Том четвёртый. Ветры четырёх столпов

СИМФОНИЯ РАСКОЛОТОГО НЕБА
ТОМ ЧЕТВЁРТЫЙ. ВЕТРЫ ЧЕТЫРЁХ СТОЛПОВ
Полное собрание глав Четвёртого Тома (Главы 1–10)

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Гнездо на седьмом километре

Ворота южного ангара в Облачных Доках Третьего Столпа не открывались восемьсот два года и четыре месяца.

Здесь, на высоте семи тысяч метров над уровнем древнего моря, внутри двухсотметровой карбидо-алмазной коры Башни гудел вечный шторм тропосферы.

Снаружи в громоотводы и медные водосборные сетки били синие молнии облачного пояса, а внутри гигантского, вырубленного в сотовом монолите сводчатого зала длиной в триста метров стояла сухая, пахнущая консервационным маслом и жидким водородом тишина.

Посреди стапельного жёлоба, опираясь широкими лыжами магнитного шасси на направляющие рельсы катапульты, лежал Крылатый Ковчег «Буревестник».

Кир Верес стоял на стальном переходном мостике у правого крыла и смотрел на машину, которую строители двадцать первого века создали за год до гибели своего мира для дальних океанских и стратосферных походов.

Корабль не походил ни на неуклюжие рудничные «Черепахи» морского дна, ни на хрупкие полицейские коптеры Ново-Сибирска.

Его стодвадцатиметровый приплюснутый корпус из серо-синего титано-карбидного сплава напоминал исполинского морского ската, распластанного перед прыжком.

Широкое треугольное крыло малого удлинения с опущенными вниз боковыми скегами-поплавками было рассчитано на то, чтобы опираться на плотную приземную подушку воздуха в десяти метрах над соляными равнинами высохших океанов.

А из корневых наплывов крыла выдвигались длинные, стреловидные серпы верхних стратосферных плоскостей.

Вдоль хребта за остеклённым горбом ходовой рубки возвышались шесть спаренных кольцевых гондол магнитогидродинамических турбин, способных гнать трёхсоттонную машину со скоростью восемьсот километров в час на чистом геотермальном водороде.

— Хороша посудина, а, верхотурский? — раздался за спиной Кира густой, рокочущий бас Мастера Корнея.

Старый кузнец Глубинников шёл по решётчатому трапу, тяжело ступая коваными подошвами и придерживая на груди слюдяные светофильтры своего круглого шлема — даже в полумраке ангара под светом дуговых прожекторов его глаза, привыкшие к вечной тьме у Чёрных Курильщиков, всё ещё слезились.

За его спиной двое подручных кузнецов и рулевой Хейн закатывали по аппарели в кормовой грузовой отсек «Буревестника» малый шестиколёсный вездеход-разведчик и закрепляли в стальных сотах вдоль борта восемь спящих ткачей-сварщиков Павла Снегирёва, свернувшихся в компактные воронёные шары.

— Железо крепкое, Мастер Корней, — ответил Кир, проводя раскрытой левой ладонью по холодной, матовой кромке крыла, в которой под пальцами ровно и мощно пела стоячая волна карбидной брони. — Только для меня непривычно, когда под ногами не камень каньона, а семь километров пустого воздуха.

— Привыкнешь, — хмыкнул в седую бороду Корней. — Нам с Хейном на дне под пятью сотнями атмосфер тоже поначалу казалось, что над головой потолок рухнет, а ничего — восемь веков прожили. Ты лучше на свою правую глянь: как она, слушается после вчерашней продувки?

Кир поднял правую руку.

Берестяного лубка на ней больше не было.

На тыльной стороне ладони и вдоль запястья тянулись глубокие, стянутые белесой кожей шрамы от ультразвукового ожога у донной Струны, а ногти на среднем и указательном пальцах только начинали отрастать заново.

Безымянный палец и мизинец так и остались полусогнутыми — сухожилия там спеклись намертво, — но три главных пальца правой руки снова сходились в крепкий мастеровой щипок, способный без дрожи удержать рукоять камертона или рычаг управления.

Они поднялись по внутреннему трапу на верхнюю палубу и вошли в просторную, полукруглую ходовую рубку «Буревестника».

Здесь, за наклонными гранёными окнами из толстого сапфирового бронестекла, уже кипела предстартовая работа.

В левом пилотском кресле сидел старый рулевой Глубинников Хейн — за трое суток, пока инженеры Третьего Столпа под руководством водогона Луки и его брата-диспетчера Дорофея заправляли криогенные баки крейсера жидким дейтерием и водородом, Хейн вместе с бывшим военным лётчиком из полка майора Воронова до последнего тумблера изучил контуры управления древней машины.

У штурманского стола стоял сам майор Воронов в походном кителе без погон Чрезвычайного Комитета: внизу в десантном кубрике разместились двадцать его лучших бойцов-добровольцев из Ново-Сибирска с автоматами, гранатомётами и полевым госпитальным модулем, который собрал в дорогу доктор Илья Скворцов.

А у центральной навигационной колонны посреди рубки стояла Ильма.

На девушке был её тёмный дорожный плащ с глубоким капюшоном, откинутым на плечи поверх кожаной куртки, а на груди на перекрещенных ремнях висел раскрытый чехол с Камертоном Первого Порядка.

— Водородные магистрали продуты, давление в предкамерах — двести атмосфер, — доложил со своего места у бортового щита старый диспетчер Дорофей, пришедший проводить корабль вместе с братом Лукой.

На его скуле ещё темнел синяк после допроса у стражи низложенного Консула, но глаза светились гордостью человека, вернувшего себе своё ремесло. — Осталось замкнуть главный акустический контур в колонне, мастер Кир.

Без эталона Павла Снегирёва бортовой компьютер не откроет топливные золотники МГД-турбин.

В динамике дальней связи над штурманским столом громко зашуршала несущая волна, и в рубке раздался живой, чуть взволнованный голос доктора Ильи Скворцова с крыши Центра Дальней Связи Ново-Сибирска, расположенного в пятидесяти километрах к западу от подножия Башни:

— «Буревестник», вызывает Ново-Сибирск! Кир, Ильма, Воронов, вы меня слышите?

У нас на Бугринском мосту ткачи с бригадой Вадима только что свели последние балки южного пролёта, через час пускаем первый грузовик на тот берег!

А рядом со мной у микрофона тут один человек стоит, грозится сбежать к вам пешком по шпалам, если вы ему слово не дадите!

В эфире послышалась возня, и звонкий, срывающийся от волнения голос десятилетнего Тихона заполнил всю рубку крейсера:

— Кир! Ильма!

Вы меня слышите?! Я на самой высокой крыше сижу, смотрю в большую трубу дяди Вадима прямо на вашу чёрную гору в облаках!

Кир, ты обещал, что вы только до железного города на Иртыше и до Каменного Пояса слетаете и сразу назад! Я тут у дяди Ильи в больнице помогаю бинты крутить, а Дашка меня учит читать ихние книжки с картинками!

Только ты не дерись там больше голыми руками об железо, ладно?!

Суровые солдаты Воронова у переборки и старый Хейн в пилотском кресле невольно улыбнулись, а у Кира Вереса тепло дрогнуло под грудиной.

Впервые за десять лет скитаний, когда он шёл в неизвестность, его младший брат оставался не в холодном янтарном плену над обрывом, а в тёплом, живом доме среди верных друзей.

Кир нажал клавишу переговорного устройства здоровым большим пальцем правой руки:

— Слышу тебя чисто, Тиша. Книжки читай и врача слушайся, а если на мост без спроса к кранам полезешь — Вадим Рокотов обещал тебя за уши оттаскать. Береги сестру и жди нас к первому снегу на верхних горах. Конец связи.

Он повернулся к центральной колонне рубки, где в круглой тумбе из матового серого бериллия чернело треугольное приёмное гнездо с семью оптическими контактами по краям — точь-в-точь такое же, как в Зале Отсекателей на двадцать пятом километре.

