в чешуйчатую сталь пехотинцев сидели на камнях, стояли на коленях у самой воды или шатались, как пьяные, прижимая ладони к вискам.

Люди, которым в четырнадцать лет на обряде посвящения заливали слуховые проходы глухим составом, обрекая на пожизненное существование внутри собственного черепа, впервые за десятки лет оказались выброшены в ревущий, поющий, оглушительный мир живых звуков.

Молодой воин в первом ряду у воды снял железный наголовник, зачерпнул пригоршней речную воду и с изумлением, почти с ужасом смотрел на собственные пальцы — потому что он впервые в жизни слышал, как звенит и плещется падающая с его ладони струя!

Другой, седоусый десятник со шрамом через бровь, замер, запрокинув голову к верхушке старого граба у мостового быка, где в листве тревожно перекликались две лесные сойки, — и по его грубым, обветренным щекам катились крупные слёзы.

Только один человек внизу не плакал и не слушал птиц.

Тысяцкий Макарий, удержавшийся в седле своего вздыбленного белого коня, яростно тряс седой головой в высоком железном шеломе.

Из-под боковых стальных нащёчников шлема по его квадратной бороде текли две тонкие струйки крови: его собственные многослойные пробки, намертво скреплённые с клёпками шелома, при ударе мостовой арфы треснули внутри слуховых проходов, оцарапав кожу осколками.

— Наваждение!! — страшно, не соизмеряя силы собственного голоса, который теперь громом бил в его собственные открывшиеся перепонки, заорал Макарий, рубя тесаком воздух в сторону двух уцелевших крайних чаш — «Гнева» и «Тишины». — Бесовская прелесть в воздухе!

Зажмите уши ладонями, верные! Звонари — к левой и правой чаше!

Рубите канаты у лопнувшей и бейте вдвоём!

Но слепые звонари в железных наглазниках у лафетов не шевельнулись: оглушённые близким взрывом средней бронзовой громады, они лежали на гусеничных полках, не понимая, откуда доносится крик командира.

— Надо спускаться к ним прямо сейчас, пока старик не заставил их взяться за клевцы! — брат Лавр на мосту ухватился за поручень строительной люльки, глядя на Кира. — Сейчас их души открыты, как распаханная земля после грозы!

Если мы заговорим с ними прежде, чем Макарий опомнится, — сегодня вечером не прольётся ни одной капли крови!

— Один ты к его тесаку не спустишься, каноник, — ответил Кир Верес, вынимая Камертон Первого Порядка из бронзового гнезда арки, убирая его в нагрудный чехол и переглядываясь с Ильмой и доктором Скворцовым. — Рокотов, опускай люльку краном на косу! Пойдём вчетвером.

Тяжёлая стрела дизельного автокрана на краю обрезанного моста плавно повернулась, и стальная строительная клеть, в которой стояли Кир, Ильма, врач Скворцов в своём синем больничном кителе и брат Лавр в изорванной белой сутане, на стальном тросе опустилась прямо на мокрую гальку в двадцати шагах перед белым конём тысяцкого Макария.

Доктор Илья Скворцов, шагнув через откинутый бортик люльки на берег, невольно посмотрел под ноги и поднял с гальки крупный, с лесной орех величиной, серовато-бурый осколок, выпавший из уха стоявшего рядом на коленях молодого пехотинца Синода.

Врач повертел осколок в пальцах, попробовал ногтем крошащийся край и с профессиональным пониманием кивнул Киру:

— Теперь понятно, отчего они у них все разом лопнули от вашего верхнего звона, Кир.

В каньонах их по старинке зовут «свинцовыми пробками», вот я сверху и думал: как же им расплавленный свинец в живое ухо лили, ведь при трёхстах градусах височная кость сварится мгновенно, да и мягкий свинец от звука не крошится!

А это вовсе не литой металл. Это холодный свинцово-силикатный цемент — порошок свинцового глёта и сурика, замешанный на жидком кварцевом стекле, вроде нашего старого стоматологического фосфата.

Свинцовой пыли в нём восемьдесят процентов для тяжести и глухоты, но сама связка стеклянная, колкая, как перекалённый каменный сургуч.

Твои стальные канаты наверху дали высокочастотную гармонику точно в резонанс кварцевой связки — и этот сургуч в ушах рассыпался в крошку, как зубной камень под ультразвуковым скалером!

Молодой пехотинец на коленях, из уха которого выпала эта серая цементная пробка, поднял на Скворцова расширенные, полные детского потрясения глаза.

— Ты… ты говоришь по-нашему… — прошептал парень, глядя на синий китель врача и на стоящих за ним на сорокаметровой высоте моста строителей в оранжевых жилетах. — А тысяцкий Макарий сказал нам в походе, что из жёлтых гробов вышли безъязыкие демоны, которые ревут звериным рыком и жрут человеческую плоть…

— Этот человек всю ночь поил чистой водой обожжённых детей, парень, — громко, на весь берег произнёс брат Лавр, выходя вперёд и поднимая свой ореховый посох перед лицом тысяцкого Макария. — Сними шелом свой, Макарий! Послушай, что поёт под твоими ногами!