— Давай, сестра, — тихо сказал Кир, вставая плечом к плечу с Ильмой. — Будим птицу.

Ильма двумя руками достала из нагрудного чехла перламутрово-чёрный Камертон Первого Порядка, выставила колки на основную частоту земного волновода — семь целых и восемьдесят три сотых герца — и опустила круглую осмиевую пяту инструмента в гнездо навигационной колонны.

Кир коротким движением левой руки ударил своим каньонским бериллиевым камертоном по левому зубцу эталона.

По стодвадцатиметровому корпусу «Буревестника» от носа до кормовых килей пробежал глубокий, певучий вздох — словно внутри металлического скелета проснулось и сделало первый удар огромное горячее сердце.

Все экраны ходовой рубки вспыхнули мягким янтарно-зелёным светом.

В кормовом отсеке с низким басовитым гулом запустились криогенные насосы дейтериевого реактора, и над штурманским столом развернулась рельефная голографическая карта преображённой Земли с четырьмя сияющими вертикальными иглами уцелевших Космических Столпов.

Майор Воронов наклонился над картой, указывая на пульсирующие красные точки к западу от их позиции:

— Последняя сводка из радиоэфира за десять минут до вашего старта, мастер Кир.

В Омском куполе — это шестьсот двадцать километров строго на запад вдоль старой железной дороги и каньона Иртыша — связь с батальоном самообороны у речных ворот прервалась полчаса назад.

Генерал Татищев выкатил на прямую наводку против собственных горожан остатки гарнизонной бронетехники, чтобы не выпустить людей за периметр к реке. Но самое скверное не это.

Посмотрите на данные дальнего радара с вершины нашего Столпа!

Воронов переключил масштаб карты на Уральский хребет и Западно-Сибирскую равнину.

— Со стороны Екатеринбурга-Горного, который вчера просил о помощи против воздушных кораблей Первого Столпа, на восток вдоль русла Иртыша прямо к Омску на высоте четырёх тысяч метров идёт одиночная крупная воздушная цель!

Скорость — около пятисот километров в час, акустическая сигнатура не похожа ни на один самолёт или вертолёт двадцать первого века. Если это передовой разведчик или сборщик с Первого Столпа — через час он будет над Омским куполом!

— Значит, мы будем там через сорок минут, — твёрдо сказал Кир Верес, кладя здоровую левую руку на поручень пилотского кресла Хейна. — Лука Ионыч, Дорофей — прощайте и держите Башню в чистоте! Открывайте внешние створки!

Старый водогон Лука и диспетчер Дорофей обняли Кира и Ильму, сошли по трапу на стапельный мостик, и герметичный люк борта с шипением втянулся в пазы, намертво запирая корпус крейсера.

Впереди, в конце трёхсотметрового разгонного тоннеля ангара, загудели колоссальные винтовые домкраты.

Две тридцатиметровые внешние створки в двухсотметровой броне Третьего Столпа медленно разошлись в стороны — и прямо в лицо стоящему на рельсах «Буревестнику» ударила ревущая, пронизанная синими ветвями молний и клочьями серого тумана пасть семикилометрового грозового неба!

— Держись за скобы, братва, сейчас нырнём с обрыва! — азартно крякнул в кресле старый глубинник Хейн, натягивая на глаза защитные очки и двумя руками в перчатках отжимая от себя спаренные рычаги тяги шести водородных турбин. — Включаю магнитную катапульту! Пошли!

Трёхсоттонный крылатый крейсер сорвался с электромагнитных захватов стапеля, за три секунды разогнался по направляющему жёлобу и стрелой вылетел из чёрно-алмазной стены Третьего Космического Столпа прямо в бушующее облачное море на высоте семи тысяч метров!

В первую секунду после вылета из гнезда «Буревестник» провалился вниз в воздушную яму на сотню метров — у непривычных к полётам солдат в кубрике и даже у вцепившегося в пиллерс рубки Мастера Корнея перехватило дух от мгновенной невесомости.

За сапфировыми окнами рубки мелькнула отвесная, уходящая вверх и вниз в бесконечность чёрная гранёная стена Башни, омываемая водопадами ливня.

А в следующее мгновение шесть МГД-турбин за спиной рубки взревели ровным, громоподобным басом, выбрасывая назад ослепительно голубые факелы водородной плазмы, широкие плоскости крыла упёрлись в плотный встречный поток, и стодвадцатиметровый корабль круто выровнял нос, пробивая грозовую тучу курсом на запад!

* * *

Через десять минут полёта грозовой фронт вокруг Третьего Столпа остался позади.

«Буревестник» шёл на высоте полутора тысяч метров со скоростью семьсот пятьдесят километров в час, и стоявшая у лобового стекла рубки Ильма не могла оторвать глаз от расстилавшейся внизу земли.

Там, где в двадцать первом веке на сотни километров тянулись плоские, замёрзшие к середине октября болота и берёзовые колки Барабинской низменности, теперь, спустя восемь столетий после сдвига земной оси и ухода морей в мантийные расколы, расстилался неузнаваемый, суровый и величественный край.

Тектонические удары рухнувших Столпов расчертили бывшую равнину глубокими ступенчатыми каньонами и базальтовыми разломами, по дну которых курились белые султаны тёплых геотермальных источников.

Между каньонами на месте высохших древних озёр Чаны и Убинское сверкали под утренним солнцем ослепительно белые чаши солончаков, по краям которых шумели густые субтропические рощи дикого каштана, древовидного папоротника и сизой полыни.

А по открытым травяным террасам неслись прочь от тени летящего крейсера тысячные стада диких большерогих туров и туманных оленей.

— Красивая земля… — тихо проговорил стоявший рядом с Ильмой майор Воронов, впервые в жизни глядя на мир за пределами своего двадцатикилометрового городского круга. — А нам ведь Корсакова внушала, что от Оби до самого Урала лежит мёртвая радиоактивная зола…

Здесь же миллионы людей жить и хлеб растить могут!

— Могут, майор, — ответил Кир Верес, не отрывая взгляда от западного горизонта, где в утреннем мареве уже проступала широкая, извилистая голубая лента великого Иртышского каньона и поднимался в небо густой столб чёрного дыма. — Только сначала надо отучить тех, кто проснулся в старых мундирах, стрелять в собственных людей у воды.

Хейн, снижайся до трёхсот метров! Идём вдоль русла реки!

Тяжёлый крейсер заложил плавный вираж, опускаясь к террасам Иртыша, и через две минуты перед ними во всей своей трагической наготе открылся проснувшийся восемь дней назад Омский Хроно-купол.

Как и в Ново-Сибирске, двадцатикилометровая полусфера стазиса здесь вырезала из двадцать первого века центральное ядро горожан — восемьсот тысяч человек на слиянии Иртыша и Оми.

Белые многоэтажные кварталы, купола старого театра и корпуса нефтезавода на северной окраине стояли нетронутыми посреди дикой зелени двадцать девятого столетия.

Но в отличие от Ново-Сибирска, где Хроно-купол накрыл мирный субботний город, в Омске за сутки до катастрофы 2098 года остановился на разгрузку воинский эшелон резервной мотострелковой дивизии Сибирского округа.

И теперь генералы этой дивизии во главе с комендантом Татищевым превратили очнувшийся город в гигантский концентрационный лагерь.

С высоты трёхсот метров через бинокли из рубки «Буревестника» было видно всё как на ладони: весь берег Иртыша вдоль гранитной набережной и старой крепости был перегорожен не просто колючей проволокой, а сплошным валом из сваренных между собой железнодорожных платформ и бетонных надолбов.

На валу стояли с направленными внутрь города башнями двенадцать старых гусеничных боевых машин пехоты и четыре зенитные самоходные установки «Тунгуска».

А перед ними, на раскалённом асфальте приречной площади, бушевало море людей — не меньше пятидесяти тысяч горожан и бойцов рабочего батальона самообороны, которые с перевёрнутыми грузовиками, самодельными щитами и охотничьими карабинами пытались пробиться через заграждения к единственному спуску к воде у Иртышских ворот!