Тысяцкий Макарий с побелевшим от ярости лицом дал шпоры коню, намереваясь стоптать отступника копытами и достать тесаком до его непокрытой седой головы:

— Молчи, Иуда в белой рясе!! Восемьсот лет отцы наши хранили Тишину, чтобы земля не раскололась вновь от гордыни человеческой!

— Земля больше не расколется, Макарий! — Кир Верес шагнул наперерез коню и спокойным, властным движением левой руки перехватил храпящего жеребца под уздцы у самого трензеля, осадив его на задние ноги. — Мы были вчера на вершине Третьего Столпа и на самом дне высохшего моря!

Небесное Кольцо сварено намертво, можешь сам поднять глаза и посмотреть на полдень! А тот гул, которого вы боялись восемь веков и от которого прятались за свинцовым сургучом в ушах, ушёл в землю и стал чистым пульсом Колыбели!

Макарий занёс было тяжёлый тесак над головой Кира, но рядом со следопытом встала Ильма.

Девушка не доставала оружия.

Она просто опустилась на одно колено у кромки воды, положила обе ладони на мокрые валуны Изумрудного Притока и запела — без слов, одним чистым, грудным лесным голосом Слушательницы, подхватывая и выводя в слышимый человеческим ухом диапазон ту самую великую, тёплую волну семи и восьмидесяти трёх сотых удара в секунду, которая текла сквозь базальтовое ложе реки.

И двенадцать тысяч вчерашних глухих фанатиков на обоих берегах каньона замерли.

Они никогда в жизни не слышали женского пения. В монастырях Белого Клира всякая музыка почиталась смертным грехом старого мира, вызвавшим Великий Диссонанс.

Но голос девушки у воды не разрушал камень и не будил чужих кошмаров — он ложился на их воспалённые, кровоточащие после раскрошившегося цемента уши, как прохладный подорожник на ожог.

Макарий оглянулся через плечо на свои полки:

— Копья к бою!.. Первая тысяча — за мной на приступ!..

Ни один человек из двенадцати тысяч не поднял клевца.

Седоусый десятник в первом ряду медленно разжал пальцы, и его тяжёлый двуручный молот-резонатор с глухим стуком ушёл рукоятью в мокрый песок.

За ним второй, десятый, сотый воин начали бросать на гальку белые кварцевые щиты и боевые клевцы.

Грозное осадное войско Синода, шедшее стирать с лица земли «твердыню Гордыни», таяло под утренним солнцем, превращаясь в двенадцать тысяч уставших, обманутых крестьян и каменотёсов, которые впервые за восемь веков услышали, что мир вокруг них больше не враг.

Тысяцкий Макарий посмотрел на брошенное оружие, потом на сияющую в зените безупречную серебряную дугу сваренного Кольца — и его рука в железной перчатке бессильно опустилась вдоль седла.

Старый полководец выронил тесак на камни, закрыл лицо обеими ладонями и глухо, страшно зарыдал, уткнувшись лбом в гриву коня.

И в эту самую минуту сверху — с севера, из-за бетонного среза Бугринского моста и крыш Четвёртой больницы, — донёсся грохот совсем другого боя.

Там, на границе Четвёртого сектора Ново-Сибирска, четыре тяжёлых карьерных бульдозера «Четра» и колонна гружённых бетонными блоками самосвалов, за рулём которых сидели водители и механики центральных районов города, с полным газом пошли на таран двухметровых стальных карантинных щитов Полины Корсаковой!

* * *

Майор оперативного полка Воронов стоял на броне командирского «Тигра» посреди Красного проспекта, в двадцати метрах позади центрального противотаранного щита.

В его наушнике спецсвязи, перекрывая рёв дизелей приближающихся бульдозеров и гул стотысячной толпы горожан, заполнившей проспект от площади Свердлова до самой набережной, захлёбывался от бешенства голос Полины Корсаковой из подземного бункера Дома Совета:

— Воронов, почему молчат крупнокалиберные пулемёты?! Я вижу по верхним камерам, что они сейчас сорвут гидравлику третьего и четвёртого щитов!

Они видели с крыш этот цирк на мосту и потеряли страх! Немедленно открой огонь на поражение по кабинам бульдозеров и дай залп газом «Сирень» по первым рядам толпы!

Если эта масса сейчас соединится со Скворцовым и дикарями из каньона — к вечеру от нашей власти не останется мокрого места! Стреляй, майор, это приказ Председателя!

Майор Воронов медленно опустил бинокль от глаз.

Он не был ни философом, ни праведником. Он был кадровым офицером внутренней стражи две тысячи девяносто восьмого года, привыкшим выполнять приказы по уставу.

Вчера вечером, когда Корсакова сказала ему, что за чертой города — выжженная пустыня и ядовитые споры, а для спасения трёх миллионов людей в каменном мешке нужна железная уздечка «Сорока Дней», он поверил ей без колебаний.

Но пятнадцать минут назад он стоял на крыше броневика с биноклем и собственными глазами видел всё, что произошло на Бугринском мосту.

Он видел, как из южного леса вышло двенадцатитысячное войско в средневековых латах с четырёхметровыми инфразвуковыми орудиями, против которых его автоматы и полицейские «Тигры» были детскими игрушками.

И он видел, как «заражённый безумием» инженер Рокотов вместе с каньонским мастером Киром Вересом за четыре часа превратили оборванную арку моста в гигантский щит, который одним гулким ударом спас тридцатиэтажные кварталы города от обрушения.

А в первом ряду стотысячной толпы, которая сейчас шла за бульдозерами по Красному проспекту к его щитам, без оружия, держа за руки детей и подняв над головами пустые пластиковые бутылки для речной воды, шла его собственная старшая сестра с мужем и двумя племянниками из Заельцовского района, у которых сегодня утром в высотке кончилась последняя капля воды.

Корсакова в бункере приказывала ему расстрелять из крупнокалиберных пулемётов собственную сестру и тех людей, которые только что спасли им всем жизнь, — просто ради того, чтобы сохранить её выдуманный «Счётчик Сорока Дней».

Воронов взялся пальцами за провод гарнитуры у виска, нажал тангенту обратной связи и спокойно, отчётливо сказал в микрофон:

— Полина Сергеевна, докладывает майор Воронов. Боекомплект полка израсходован на учебные цели. Карантин снят за отсутствием эпидемии. А воду вы сегодня вечером будете набирать сами — ведром из Оби.

Он с треском выдернул штекер гарнитуры из разъёма рации, швырнул наушник под ноги на броню и, поднявшись во весь рост на крыше «Тигра», крикнул в мегафон своим двумстам автоматчикам у щитов:

— Оперативный полк — оружие на предохранитель и за спину! Техникам — сбросить давление в золотниках! Открыть ворота народу!

Солдаты у щитов — двадцатилетние парни, которые сами со вчерашнего вечера сидели на сухом пайке и с ужасом ждали приказа стрелять в своих матерей и невест, — с радостным криком бросились к гидравлическим распределителям у тротуаров и повернули аварийные вентили сброса масла.

Двухметровые стальные противотаранные щиты поперёк Красного проспекта и боковых улиц не пришлось даже ломать отвалами бульдозеров: с протяжным шипением стравливаемого масла бронированные плиты плавно ушли вниз, вровень с асфальтом!

И плотина рухнула.

Сто тысяч человек из центральных кварталов Ново-Сибирска с криками ликования, со слезами, с вёдрами, канистрами и флягами в руках хлынули через опущенные щиты на примостовую площадь — обнимая чумазых от солярки и каменной пыли мостостроителей Вадима Рокотова, качая на руках смущённых солдат Воронова и устремляясь по специально наведённым такелажниками деревянным сходням вниз, в зелёный каньон, к широкому, чистому, поющему в солнечных лучах Изумрудному Притоку!

А там, внизу, на широкой галечной косе у воды, происходило то, чего эта земля не видела со дня Великого Диссонанса.

Люди двадцать первого века в джинсах, осенних куртках и деловых пальто спускались к воде бок о бок с бывшими воинами Белого Клира в белых плащах и стальных нагрудниках.

Женщины из Ново-Сибирска, среди которых была Лена Рокотова с маленькой Дашей и медсёстры Четвёртой больницы с бинтами и перекисью в руках, без всякого страха подходили к сидящим на камнях вчерашним глухим пехотинцам Синода, промывали их оцарапанные осколками сургуча уши чистой водой и делились с ними последними сухарями из городских запасов, а суровые бородатые ратники Макария помогали горожанам и старикам наполнять вёдра на быстрине и вытаскивать их на крутой берег!

Кир Верес поднялся обратно на верхний ярус моста вместе с Ильмой, Тихоном, Скворцовым и братом Лавром.

Отсюда, с сорокаметровой высоты эстакады, открывалась захватывающая дух картина: искусственная граница между эпохами, которую вчера пытались огородить колючей проволокой и страхом, исчезла.

Тысячи людей из прошлого и настоящего мешались на берегах Притока в один живой, шумный человеческий поток.

К ним по мосту, расталкивая радостную толпу, быстрым военным шагом подошёл майор Воронов в расстёгнутом чёрном бронежилете и без шлема, ведя за собой двух инженеров связи из своего штабного броневика.

— Доктор Скворцов…

Вадим Николаевич… и вы, мастер Кир, — Воронов остановился перед ними и по-военному приложил руку к виску, глядя прямо в спокойные серые глаза человека со шрамом через скулу. — Оперативный полк перешёл на сторону народа.

Половина членов Чрезвычайного Комитета и старый мэр только что бежали из Дома Совета через северный тоннель и сдались нашим патрулям на площади Ленина. Но в самом Доме Совета ситуация критическая.

— Корсакова? — коротко спросил доктор Скворцов.

— Корсакова и с ней тридцать человек её личной службы безопасности заперлись на шестом подземном горизонте под Домом Совета — в Бункере Жизнеобеспечения и Госрезерва, — жёстко доложил майор. — Вы понимаете, что там находится, Вадим Николаевич?

Там не только подземный ториевый реактор, который даёт энергию водопроводным насосам и больницам центра.

Там лежат криогенные склады стратегического продовольственного резерва Сибирского округа — сто двадцать тысяч тонн замороженного зерна, крупы, масла, детского питания и медикаментов!

Это единственная еда, на которой наши три миллиона человек смогут продержаться до первой весны, пока мы не распашем поля в степи!

— И что она требует? — нахмурился Вадим Рокотов.