Генерал Татищев действовал по тому же самому безжалостному шаблону психологического шока, что и Корсакова в Ново-Сибирске, но с солдафонской прямотой: объявив горожанам, что за чертой периметра идёт «третья мировая война и бактериологическое заражение», он загнал восемьсот тысяч мирных жителей на казарменное положение, забрал всю воду из отстойников под охрану военного трибунала, а когда на седьмые сутки люди в высотках начали умирать от обезвоживания и рабочий батальон поднял восстание у реки — приказал бить по толпе поверх голов из спаренных тридцатимиллиметровых пушек!

Но самое страшное находилось не на земле.

— Смотрите наверх, за купол собора! — резко крикнул из пилотского кресла второй пилот, указывая рукой в зенит над центром города. — Та самая цель с Урала! Она уже здесь!

Кир Верес вскинул голову к верхнему сапфировому окну рубки.

Прямо над дымящимися кварталами Омска, на высоте восьмисот метров, неподвижно висел в воздухе чужой корабль, пришедший с запада — со стороны Первого Космического Столпа.

Он не имел ни крыльев, ни винтов, ни горящих реактивных сопел.

Это было длинное, в восемьдесят метров, веретенообразное тело, покрытое сотнями подвижных, переливающихся на солнце серебристо-белых пьезо-чешуек, которые непрерывно и мелко вибрировали, создавая вокруг корпуса корабля плотный кокон акустической и ионной левитации.

Снизу под брюхом серебряного веретена висели на гибких суставчатых манипуляторах четыре длинные прозрачные капсулы-захвата, а в носовой части светилось тусклым багровым глазом кольцо боевого инфразвукового излучателя.

И этот корабль с Первого Столпа не помогал восставшим горожанам у реки — напротив, он висел прямо над штабом генерала Татищева у старой крепости, и с крыши комендатуры ему мигали зелёным сигнальным прожектором, указывая посадочную площадку у городских складов!

— Татищев не просто запер людей в городе, Кир!.. — майор Воронов у штурманского пульта побледнел, перехватив открытую радиоволну комендатуры Омска, на которой сейчас шёл радиообмен между бункером генерала и висящим в небе кораблём Первого Столпа. — Послушайте, о чём они торгуются в эфире!

Из динамика рубки «Буревестника» сквозь треск помех прорвался лающий, задыхающийся от страха и подобострастия голос самого генерала Татищева:

— …Борт Первого Столпа, говорит комендант Омского укрепрайона генерал-майор Татищев! Ваши условия приняты полностью!

Я гарантирую выдачу первой партии — десять тысяч нелояльных гражданских лиц и бунтовщиков из приречного сектора для ваших био-заводов, а также передачу двух ториевых энергоблоков нефтезавода!

Взамен прошу немедленно нанести удар вашим бортовым излучателем по толпе мятежников у Иртышских ворот и подтвердить статус неприкосновенности для офицерского состава гарнизона!

И в ответ из эфира прозвучал голос командира серебряного корабля с Первого Столпа.

Услышав этот голос, Ильма невольно схватилась рукой за локоть Кира: говорил не человек в привычном смысле слова — в голосе звучало сразу два тона, словно в горле говорившего вместо обычных связок стояли две металлические мембраны, переделанные био-инженерами Первого Столпа для речи в разрежённом стратосферном воздухе:

— Комендант Татищев, говорит Ловчий Третьего Ранга Ксантий, воздушный флот Первого Столпа. Нам не нужны ваши старые ториевые реакторы — мы берём только живую биомассу чистой линии двадцать первого века без спорового заражения.

Огонь по квадрату у реки открываю через тридцать секунд — не на убой, а на паралич нервных узлов, чтобы не портить товар перед погрузкой в капсулы. Готовьте конвой для загона.

В рубке «Буревестника» повисла короткая, страшная тишина.

Восемьсот лет назад элита Третьего Столпа заморозила три миллиарда человек в Хроно-куполах, чтобы украсть их энергию.

А правители Первого Столпа на западе, сохранившие закрытые био-инженерные заводы старого мира и выродившиеся за восемь веков в касту искусственно перекроенных «Ловчих», увидели в открывшихся Хроно-куполах гигантские заповедники «чистого человеческого сырья» из двадцать первого века — и местные диктаторы вроде генерала Татищева уже продавали им собственных сограждан оптом в обмен на сохранение своей шкуры и власти!

На носу зависшего над Омском серебряного корабля багровое кольцо излучателя налилось ослепительным рубиновым светом, фокусируясь прямо на пятидесятитысячной толпе женщин, детей и рабочих у Иртышских ворот.

— До залпа его излучателя двадцать секунд, Кир! — крикнул Хейн, сжимая штурвал. — Ракетами с этой дистанции не бить — осыплем обломками саму площадь с людьми! Что делать?!

Глаза Кира Вереса сузились в две стальные щели.

Он посмотрел на стодвадцатиметровый носовой таран «Буревестника», затем на пьезо-чешуйчатую обшивку чужого корабля, который держался в воздухе за счёт высокочастотной акустической левитации, и его левая рука легла прямо поверх пальцев Ильмы на рукояти Камертона Первого Порядка, стоящего в центральной колонне рубки.

— Ракетами бить не будем, Хейн, — голос старшего Настройщика Каньона Семи Ветров прозвучал в рубке холодно и звонко, как удар молота по наковальне. — Его держит в небе стоячая звуковая подушка под чешуёй.

Дай полный форсаж всем шести турбинам — заходи снизу, между его брюхом и крышами площади, и закрой людей нашим крылом!

А мы с Ильмой сейчас споём этому «ловчему» через носовой излучатель «Буревестника» такую ноту, что он забудет, как летать в чужом небе!


ГЛАВА ВТОРАЯ
Чешуя ловчего

Шесть магнитогидродинамических турбин за спиной ходовой рубки взревели с такой яростью, что палубный настил под сапогами Кира и Ильмы выгнулся живой пружиной.

Старый глубинник Хейн, полвека водивший тяжёлые шнекоходы между базальтовыми пропастями морского дна, не дрогнул перед воздушной бездной.

Выжав педали рулей направления и отдав штурвальную колонку от себя, он бросил трёхсоттонный «Буревестник» в пологое пике с высоты трёхсот метров — прямо в узкий воздушный зазор между крышами омской крепости и висящим над площадью восьмидесятиметровым серебряным веретеном Первого Столпа!

Внизу, на раскалённом асфальте перед заваренными Иртышскими воротами, пятьдесят тысяч горожан в ужасе пригнули головы, когда на них сверху вместо ожидаемого удара с неба стремительно наплыла гигантская, в сто двадцать метров размахом, серо-синяя тень крылатого исполина.

— До точки перекрытия четыре секунды! — крикнул второй пилот, глядя на высотомер, где цифры стремительно отщёлкивали вниз: двести пятьдесят метров… двести… сто восемьдесят. — Он бьёт!

Наверху, в ста метрах над хребтом влетевшего под него «Буревестника», рубиновое кольцо на носу серебряного корабля Ловчих разрядилось.

Ловчий Третьего Ранга Ксантий целил по беззащитной толпе на площади сфокусированным нейро-акустическим импульсом на частоте восьми с половиной герц — точной частоте блокировки синапсов спинного мозга, от которой десятки тысяч людей внизу должны были разом повалиться на камни с парализованными руками и ногами, как оглушённая динамитом рыба.

Но в ту самую долю секунды, когда незримый багровый столб ударил сверху вниз, Хейн вывел «Буревестник» в горизонтальный полёт ровно между излучателем чужого судна и головами людей, подставив под удар широкую титано-карбидную спину своего крейсера!

Удар пришёлся прямо по верхнему гребню обшивки над центральным отсеком.

По сапфировым бронестёклам рубки пробежала слепящая фиолетовая змейка ионизации.