— Две минуты назад она вышла по закрытому кабелю на наш штабной терминал, — Воронов кивнул связисту, и тот развернул перед Киром и Скворцовым защищённый планшет. — У неё сдали тормоза.

Когда она увидела по камерам, что полк открыл карантин, а её голограммы на площадях отключили, она привела в боевую готовность систему аварийного тушения крио-хранилищ.

Она заявила: если к шестнадцати часам дня толпа не вернётся в свои кварталы и не выдаст ей зачинщиков бунта — Скворцова, Рокотова и «лесных диверсантов» с их древним инструментом, — она откроет золотники жидкого аммиака и термитные шашки в вентиляционных стволах Госрезерва!

Все сто двадцать тысяч тонн продовольствия сгорят и будут отравлены аммиаком за десять минут, а ториевый реактор она переведёт в режим глухого шлакования!

Врач Илья Скворцов побледнел:

— Психология загнанного в угол диктатора… Если она не может пасти это стадо сама — она обречёт три миллиона человек на голодную смерть через две недели, чтобы доказать, что без неё город погиб! Вадим, мы можем пробить двери шестого бункера взрывчаткой или резаками?

— Шестой спецгоризонт строили в семидесятых годах на случай прямого ядерного удара, Илья, — мрачно ответил главный инженер Рокотов. — Там три метра армированного корундового бетона и плавающие стальные гермодвери на резиновых демпферах.

Даже Камертоном Кира через поверхность их не возьмёшь — бункер висит в гранитной капсуле на пружинных подвесах, звук с улицы туда просто не проходит!

Все замолчали, глядя в сторону возвышающегося в трёх километрах к северу монументального серого купола Дома Совета.

До шестнадцати часов оставалось ровно три часа.

И вдруг десятилетний Тихон, который стоял у самого южного парапета моста и смотрел через старый полевой бинокль Рокотова вниз по течению Изумрудного Притока — туда, где на востоке река выходила из базальтовых ворот каньона в сторону широкой береговой террасы и Третьего Столпа, — звонко закричал, дёргая Кира за рукав плаща:

— Кир! Ильма! Посмотрите туда, на восточную дорогу за рекой! Там из тумана наши идут! И железные жуки с ними!

Кир Верес шагнул к парапету, взял бинокль у брата, приложил к глазам — и на его обветренном лице впервые за этот долгий день появилась широкая, светлая улыбка.

Там, в пяти километрах на востоке, по старому каменному тракту вдоль берега Притока со стороны Третьего Космического Столпа и устья береговых шахт двигались к проснувшемуся городу две огромные колонны.

В первой колонне, над которой развевались синие знамёна освобождённого Нижнего Обода Башни, шли тысячи рабочих Третьего Столпа во главе со старым водогоном Лукой, его братом-диспетчером Дорофеем и маслёнщиком Савелием, которые везли на грузовых платформах со складов Зенита тонны семенного риса, бобов и солнечные энергоячейки!

А рядом с ними, сверкая на солнце мокрыми титановыми панцирями, ползли со стороны берегового шлюза Сумрачной Бездны три тяжёлых рудничных шнекохода «Черепаха», на передней броне которых стоял в круглом медном шлеме со светофильтрами сам старый кузнец Мастер Корней, опираясь на свой пудовый молот, и рулевой Хейн!

А следом за их машинами по скальному карнизу, послушные командному свистку донных мастеров, перебирали двенадцатью стальными лапами три десятка взятых со Столпа автономных ремонтных машин Павла Снегирёва — ткачей-сварщиков с плазменными горелками и ультразвуковыми резцами на пьезо-ядрах!

— Ты сказал, бетон у вашей Корсаковой на пружинах висит и с улицы звук не берёт, строитель? — Кир опустил бинокль и повернулся к Вадиму Рокотову и майору Воронову. — С улицы мы к ней стучаться и не будем.

К нам со дна моря пришёл кузнец Корней на подземных проходческих машинах и привёл каменщиков Павла Снегирёва, для которых три метра твоего корундового бетона — как тёплое масло для ножа!

Веди нас к схеме подземных коммуникаций Дома Совета, Вадим. Через два часа мы постучимся к вашей начальнице прямо снизу, из-под пола её собственной кладовой!


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Шестой горизонт

Когда три рудничных шнекохода «Черепаха», лязгая спиральными титановыми валами по гранитной брусчатке, поднялись из каньона на примостовую площадь Ново-Сибирска, толпа горожан двадцать первого века расступилась в почтительном безмолвии.

Машины со дна бывшего океана выглядели пришельцами с другой планеты: покрытые белой кристаллической солью Бездны и бурым базальтовым шлаком, с узкими кварцевыми бойницами и клепаными бортами, рассчитанными на давление в пятьсот атмосфер.

Откинулся верхний люк головного шнекохода, и на броню вышел Мастер Корней.

Старый кузнец Глубинников не снял своего тяжёлого медного шлема с тёмными слюдяными очками — после пятидесяти лет жизни во тьме у Чёрных Курильщиков прямое полуденное солнце Среднего Яруса резало ему глаза даже сквозь двойной фильтр.

А разрежённый втрое по сравнению с морским дном воздух заставлял его широкую грудь под кожаным фартуком вздыматься часто и глубоко, как кузнечные мехи.