В кубрике под палубой глухо звякнули переборки, но многослойная карбидо-алмазная броня корабля, связанная в единый акустический контур с Камертоном Первого Порядка в центральной колонне, даже не прогнулась — она проглотила нейро-импульс, как утёс глотает морскую волну, и разбросала его энергию в тепловые радиаторы водородных турбин!

Ни один человек внизу на площади у Иртышских ворот не упал.

Зато Кир Верес, стоявший у навигационной колонны и прижавший ладонь своей здоровой левой руки к холодному бериллию тумбы, в этот миг закрыл глаза и услышал сквозь металл обшивки всё, чем дышал и держался в воздухе чужой корабль над их головой.

Серебряное веретено Первого Столпа не опиралось на ветер, как «Буревестник».

Вся его внешняя шкура состояла из двенадцати тысяч тонких, как рыбья чешуя, пластин из пьезоэлектрической керамики, расположенных концентрическими поясами от носа к корме.

Под действием бортового генератора эти двенадцать тысяч чешуек вибрировали на пронзительной, неслышной для обычного уха верхней ультразвуковой ноте, но не все разом.

А бегущей сверху вниз фазовой волной — точно так же, как перебирает ресничками крошечная инфузория в капле воды или как сокращает мускулы под чешуёй ползущая змея!

Бегущая ультразвуковая рябь чешуи с огромной силой отбрасывала вниз пограничный слой ионизированного воздуха, удерживая безкрылую тушу в неподвижном висении.

И у этой змеиной чешуи была одна смертельная слабость, которую сразу вычислил слух каньонского мастера: чтобы корабль не опрокинулся в воздухе, правое и левое полушария его чешуйчатой обшивки должны были петь в идеальном, до тысячной доли герца, фазовом согласии!

— Слышишь на приборной гребёнке этот верхний свист, Ильма? — быстро сказал Кир, открывая глаза и указывая пальцем правой руки на верхнюю шкалу бортового волновода «Буревестника», где зелёный луч анализатора засёк частоту чужой обшивки — тридцать восемь с лишним килогерц. — Он держится на бегущей ряби под чешуёй!

Если мы сейчас дадим через верхний гребень нашего корабля косой ультразвуковой луч с расщеплением на полтона только по его правому борту — мы собьём шаг его правой чешуе!

— Как сбили шаг крыльям железных птиц в оранжереях! — мгновенно поняла Ильма.

Её пальцы — чуткие, безошибочные пальцы лесной Слушательницы — в одно движение перестроили шестой золотой и седьмой платиновый колки стоящего в колонне Первичного Камертона.

— Хейн! — скомандовал Кир. — Подними нос на десять градусов и пройди у него под самым правым скуловым обводом, в пятидесяти метрах! Мастер Корней — переключи тягу второй турбины на верхний акустический излучатель рубки!

Старый кузнец у распределительного щита со звоном перебросил медный рубильник.

«Буревестник», взревев четырьмя маршевыми двигателями, взмыл на сотню метров вверх, проходя почти вплотную под серебристым брюхом корабля Ловчих, где на суставчатых лапах болтались четыре пустые прозрачные капсулы для сбора человеческой добычи.

Вверху, в рубке серебряного веретена, Ловчий Третьего Ранга Ксантий наконец осознал опасность и попытался дать боковой импульс чешуе, чтобы уйти в сторону от неведомо откуда взявшегося крылатого гиганта.

— Ильма — бей по правому зубцу на срыв волны!

Ильма ударила бериллиевым камертоном по верхней грани эталона.

Кольцевой излучатель на хребте «Буревестника» выстрелил вверх невидимым, плотным веером модулированного ультразвука на частоте 38,4 килогерца — точно в правую половину веретенообразного корпуса чужака!

Эффект в воздухе оказался страшнее любого пушечного залпа.

Шесть тысяч серебристых пьезо-чешуек на правом борту корабля Первого Столпа, попав в поле мощнейшей фазовой помехи Первичного Камертона, мгновенно потеряли синхронизацию с центральным бортовым компьютером.

Вместо ровной бегущей волны пластинки на правой скуле веретена встали дыбом, как взъерошенная шерсть на спине зверя, и пошли вразнос, сталкивая потоки воздуха лбами!

От чудовищного перепада высокочастотных вибраций десятки керамических чешуй с сухим пулемётным треском начали лопаться и градом сыпаться вниз на крыло «Буревестника»!

Воздушная подушка под правым бортом корабля Ловчих исчезла в одно мгновение.

Восьмидесятиметровое серебряное веретено резко, под углом в сорок пять градусов завалилось на правое крыло, беспомощно закрутилось вокруг своей оси и камнем пошло вниз — прямо на крыши жилых кварталов Омска!

— На дома упадёт, реактором квартал прожжёт! — крикнул майор Воронов у окна.

— Чёрта с два он упадёт, куда не просят! — рявкнул в пилотском кресле Хейн, разворачивая «Буревестник» на крутом вираже параллельно падающему веретену. — Держитесь, сейчас мы эту рыбину хвостом на песок выкинем!

Старый рулевой провёл стодвадцатиметровый крейсер в тридцати метрах левее падающего корабля Первого Столпа и резко заложил крен, ударив мощнейшей реактивной струёй всех шести своих водородных турбин и скошенным потоком от треугольного крыла прямо в кормовую часть серебряного веретена!

Упругий воздушный таран отбросил падающий корабль Ловчих на полкилометра в сторону от городских крыш — за черту бывшего Хроно-купола, в широкую пойму Иртышского каньона.

Теряя последние остатки подъёмной силы на левом борту, серебряный корабль с Первого Столпа со страшным скрежетом снёс днищем верхушки прибрежных каштанов, оторвал о камни все четыре свои подвесные ловчие капсулы и, взметнув тучу жёлтого песка и речного ила, пропахал трёхсотметровую борозду по мелководной песчаной отмели посередине Иртыша, застыв на боку в клубах белого пара!

А «Буревестник», сделав широкий победный круг над притихшей площадью Иртышских ворот, плавно выпустил широкие магнитные лыжи шасси и опустился на ровную известняковую террасу берега в двухстах метрах от поверженного чужака.

* * *

Внутри Омского купола развязка наступила раньше, чем улеглись клубы пара над речной отмелью.

Майор Воронов, подключив бортовой передатчик «Буревестника» на полную мощность к командной частоте Сибирского военного округа, пустил в открытый эфир — прямо в шлемофоны всех танкистов, зенитчиков и солдат Омского гарнизона — перехваченную пять минут назад запись переговоров генерала Татищева с Ловчим Ксантием!

Солдаты и сержанты в башнях двенадцати боевых машин пехоты и четырёх «Тунгусок» на заградительном валу у Иртышских ворот, которым всю неделю твердили, что они «защищают родину от внешней заразы», услышали в собственных наушниках лающий голос своего генерала, продающего десять тысяч омских женщин, стариков и рабочих на убой в какие-то летающие капсулы в обмен на личную неприкосновенность!

— Ах ты ж сука генеральская… — глухо сказал в ларингофон командир головной «Тунгуски» старший лейтенант Кравцов, глядя в триплекс на стоящую в пятидесяти метрах перед его пушками измученную жаждой толпу горожан, где с пустыми вёдрами стояли такие же русские люди, как его мать и жена. — Первая рота, слушай мою команду!

Разворачивай башни на сто восемьдесят — стволами по окнам комендатуры! Механикам — цеплять тросами железнодорожные платформы и рвать ворота к реке!

Двенадцать бронированных машин на валу одновременно взревели дизелями, развернули пушки в сторону штабного бункера Татищева и стальными буксирными тросами в три рывка растащили сваренные поперёк спуска платформы, открывая широкий проход к чистому берегу Иртыша!

Пятьдесят тысяч омичей с криками радости хлынули мимо поднявших люки танкистов вниз, к полноводной реке, а взвод бойцов рабочего батальона вместе с экипажами двух БМП уже бежал вверх по улице Ленина к зданию комендатуры, чтобы взять под стражу генерала Татищева и его трибунал.

Но Кир Верес, Ильма, Мастер Корней и майор Воронов с десятью автоматчиками в эту минуту шли не в город.