Но когда он увидел идущих к нему через площадь Кира Вереса, Ильму и живого, улыбающегося десятилетнего Тихона, старик снял с головы шлем и, жмурясь от яркого неба, сгрёб всех троих в свои медвежьи объятия.

— Выдюжили, стало быть, верхотурские! — прогудел Корней своим густым, рокочущим басом, от которого у стоявшего рядом майора Воронова звякнули пряжки на разгрузке. — А у нас на дне позавчера в полдень как пошла по Струне Снегирёва чистая волна сверху — вся серная муть над Куполом Рокота за три часа в осадку выпала!

Хейн у ворот Столпа дождался, пока сверху работяги водогонные спустились да сказали, что вы им небо отперли, — ну, мы три машины снарядили, три десятка пауков железных по хозяйскому коду Снегирёва с собой позвали и по старой штольне наверх, на выручку!

— Вовремя ты поднялся, Мастер Корней, — крепко пожав левой рукой широкую, как лопата, мозолистую ладонь кузнеца, сказал Кир и указал на возвышающийся в глубине проспекта серый купол Дома Совета. — Тут у местных людей под тем домом три миллиона душ от одной безумной бабы зависят: сидит в подземном каменном мешке на шестом этаже под землёй и грозит через два часа сжечь весь городской хлеб и отравить аммиаком склады.

Вадим Рокотов развернул прямо на покатом титановом капоте «Черепахи» синьку подземных горизонтов правительственного квартала:

— Смотрите сюда, мастер. Сверху к шестому спецгоризонту ведут только две шахты лифтов, и обе сейчас перекрыты трёхметровыми броневыми пробками.

Но ровно на двенадцать метров ниже днища их бункера, на глубине семидесяти метров в коренном граните, проходит недостроенный в девяносто седьмом году перегонный тоннель второй ветки метрополитена — от станции «Октябрьская» прямо под фундамент Дома Совета!

Туда можно спустить ваш шнекоход через наклонный ствол метростроя в двух кварталах отсюда.

Но между сводом тоннеля метро и бетонным днищем продовольственного бункера — двенадцать метров монолитного серого гранита и три метра корундовой плиты на стальных пружинах!

Если бурить взрывом или обычным щитом — датчики сейсмики на пульте у Корсаковой сработают на первой же минуте, и она успеет повернуть ключ аммиачных клапанов!

Мастер Корней наклонился над чертежом, поскрёб пятернёй седую бороду и усмехнулся в усы:

— Кабы мы камень динамитом рвали, строитель, нас бы на дне морском ещё в первый год водой раздавило. Зачем его рвать, коли его распеть можно?

У вас тут три десятка ткачей Павла Снегирёва стоят, а у Кира с девкой — Первичный Камертон в чехле!

Мы подведём «Черепаху» по твоему тоннелю метро прямо под самое брюхо её погреба, упрём акустический бур в потолок для затравки, а ткачи за полчаса без единого стука переведут двенадцать метров гранита и её корундовый пол в мягкую клейтронную пудру!

Она у себя за столом даже не услышит, как под её стулом пол растает!

* * *

В пятнадцать часов сорок две минуты на шестом подземном спецгоризонте Дома Совета стояла мёртвая, кондиционированная тишина.

Полина Корсакова сидела в кожаном кресле перед главным пультом управления Госрезервом.

Она была одна в центральном зале — тридцать бойцов её личной охраны с автоматами стояли за внешними гермодверями в первом тамбуре, слушая гробовую тишину заблокированных лифтовых шахт.

На большом экране перед Полиной больше не было камер с примостовой площади и Красного проспекта — внешние кабели были обрублены людьми Воронова час назад.

Светились только внутренние зелёные диаграммы шестнадцати гигантских криогенных залов Госрезерва за бронированной стеклянной перегородкой справа, где в морозном тумане при температуре минус двадцать градусов возвышались бесконечные двенадцатиметровые стеллажи с контейнерами пшеницы, риса, сублимированного молока, белковых брикетов и инсулина.

А прямо под правой ладонью Корсаковой, под откинутым предохранительным колпачком из жёлтого оргстекла, горела красная клавиша аварийной дегазации и пиротехнического выжигания хранилищ.

До назначенного ею срока — шестнадцати часов ноль-ноль минут — оставалось восемнадцать минут.

Полина смотрела на бегущие секунды хронометра, и её бледное, безупречно ухоженное лицо было неподвижно, как гипсовая маска.

Всю свою жизнь она изучала законы управления человеческими массами и свято верила в одну аксиому: толпа — это глина, которая держит форму только тогда, когда её сжимает в кулаке страх.

Если три миллиона человек наверху осмелились выйти из-под её руки, если они поверили нищему врачу, сумасшедшему инженеру и дикарям из леса — значит, этот город сам подписал себе приговор.

Без ста двадцати тысяч тонн продовольствия Госрезерва и без тепла ториевого реактора они приползут к дверям Дома Совета через десять дней, вымаливая хотя бы горсть муки, — и тогда она откроет только один уцелевший малый склад и продиктует им новые, куда более жёсткие условия.

Часы на пульте показали 15:48.