Спустившись по откидной аппарели «Буревестника» на мокрый речной песок отмели, они широкой цепью приближались к лежащему на боку, парящему раскалённой чешуёй восьмидесятиметровому кораблю Первого Столпа.

Вблизи поверженный хищник западного неба выглядел ещё более чуждым, чем с высоты.

Его корпус не был сварен из листового металла.

Сквозь сорванные при ударе о камни пласты серебристой пьезо-чешуи виднелись внутренние шпангоуты, которые напоминали не балки инженеров, а исполинские белые рёбра какого-то глубоководного зверя, выращенные в био-реакторах из пористого кальциево-титанового композита!

Вдоль перебитого хребта тянулись толстые, пульсирующие тёмно-синей охлаждающей жидкостью полимерные сосуды, а из трещины в носовом отсеке пахло совсем не машинным маслом или порохом — оттуда тянуло сладковатым больничным эфиром, формалином и холодным озоном.

— Оружие наизготовку, близко к щелям не подходить, — негромко скомандовал майор Воронов своим автоматчикам, когда в борту опрокинутого веретена с тихим пневматическим свистом отвалилась внутрь круглая мембрана аварийного лаза. — Сейчас посмотрим, что за «чистокровные» господа к нам с запада пожаловали.

Из полутёмного нутра пробитого корабля на мокрый песок отмели выбрались трое уцелевших при падении членов экипажа.

Двое крайних — низкорослые, безволосые существа в глухих серых комбинезонах, чьи руки оканчивались вместо пальцев сменными хирургическими и такелажными захватами, — тяжело опустились на песок у борта: у обоих при ударе о скалы были перебиты шейные позвонки.

А в центре между ними, опираясь на длинный серебристый жезл-шокер с тремя вращающимися кольцами на конце, стоял во весь рост сам командир судна — Ловчий Третьего Ранга Ксантий.

Бойцы Воронова, видавшие всякое за эти дни, при виде него невольно отступили на полшага, а старый кузнец Мастер Корней глухо сплюнул сквозь слюдяное забрало шлема:

— Тьфу ты, пакость какая… Да он же сам себя на куски перешил!

Ксантий был высок и неестественно узок в кости, но совсем не так, как изнеженные аристократы Солнечных Оранжерей Третьего Столпа.

Это был человек, чьи предки восемьсот лет назад на Первом Столпе — там, где не было спасительного излучателя частоты Шумана Павла Снегирёва, а за стенами выли ураганы Северной Атлантики, — столкнулись с «костной пустотой» и распадом крови, но вместо того, чтобы искать гармонию с Землёй, отдали свои тела в руки военных био-заводов.

Нижняя половина его лица и шея до самой грудины были заменены гладким, срощенным прямо с челюстной костью и ключицами фарфорово-белым костяным панцирем, в котором на месте гортани поблёскивали две круглые серебряные сетки двойного голосового резонатора.

На переносье и в глазницах вместо обычных век сидели намертво вживлённые в череп фасеточные сапфировые линзы ночного и теплового зрения, а под распахнутым на груди белым кожаным колетом виднелись прозрачные трубки наружного диализного контура, который непрерывно перекачивал через его рёбра ярко-алую, чужую донорскую кровь из плоской титановой фляги на поясе!

При падении корабля одна из трубок на его ключице треснула, и по белому фарфоровому горлу Ловчего текла тонкая алая струйка, но он, казалось, совсем не чувствовал физической боли — болевые центры в его мозгу были вырезаны ещё в младенчестве.

Сапфировые линзы Ксантия с тихим жужжанием сфокусировались сначала на автомaтах солдат Воронова, затем скользнули по гигантскому корпусу стоящего на берегу «Буревестника» и наконец остановились на Камертоне Первого Порядка, который Ильма держала наготове у правого локтя Кира Вереса.

— Крейсер дальней разведки проекта «Альбатрос-Гелиос», серия две тысячи девяносто седьмого года… — прозвучал из двух серебряных сеток на горле Ксантия двойной, лишённый всякой человеческой интонации аккорд. — И Первичный Эталон нулевого контура с Третьего Столпа.

Значит, это вы восемь дней назад замкнули Главную Струну в Сибири и сбросили стазис со всех трёхсот сорока Хроно-куполов планеты.

— Мы, — коротко ответил Кир Верес, останавливаясь в пяти шагах от Ловчего. — Мы открыли купола, чтобы три миллиарда человек вышли на свободу и вернулись к жизни. А вы на Первом Столпе, я гляжу, решили, что вам открыли мясную лавку?

Фарфоровая маска, заменявшая Ксантию челюсть, не могла улыбаться, но в двойном вибрато его горловых мембран прозвучало нечто похожее на сухой металлический смех:

— Свободу?.. Какую примитивную поэзию сохранили ваши дикие каньоны, абориген.

Ты смотришь на мой панцирь и на мои линзы с отвращением человека, у которого под ногами восемьсот лет гудела целебная труба Снегирёва.

А на нашем Первом Столпе, на скалах бывшей Исландии и Шотландии, не было вашего излучателя Шумана!

Через пятьдесят лет после Дня Диссонанса у наших детей в Башне начали рассыпаться в труху кости и выгорать костный мозг от солнечной радиации и магнитной пустоты!

Чтобы не вымереть до последнего человека, наши великие Био-Кузнецы перестроили саму человеческую плоть: мы заменили гниющие гортани и лёгкие керамикой, мы одели скелет в панцирь, мы отключили страх и боль!

Но любая искусственная матрица требует свежего клеточного обновления каждые три года.

Ловчий поднял свой серебристый жезл и указал им на белые кварталы Омска за рекой, откуда к берегу уже бежали тысячи освобождённых горожан:

— Восемь веков мы на Первом Столпе выращивали клеточную культуру в чанах, перегоняя собственную вырождающуюся плоть по десять раз.

И вдруг восемь дней назад вы сами — своими руками! — сделали нам царский подарок: вы сняли защитные поля с трёхсот сорока консервных банок Земли!

Три миллиарда нетронутых радиацией, генетически эталонных человеческих тел двадцать первого века! Чистый костный мозг, чистая плазма, чистые нейронные узлы без единой споры вашей сибирской грибницы!

Ты думаешь, ты остановил меня сегодня над этой рекой, Настройщик?

— Твоё корыто лежит в грязи с перебитым хребтом, — жёстко сказал майор Воронов, делая шаг вперёд. — А твой дружок генерал Татищев сейчас даёт показания рабочему трибуналу. Так что в Омске твоя охота кончилась.

— Моё судно — всего лишь малый дальний разведчик четвёртой линии, — спокойно ответил Ксантий, и сапфировые линзы его глаз холодно блеснули на солнце. — Я ушёл за Иртыш только для того, чтобы проверить сибирские купола.

А Первый Посольский Ковчег нашего Столпа во главе с Главным Био-Кузнецом Малком ещё позавчера сел за Каменным Поясом — на высоком карстовом плато у слияния трёх рек, там, где открылся купол древней Уфы!

Нам не нужно штурмовать их города оружием, Настройщик. Люди двадцать первого века сами отдадут нам своих детей и свою кровь — по доброй воле и по закону собственного милосердия.

Вы даже понять не успеете, почему они встанут на нашу сторону…

Сказав это, Ловчий Третьего Ранга Ксантий коротким неуловимым движением двух пальцев левой руки нажал на скрытый клапан своей поясной диализной фляги.

Прозрачные трубки на его груди мгновенно налились вместо алой крови чёрной пеной — вживлённый в его аорту ампульный предохранитель впрыснул в сердце смертельную дозу нейротоксина, чтобы носитель кодов Первого Столпа не достался врагу живым.

Ксантий без единого стона рухнул спиной на мокрую гальку отмели, и его сапфировые линзы погасли.

На берегу Иртыша наступила тишина, нарушаемая лишь шумом речной воды и далёкими радостными криками омичей, которые ещё не знали, от какой участи их только что спасли и какая туча нависла в тысяче двухстах километрах к западу.