Полина подняла со стола тонкий фарфоровый стакан с водой, чтобы смочить пересохшие губы, — и вдруг заметила странную вещь.

Вода в стакане не дрожала, как дрожит жидкость при работе бура или приближении шагов.

Наоборот: мелкая рябь от вентилятора кондиционера на поверхности воды вдруг исчезла вовсе, а сама вода в стакане пошла крошечными, идеально ровными шестигранными сотами, словно замёрзла при комнатной температуре.

Сейсмодатчики на пульте молчали — ни одной красной вспышки, ни одного децибела ударного шума.

Но снизу, из-под толстых резиновых ковриков пола, прямо сквозь трехметровую плиту армированного корундового бетона и двенадцать метров материкового гранита под ней, в зал вошёл неслышный ухом, мягкий, всепроникающий аккорд — 7,83 герца в переплетении с ультразвуковой частотой расцепки молекулярных связей.

Полина Корсакова вскочила с кресла, уронив стакан, и уставилась себе под ноги.

В десяти шагах перед её пультом, прямо посреди центрального зала бункера, серая корундовая плита пола толщиной в три метра вдруг потеряла цвет, превратившись в матовое серебристое зеркало.

Ни треска, ни пыли, ни взрыва не последовало — просто твёрдый как алмаз бетон под действием тридцати ультразвуковых излучателей ткачей-сварщиков и Камертона Первого Порядка за тридцать секунд обратился в невесомый серебристый туман программируемой пыли и плавно разошёлся в стороны круглой воронкой диаметром в четыре метра!

И из этой открывшейся в полу аккуратной шахты, на поднятой гидравлическим домкратом грузовой платформе шнекохода «Черепаха», прямо в зал секретного правительственного бункера поднялись пятеро:

Кир Верес с обнажённым чёрно-перламутровым эталоном в руке, Ильма, главный инженер Вадим Рокотов, доктор Илья Скворцов и майор Воронов с табельным пистолетом наготове.

А по краям шахты, бесшумно перебирая стальными суставчатыми лапами, веером выстроились двенадцать воронёных ткачей-сварщиков, нацелив свои синие плазменные сопла на двери караульного тамбура.

— Не двигаться, Полина Сергеевна! — резко скомандовал майор Воронов, беря на прицел фигуру у пульта. — Руку от красной клавиши — на стол!

Но Полина Корсакова уже не слышала голоса разума: крушение последней твердыни её всемогущества взорвало в её сознании предохранители.

С искажённым от ненависти лицом она всей тяжестью тела бросилась грудью на консоль, ударив обеими ладонями по красной клавише аварийного подрыва аммиачных магистралей и термитных шашек!

Клавиша ушла вниз до упора.

На главном экране бункера вспыхнуло багровое табло: «ПУСК СИСТЕМЫ ЛИКВИДАЦИИ ГОСРЕЗЕРВА. ОТКРЫТИЕ АММИАЧНЫХ ЗОЛОТНИКОВ ЧЕРЕЗ 10 СЕКУНД».

— Наслаждайтесь своей свободой в голодной могиле, выродки!! — торжествующе выкрикнула Корсакова, отступая к бронированному стеклу крио-складов, за которым под потолком шестнадцати залов уже замигали красные лампы запалов термитных кассет. — Через десять секунд сто двадцать тысяч тонн вашей еды превратятся в отравленный шлак!

Ни один компьютер не отменит этот код без моего личного ключа!

— Нам и не нужен твой компьютер, — спокойно сказал Кир Верес.

Он даже не посмотрел на бегущие цифры обратного отсчёта на экране.

За две секунды он шагнул к стальной колонне в углу пульта, внутри которой проходил главный жгут медных управляющих кабелей, соединяющих консоль с пиропатронами и электромагнитными клапанами складов.

— Ильма — третья платиновая на короткий импульс ЭМИ! Жги проводку до золотников!

Ильма ударила бериллиевым камертоном по левому зубцу Первичного Эталона, прижатого Киром прямо к стальному кожуху кабельного канала.

По медным жилам внутри стены пробежала короткая, беззвучная волна высокочастотного скин-резонанса: за три секунды до срабатывания запалов все триста микросхем исполнительных реле на аммиачных задвижках и термитных шашках в шестнадцати залах Госрезерва одновременно выгорели изнутри от наведённого вихревого тока, оставив массивные стальные клапаны намертво запертыми в исходном положении!

На экране консоли багровое табло мигнуло и сменилось зелёной строкой: «ОБРЫВ ЦЕПИ ИСПОЛНИТЕЛЬНЫХ УСТРОЙСТВ. ХРАНИЛИЩА В ШТАТНОМ КРИО-РЕЖИМЕ».

А два ткача-сварщика, скользнув по полу к дверям караульного тамбура, откуда пытались выбить заклинившую створку охранники Корсаковой, двумя росчерками ультразвуковых сопел заварили замок тамбура в сплошной металлический монолит.

Полина Корсакова опустилась в своё кожаное кресло перед погасшим пультом. Её руки, только что вершившие судьбы миллионов, бессильно повисли вдоль подлокотников.