Кир Верес стоял над неподвижным телом Ловчего с фарфоровой гортанью и смотрел на западный горизонт — туда, где за сизой дымкой равнины лежали древние каменные хребты Урала.

— Тысяча двести километров на запад через перевалы Каменного Пояса до Белой реки и Уфимского плато, — тихо и задумчиво произнёс за его спиной майор Воронов, глядя на карту. — Почему он сказал, что люди сами отдадут им свою кровь без всякого боя?

Что такого Первый Столп мог привезти в проснувшийся город, перед чем не устоит человеческая совесть?

Мастер Корней подошёл к пробитому борту серебряного веретена, положил тяжёлую ладонь на остывающую белую рёберную кость шпангоута и глухо проговорил:
— Тут, майор, дело похитрее пушек будет.

Генерала вашего омского они страхом купили, а там, за Уральским камнем, видать, прямо за живую душу торг идёт.

Ильма быстро подняла взгляд на Кира:
— Помнишь, что вчера кричал по радио человек из Екатеринбурга-Горного?

Он говорил, что корабли Первого Столпа прошли над самым хребтом на западный склон и требуют людей и реакторы!

Значит, судьба всего Урала и Предуралья решается сейчас там, на крутом берегу Белой реки!

Кир Верес медленно кивнул, глядя на синеющую за степью гряду древних гор:
— Значит, туда мы и пойдём.

Хейн и Корней — заправляйте баки из омских хранилищ и берите с этого корабля навигационный кристалл, чтобы мы видели их маяки за хребтом.

Мы перевалим через Каменный Пояс и спустимся в долину Белой реки прежде, чем этот Био-Кузнец Малк купит души тех, кто только что вышел из янтаря.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Чужая круча

За перевалом Каменного Пояса земля не походила на сибирские каньоны.

Крылатый «Буревестник»

Хейн посадил за час до заката в восьми верстах к северо-востоку от города — в глухой, заросшей вековым буреломом балке за рекой Уфимкой, где в случае беды трёхсоттонную машину скрывали от глаз с неба густые кроны дубов и старых осин.

Двигатели заглушили намертво; когда остыли водородные турбины, в рубке повисла вязкая, непривычная тишина чужого леса.

— Дальше пешком пойдём, вчетвером, — сказал Кир Верес, с трудом затягивая здоровой левой рукой ремень походной сумки на плече; спечённые рубцами безымянный палец и мизинец на правой кисти ныли к вечерней сырости и не слушались. — Корабль и взвод остаются здесь, в балке.

Мы не знаем ни кто в этом городе правит, ни что за посудина с Первого Столпа села у них за рекой. Сунемся с оружием наперевес — наломаем таких дров, что потом кровью не отмоешься.

Они вышли к восточной окраине Уфимского плато в сумерках, когда над глубокой излучиной Белой реки уже сгущался сизый туман.

Здесь, на крутом косогоре над рекой, где восемь дней назад лопнула полусфера Хроно-купола, не было ни красивых столов с мёдом, ни благостных бесед под клёнами.

Граница между двумя временами выглядела страшно и уродливо, как свежий топорный разруб на живом дереве.

Крайняя пятиэтажка 2098 года стояла на обрыве, разрезанная линией купола наискосок по третьему подъезду: левая половина дома ещё светилась редкими восковыми свечами в целых пластиковых окнах.

А правая половина рухнула в овраг восемь столетий назад, и из подвальных плит прямо сквозь ржавые чугунные батареи проросли кривые корни дикого клёна.

На растрескавшемся асфальте двора валялись выброшенные из окон узлы, битое стекло и перевёрнутая детская коляска, а вдоль бывшей улицы, ведущей к высокому обрыву над Белой, в грязи и сырости гудели десятки тревожных голосов.

Воздух здесь был тяжёлым, душным и пах совсем не мёдом — от реки снизу несло прелой тиной, сырым мелом размытых карстовых скал, гарью сосновых костров и тем кислым, липким запахом человеческого страха, какой стоит в переполненных приёмных покоях во время мора.

Кир шёл впереди, опустив голову под капюшоном дорожного плаща, и впервые за много дней чувствовал себя в полной темноте.

За правым виском, где десять лет жил и в любую минуту подсказывал формулы, схемы и частоты академик Аркадий Воронцов, стояла глухая пустота.

Кир смотрел на чужой, незнакомый город с непонятными табличками на башкирском и русском языке, на странные белые известняковые скалы за рекой — и не знал ничего.

Он был здесь просто каньонским следопытом с покалеченной рукой, который за тысячи вёрст от дома влез в чужую беду.

Рядом с ним Ильма вдруг споткнулась на ровном месте и схватилась рукой за его рукав.

Лицо девушки в сумерках стало серым, под карими глазами залегли тени, а к вискам прилипли мокрые от внезапной испарины пряди волос.

— Что с тобой, сестра? — встревоженно наклонился к ней Кир. — Рана на бедре открылась?

— Нет… — Ильма тяжело, прерывисто дышала, прижимая ладонь к грудине под курткой. — Не знаю, Кир. В ушах тихо, совсем тихо, никакого звона нет… а внутри груди будто чужой холодный кулак сердце сжимает и вздохнуть до конца не даёт.

И в голове мутно, точно перед грозой в душной яме сидишь.

Шедший позади них майор Воронов тоже мрачно потёр ладонью переносье и сплюнул на асфальт — на губах офицера выступила тонкая красная ниточка крови из лопнувшего в носу сосуда:

— Давление тут у них чёртово, что ли, в этой котловине… У меня самого в висках стучит, как с похмелья, и в груди колоть начало, как только на этот южный склон вышли.

Только старый Мастер Корней, привыкший на морском дне к воздуху в три с половиной атмосферы, шагал ровно, но и он хмуро косился из-под слюдяных очков вниз — туда, где под стометровым крутым обрывом уфимского холма, далеко внизу за чёрной лентой реки Белой, в сгущающихся сумерках лежал на пойменном лугу четырёхсотметровый белый корабль Первого Столпа.

Отсюда, с высокой кручи у старого чугунного памятника конному воину, никакого плеска воды внизу, разумеется, не было слышно — до реки по отвесу и осыпям было больше полуверсты вниз, и в ушах стоял только сухой шелест ветра в облетающих липах да глухой ропот сотен людей, толпившихся на площади перед обрывом.

Белый корабль за рекой лежал совершенно беззвучно.

Его длинное, разделённое на сегменты веретено не светилось багровыми боевыми кольцами, как у сбитого под Омском Ксантия, — оно мягко мерцало в тумане спокойным молочно-белым светом.

А к его опущенной аппарели по понтонному мосту через Белую медленно двигалась с уфимского берега цепочка крытых брезентом грузовиков с красными крестами на бортах.

У начала спуска с обрыва, возле каменного здания старого телеграфа, дорогу толпе перегораживал кордон городской милиции и дружинников 2098 года вперемешку с какими-то коренастыми людьми в домотканых овчинных безрукавках и войлочных шапках, вооружёнными длинными рогатинами и охотничьими ружьями.

Прямо перед кордоном, у открытых задних дверей старой машины «скорой помощи» с севшим аккумулятором, седой небритый врач лет шестидесяти в мятом, забрызганном грязью белом халате поверх осенней куртки пытался удержать за плечи молодую черноволосую девушку лет двадцати с небольшим в синем студенческом пуховике и с маленькой дорожной сумкой в руке.

— Айгуль, ты через мой труп в этот грузовик сядешь, слышишь меня?! — хрипло, срываясь на стариковский кашель, кричал врач, не обращая внимания на толкавших его со всех сторон людей. — Ты же медик, ты четвёртый курс закончила!

Ты понимаешь, что такое полная трансплантационная регенерация, которую они на своём борту делают?! Оттуда за четыре дня ещё ни один из двух тысяч добровольцев обратно на берег не сошёл!

Тебе двадцать один год, у тебя после матери никого, кроме меня, не осталось!