Доктор Илья Скворцов подошёл к столу, спокойно закрыл жёлтый пластиковый колпачок над бесполезной теперь красной кнопкой и посмотрел сверху вниз на женщину, которая сутки назад ставила весь город на колени:

— Карантин окончен, Полина Сергеевна. И сорок дней тоже кончились. Воронов отведёт вас наверх, на дневной свет. Посмотрите в глаза тем людям на площади, которых вы так боялись выпустить из темноты.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Голоса за горизонтом

Прошло семь дней с того полудня, как стальная арка Бугринского моста отразила удар осадных чаш, а подземелья Дома Совета открыли свои склады проснувшемуся городу.

На восьмое утро над долиной Изумрудного Притока и белыми кварталами Ново-Сибирска стояло высокое, безоблачное небо золотого сибирского лета, подаренного этой земле сместившейся восемь веков назад осью планеты.

Город больше не напоминал осаждённую крепость.

Спирали колючей проволоки и противотаранные щиты исчезли с площадей.

Вдоль берегов Притока и на месте бывшего среза Бугринского моста гудели десятки дизельных насосных станций, смонтированных бригадами Вадима Рокотова и водогонами старого Луки со Столпа: чистая речная вода шла под давлением по восстановленным магистралям во все районы мегаполиса.

На окраинах, там, где ещё неделю назад кончался асфальт 2098 года и начиналась дикая чаща, тысячи горожан вместе с оставшимися в долине бывшими ратниками Белого Клира и мастерами каньонов корчевали бурелом, ставили лесопилки и поднимали целину под озимые посевы семенного риса и бобов, привезённых из оранжерей Зенита.

А сам обрезанный пролёт Бугринского моста превратился в главную стройку нового мира: сорок автономных ткачей-сварщиков Павла Снегирёва под руководством Вадима Рокотова и Мастера Корнея прямо на воздухе «выпевали» из базальтового щебня и клейтронной пыли недостающую стосемидесятиметровую половину моста, соединяя город двадцать первого века с южным берегом двадцать девятого столетия.

Но самые важные события этого утра происходили не на мосту, а на вершине самого высокого здания города — на открытой смотровой площадке тридцатиэтажной башни Центра Дальней Связи на площади Ленина.

Здесь, вокруг восстановленной инженерами старой тропосферной антенны, подключённой напрямую к мощной солнечной шине Третьего Космического Столпа, собрался новый Совет Долины: доктор Илья Скворцов, избранный горожанами главой гражданской управы, главный инженер Вадим Рокотов, майор Воронов, старый кузнец Глубинников Мастер Корней, каноник Лавр и трое тех, с кого началось это пробуждение, — Кир Верес, Ильма и десятилетний Тихон.

Правая рука Кира уже обходилась без берестяного лубка — на запястье и пальцах остались белые, стянутые рубцы, и безымянный палец с мизинцем не разгибались до конца, но в левой руке он крепко держал свой старый бериллиевый камертон, а за спиной у Ильмы в кожаном чехле покоился Камертон Первого Порядка.

— Внимание, даю полное питание на передающий контур! — старший радист оперативного полка повернул рукоять реостата на полевом пульте, соединённом с зеркалом антенны на крыше. — После того как позавчера окончательно рассеялся электромагнитный смог от сваренного Орбитального Кольца, тропосфера чиста на двенадцать тысяч километров во все стороны!

Включаю обзорное сканирование частот старого гражданского диапазона!

В больших динамиках на столе сначала зашуршал мягкий, чистый эфирный ветер — ровное дыхание исцелённой ионосферы Земли.

Люди на крыше затаили дыхание.

Ведь семь дней назад, когда Кир и Ильма разомкнули Седьмой Отсекатель на вершине Третьего Столпа, стазис спал не только над одним Ново-Сибирском!

По всей планете — от Тихого океана до Атлантики, от старой Сибири до Америки и Африки — одновременно открылись все триста сорок Хроно-куполов, выпустив в новый мир три миллиарда человек двадцать первого века!

И стоило радисту медленно повести настройку вдоль шкалы, как динамики буквально взорвались живыми человеческими голосами на десятках языков:

— …Всем, кто слышит! Говорит Свободный Совет Красноярска-Два! Наш купол открылся восемь суток назад, мы вышли к Енисейскому каньону, установили мир с местными лесными родами, просим откликнуться соседние города Сибири!..

Радист повернул верньер на полделения влево — и из динамика ударил тревожный, прерывающийся выстрелами голос на русском языке:

— …Приём, кто в эфире?! Говорит четвёртый батальон самообороны Омского купола!

У нас беда: после падения жёлтой стены власть в городе захватила военная комендатура генерала Татищева, объявили вечное осадное положение, людей не выпускают за периметр к воде, идёт бой у Иртышских ворот!..

Ещё поворот ручки — и сквозь треск грозовых разрядов прорвались голоса с Урала, из Поволжья, из далёких европейских и южноазиатских куполов:

— …Говорит Екатеринбург-Горный! К нашим стенам с запада подошли железные воздушные корабли с Первого Столпа, требуют полной сдачи крио-реакторов и людей для каких-то био-заводов!..

— …Говорит узел связи Иркутска! Все двенадцать восточных куполов у Байкала открылись без потерь благодаря подземной волне в корнях леса!

Мы видим на восточном горизонте огни Пятого Космического Столпа, оттуда к нам по старой дороге идут караваны машин с семенами, но они говорят, что на Шестом Столпе в южных морях проснулись климатические башни и гонят на материк соляной ураган!..