Девушка — худенькая, бледная, с огромными тёмными глазами на осунувшемся лице — плакала, кусая губы, но обеими руками пыталась расцепить на своём рукаве скрюченные пальцы деда:

— Дедушка, пусти меня, ради Аллаха, не держи при людях! Бортпроводники Малка сейчас список третьей машины закроют!

Ты же сам час назад в отделении сказал, что у маленького Тимура и у близнецов из седьмой палаты к утру лёгкие схлопнутся, если им до полуночи белую капсулу с корабля не привезти!

У меня первая группа крови, чистый индекс, за мою подпись старший био-техник сразу две капсулы стабилизатора на руки выдаёт — вон они, в ящике у борта лежат!

Как я завтра утром в твою больницу приду и в глаза матери Тимура посмотрю, если я струсила и осталась?!

Стоявшая рядом у грузовика женщина в растерзанном платке, державшая на руках завёрнутого в одеяло, тяжело, со свистом хрипящего трёхлетнего мальчика, с безумными от материнского ужаса глазами вцепилась в борт машины:

— Рустэм Каримович, не держите девчонку, Христом Богом молю! Ведь она сама вызвалась, по совести!

У меня сынок синеет на руках, второй день грудь будто обручем сдавило, дышать не может, а в вашей больнице кроме кислородной подушки пустой ничего нет! Только белые врачи с того берега и спасают!

Кир Верес, оставив Мастера Корнея и Воронова на краю площади, чтобы не привлекать внимания, протолкался сквозь гудящую толпу к машине «скорой помощи» и тронул седого врача за локоть:

— Постой, отец. Не пускай внучку в кузов. Давай отойдём на два шага к крыльцу — разговор есть. Мы с востока прилетели, из-за Урала. Знаем мы этих «белых врачей» с Первого Столпа.

Седой педиатр — на его халате болтался надтреснутый пластиковый бейдж «Валеев Р. К., зав. отделением реанимации» — обернулся на голос Кира.

Его воспалённые, красные от недельной бессонницы глаза скользнули по грязному дорожному плащу следопыта, по его шраму через скулу и по испуганному лицу стоявшей рядом Ильмы.

Но вместо того чтобы обрадоваться пришельцам, как ожидал Кир, старый врач вдруг посмотрел на него с глухим, затравленным раздражением человека, доведённого горем до последнего предела:

— С востока вы прилетели?.. И что же вы нам с востока привезли, добрые люди?

У тебя за пазухой есть перфторан или клеточный сурфактант, чтобы у меня в отделении четыреста детей сегодня ночью от отёка лёгких не задохнулись?! Нет?!

Тогда отойди с дороги и не трави душу пустыми словами!

А стоявший у борта грузовика широкоплечий мужчина в рабочей куртке — отец одного из больных детей — услышав слова Кира про «белых врачей», резко шагнул к следопыту, сжимая в руке железную монтировку:

— Ты кто такой тут нарисовался в рваном плаще?! Из лесных бродяг, что ли, которые вчера у моста подстрекали народ камнями в белые шатры кидать?!

Из-за таких, как вы, умников позавчера посланник с корабля на три часа выдачу ампул задержал — трое младенцев на руках у матерей померли! А ну проваливай отсюда в свой лес, пока мы тебя самого с обрыва не спустили!

Вокруг Кира и Ильмы мгновенно сомкнулись десятки злых, измученных лиц.

Люди, чьи дети задыхались от непонятной болезни, смотрели на двух чужаков как на смертельных врагов, пришедших отнять у них последнюю соломинку спасения.

Кир почувствовал, как к его собственному горлу подступает тяжёлый, душный ком — и не только от обиды.

Та странная, липкая тяжесть в грудной клетке и затылке, на которую жаловалась по дороге Ильма, здесь, на открытом южном косогоре прямо напротив лежащего за рекой белого корабля, давила ещё сильнее.

Мысли путались, в висках глухо стучала кровь, и хотелось одного — либо сорваться на крик и ударить кого-нибудь наотмашь, либо опуститься на корточки и закрыть глаза.

— Не трогайте их, соседи, — вдруг раздался позади толпы спокойный, сухой голос, и между рабочим с монтировкой и Киром встал пожилой коренастый человек в подпоясанном ремнём кожаном кафтане и лисьей шапке — один из тех местных жителей двадцать девятого века, что стояли в оцеплении у спуска.

На его груди висела костяная трубочка бортника. — Это не разбойники. Поглядите на руки девки — на ней знак старых лесных знахарей с восточной стороны гор, они людям зла не делают.

Отойдёмте от машин к старой беседке, не мешайте матерям.

Внучка врача, Айгуль, воспользовавшись заминкой, выдернула рукав из ослабевших пальцев деда, забралась через откидной борт в кузов грузовика, где уже сидели на деревянных лавках тридцать таких же бледных, замолчавших парней и девушек.

А человек в белом глухом комбинезоне с серебряной эмблемой Первого Столпа на груди молча протянул с подножки доктору Валееву металлический пенал с двумя светящимися голубыми ампулами.

Грузовик взревел мотором и покатил вниз по серпантину к понтонному мосту через Белую реку.

Старый педиатр Валеев остался стоять на разбитом асфальте, прижимая обеими руками к груди холодный металлический пенал, за который только что расплатился собственной единственной внучкой.

Его губы беззвучно шевелились.

— Пойдёмте в перевязочную при телеграфе, Рустэм Каримович, — тихо сказал человек в кожаном кафтане, беря старого врача под локоть и кивая Киру, Ильме и подошедшим из темноты Воронову с Корнеем. — Там тише.

И вам, гости сибирские, лучше с улицы уйти — здесь на южном ветру у непривычного человека через час кровь носом идёт и сердце заходится. Меня Юлаем зовут, я из нижних пещерных слобод с правого берега Уфимки.

Они зашли в полутёмную, пахнущую карболкой и воском комнату на первом этаже каменного дома у обрыва, где окна, выходящие на реку, были почему-то плотно заложены тяжёлыми ватными матрасами и листами старого кровельного железа.

И стоило закрыть за собой массивную дубовую дверь и оказаться за толстой кирпичной стеной и железными листами на окнах, как Кир и Ильма одновременно переглянулись в изумлении:

Та мучительная, сжимавшая грудь и виски одышка, которая давила их на улице у обрыва, внутри экранированной железом комнаты сразу ослабла вполовину!

— Почему у вас окна к реке железом забиты, Юлай? — быстро спросил Кир Верес, подходя к заложенному окну и прикладывая ладонь левой руки к холодному кровельному листу.

Железо под его пальцами еле заметно, почти неуловимо для обычной кожи, но совершенно отчётливо для натренированной руки мастера-настройщика вздрагивало — тяжело, вязко, словно в него снаружи, со стороны реки, равномерно били невидимым ватным мешком.

— А ты сам уже рукой почуял, отчего забиты, мастер, — мрачно ответил старый бортник Юлай, садясь на табурет у стола, где доктор Валеев дрожащими руками укладывал полученный пенал в сумку-холодильник для своей реанимации. — Мы-то, пещерные, с детства привыкли камень и воздух вокруг карстовых провалов слушать: перед тем как свод в гипсовой пещере обвалится, в воздухе всегда такая немая теснота встаёт, которой ухом не слыхать, а грудь давит и пчёлы в бортях замертво на дно сыплются.

Пока девять дней назад жёлтый купол над Уфой стоял — воздух на стрелке был чистый и лёгкий. Потом купол пал — первые три дня тоже все дышали вольно, и ребятишки городские с нашими на траве бегали.

А четыре дня назад прилетел с запада этот белый четырёхсотметровый корабль Архонта Малка, лёг на лугу за Белой рекой и раскрыл свои белые шатры.

Юлай кивнул на забитое железом окно:

— И в ту же ночь у меня в ближних колодах на южном склоне все пчёлы осыпались, а в городских домах, которые окнами прямо на реку и на его корабль глядят, у малых ребятишек и стариков грудь заложило так, что задыхаться стали!