Доктор Илья Скворцов, Вадим Рокотов и майор Воронов стояли у приёмника, потрясённо переглядываясь.

Огромный, многоголосый, бурлящий мир лежал вокруг их долины!

Триста сорок проснувшихся городов Земли переживали сейчас ту же самую драму столкновения эпох, которую за эту неделю пережил Ново-Сибирск: где-то люди уже объединились с племенами двадцать девятого века и строили новую жизнь, где-то в запертых городах свирепствовали свои собственные «Корсаковы» и военные диктаторы.

А на западе и на юге три других уцелевших Космических Столпа — Первый, Пятый и Шестой — уже начали приводить в движение свои собственные, копившиеся восемь веков силы!

— Вот оно что… — тихо проговорил Вадим Рокотов, глядя на карту Евразии, расстеленную на парапете крыши. — Мы-то думали, что спасли наш город и на этом война кончилась.

А вокруг нас на тысячи километров — триста сорок таких же проснувшихся островов, и в каждом кипит свой котёл! А с запада, с Первого Столпа, уже летят к Уралу какие-то боевые корабли…

Старый кузнец Глубинников Мастер Корней подошёл к восточному краю крыши и указал тяжёлой рукой туда, где за кромкой каньона уходила в синее небо трёхкилометровая чёрно-алмазная колонна их собственного Третьего Столпа:

— А вы чего же думали, дети янтарные? Что три другие Башни на краях света восемьсот лет сложа руки сидели?

Пока над вашими городами висели жёлтые колпаки и в небе стоял дребезг, ни один Столп не смел далеко от своего корня отойти. А как Кир с Ильмой небо сварили да купола сняли — теперь дороги по всей Земле открылись!

Кир Верес подошёл к парапету рядом с Ильмой и положил ладонь на плечо стоявшего между ними маленького Тихона.

— Но как же дойти до тех городов и до других Столпов, Мастер Корней? — спросил доктор Скворцов, подходя к ним. — До Омска отсюда шестьсот километров по дикой степи и разломам, до Урала и Иркутска — полторы-две тысячи, а до Первого и Шестого Столпов — десятки тысяч километров через высохшие океанские впадины!

На твоих рудничных «Черепахах» или на конях Макария туда и за три года не доедешь!

— А на «Черепахах» мы туда и не поползём, лекарь, — усмехнулся в бороду старый кузнец и переглянулся с подошедшим по лестнице старшим водогоном Третьего Столпа Лукой. — Расскажи им, Лука Ионыч, какую птицу мы вчера с твоими ребятами в Седьмом Доке нашей Башни расчехлили!

Старый водогон Лука, который теперь вместо мокрой тряпицы на лбу носил чистую кожаную фуражку старшего смотрителя ствола, гордо расправил худые плечи:

— На отметке седьмого километра, в южном ангаре Облачных Доков, где восемь веков стояли под вакуумной пломбой дальние экспедиционные суда Совета, мы с Дорофеем открыли ворота Крылатого Ковчега «Буревестник».

Это тяжёлый водородный экраноплан-крейсер старой постройки, длиной в сто двадцать метров: он может идти и на высоте десяти метров над плоской солью высохших морей, опираясь крылом на плотный воздух Бездны, и подниматься в стратосферу на геотермальном водороде со скоростью восемьсот километров в час!

До Омска он долетит за сорок минут, до Урала — за два часа, а до любого Столпа Земли — за одни сутки!

— Только у его главной навигационной и силовой установки в рубке, — тихо добавила Ильма, касаясь ладонью кожаного чехла на своей груди, — гнездо запуска выточено под тот же самый ключ, которым мы открывали ворота Бездны и Зал Отсекателей. Под Камертон Первого Порядка.

На крыше башни повисла торжественная тишина.

Кир Верес смотрел поверх белых кварталов спасённого Ново-Сибирска и зелёных излучин Изумрудного Притока на запад и на восток — туда, где за сизой дымкой горизонта взывали о помощи десятки других проснувшихся из янтаря городов и где упирались в сваренное небо три неизведанных Космических Столпа.

Ещё месяц назад он был одиноким, израненным следопытом с чужим голосом в голове, у которого была лишь одна цель на свете — вытащить из застывшей секунды своего десятилетнего брата.

Теперь Тихон стоял рядом с ним живой и невредимый, держа за руку маленькую шестилетнюю Дашу Рокотову, которая пришла на крышу вместе с отцом.

За их спиной стоял трёхмиллионный спасённый город, объединённый с людьми каньонов, лесов, морского дна и Небесной Башни.

Но работа старшего Настройщика Земли ещё не была закончена.

— Город мы оставляем на вас троих, — повернувшись к доктору Скворцову, инженеру Рокотову и брату Лавру, твёрдо сказал Кир Верес. — Достраивайте мост, засевайте поля у Притока и берегите малых.

А мы с Ильмой, Мастером Корнеем и людьми Воронова через три дня поднимем «Буревестник» из ангаров Третьего Столпа — и пойдём на запад и на восток по проснувшимся городам до самых дальних Башен. Пора настроить эту планету до конца.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕГО ТОМА