Я вчера Рустэму-агаю говорю: «Не болезнь это вовсе, а с того белого корабля на город тяжёлый немой дух идёт, потому что за каменной горой в нашей слободе и за листами железными ни один ребёнок не кашляет!»

Да разве мне, неграмотному лесному старику, в городском совете поверят, когда этот Малк ихним начальникам чистые лекарства в светящихся склянках показывает и вежливо кланяется?

Доктор Валеев, сидевший у стола, медленно поднял седую голову.

В его глазах, ещё минуту назад смотревших на Кира с враждебностью, теперь проступил ледяной ужас врача, у которого в голове вдруг сошлись все странности последних четырёх дней:

— Подождите… — хрипло прошептал педиатр. — Ведь и правда… Начало отёков у детей совпало час в час с утром после посадки их Ковчега за рекой!

И все четыреста тяжёлых случаев — исключительно из южных кварталов по улице Ленина, Пушкина, Заки Валиди, которые стоят амфитеатром прямо над рекой напротив их стоянки!

А из северных больниц в Инорсе и Сипайлово, закрытых холмом, не привезли ни одного ребёнка с таким спазмом! Мы списывали это на туман с реки…

Но чем, каким оружием они могут вызывать спазм сосудов через реку за полтора километра без всякого звука и запаха?!

Кир Верес молча расстегнул нагрудный чехол под плащом, достал Камертон Первого Порядка и прижал его круглую осмиевую пяту прямо к листу кровельного железа в проёме окна.

Он не знал точных цифр в герцах — Воронцова в его голове больше не было.

Но семь золотых и платиновых струн древнего эталона Павла Снегирёва не нуждались в учёных словах: едва пята коснулась вибрирующего от внешнего поля железа, как третья струна сама собой отозвалась глухим, рваным, захлёбывающимся дребезгом — в комнату от окна несло искусственной инфразвуковой удавкой, настроенной точно на то, чтобы сбивать дыхательный ритм слабых человеческих лёгких.

— Вот чем они травят ваших детей, Рустэм Каримович, — глухо сказал Кир, показывая врачу и майору Воронову мелко дрожащую на немом окне струну эталона. — Точной цифры я тебе без старых приборов не назову, я не учёный.

Но эта струна на камертоне Павла Снегирёва отвечает за дыхательный пояс.

На Третьем Столпе в Сибири надсмотрщики похожим немым гулом через трубы лишали рабочих сна в бараках, а этот ваш «спаситель» за рекой бьёт с носа своего корабля невидимым низким лучом прямо по окнам ваших южных домов!

Взрослый мужик от этого луча только хмурится да кровью из носа мается, как наш майор по дороге, а у грудных младенцев и стариков от него через сутки лёгкие водой наливаются!

Руки доктора Валеева на столе затряслись так, что металлический пенал с двумя ампулами покатился по доскам:

— Господи всемогущий… Значит, он сам душит наших малышей своим излучателем через реку… а потом берёт за каждую ампулу блокатора по две молодые жизни на свой корабль!

И моя Айгуль… она ведь пять минут назад на моих глазах уехала к ним за Белую в третьем грузовике! Что же я наделал, старый слепой дурак?!

Я же сам вчера на совете врачей подписал им разрешение на отбор добровольцев!

Старик рванулся было к двери, чтобы бежать обратно к обрыву, но майор Воронов крепко перехватил его за плечи:

— Куда вы сейчас побежите с голыми руками, доктор?! Кричать на площади, что корабль пускает невидимые лучи?

Вас та же самая толпа у машин, которая две минуты назад чуть не разорвала Кира с монтировкой, объявит сумасшедшим и затопчет!

А если мы приведём сюда наш боевой крейсер из-за леса и ударим по кораблю Малка сверху — он за секунду до гибели либо даст полную мощность своего излучателя на город и убьёт всех ваших детей в больницах разом, либо взлетит вместе с двумя тысячами ребят и вашей внучкой в трюме!

В тесной перевязочной повисло тяжёлое, отчаянное молчание.

Все понимали, что Воронов прав: открытая атака с воздуха была невозможна, а слова без доказательств против «врачей-благодетелей», дающих матерям спасительные ампулы, на площади никто не услышит.

— Грузовик с твоей внучкой ушёл за реку не насовсем, Рустэм-агай, — вдруг медленно, глядя из-под насупленных седых бровей на Кира и Корнея, произнёс старый бортник Юлай. — Те две тысячи парней и девок, что зашли на корабль в прошлые дни, сидят в нижних закрытых трюмах — их уже не выпускают.

А сегодняшнюю сотню, в которой твоя Айгуль поехала, повезли сперва в крайний береговой шатёр у самого носа ихнего корабля.

Там их до полуночи держат на проверке крови и костей, а в полночь переводят по трапу внутрь железного брюха, чтобы на рассвете сняться с луга.

— И как же к этому шатру и в их рубку подойти, аксакал, если вокруг корабля по всему лугу стоит ихняя охрана с разрядниками и тепловыми линзами в глазах, а мост через Белую просвечивается насквозь? — спросил Мастер Корней.

Старый карстовик Юлай усмехнулся в бороду — сурово и гордо:

— По мосту да по лугу ходят те, кто земли под ногами не знает, кузнец.

Этот западный начальник Малк положил свою четырёхсотметровую белую рыбину на левом берегу Белой прямо поверх старого Затонского гипсового разлома, потому что ему там от воды кабели тянуть удобно было.

А под тем лугом, на глубине двадцати саженей прямо под дном Белой реки, идёт наша старая сухая карстовая пещера — Белый Ход, по которому наши прадеды ещё в День Пара с правого берега на левый уходили!

Он выводит из-под земли в старый провал как раз внутри ихнего огороженного стана, в десяти шагах от носового упора корабля, где у них силовые кишки в землю входят!

Кир Верес резко поднял голову. Его серые глаза встретились с глазами старого башкирского пещерника.

— Ты можешь провести нас этим подземным ходом под Белой рекой прямо к носу его корабля до полуночи, Юлай? — тихо спросил Кир.

— До самого провала под его брюхом с закрытыми глазами доведу, — твёрдо ответил аксакал. — Только внизу под рекой ход узкий и свод гипсовый живой — ни с пушками вашими, ни с большой оравой солдат туда лезть нельзя, от грохота камень на голову сядет.

Четверых-пятерых человек проведу.

— Нам больше и не надо, — Кир повернулся к Ильме, Мастеру Корнею и доктору Валееву. — Пойдём впятером: ты, Юлай, мы с Ильмой, Мастер Корней и доктор Валеев.

Майор Воронов останется на связи с «Буревестником» — если мы к полуночи изнутри корабля отключим его носовой излучатель, крейсер Хейна выйдет из-за леса и прижмёт его сверху к лугу, не дав взлететь!

— А зачем вам в подземном лазе старый врач, Кир? — с тревогой спросила Ильма, глядя на побелевшего, но выпрямившегося педиатра. — Ему же тяжело по пещерам идти!

— Затем, девочка, — сам ответил за следопыта Рустэм Каримович Валеев, решительно застёгивая ремни своей врачебной сумки, — что внутри приёмного шатра и на верхней палубе у Малка меня знают в лицо как члена городского медицинского совета, который принимает у них ампулы для детской больницы!

Вашему мастеру с его камертоном нужно подобраться вплотную к главному излучателю в носу корабля, где стоят его био-инженеры, а без меня вас на первой же палубе поднимут по тревоге!

И потом… там в приёмном шатре сейчас сидит моя Айгуль. Веди нас к своей пещере, Юлай.

До полуночи осталось четыре часа.


ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Белые шатры за Агиделью

Вход в Белый Ход прятался за старой известковой печью в Дудкинском овраге — там, где крутой восточный склон уфимского полуострова спускался к мутной воде Уфимки.

Дождь пошёл в девятом часу вечера — мелкий, холодный, по-осеннему злой.

Глина на тропе раскисла, и шестидесятилетний доктор Рустэм Каримович Валеев дважды падал на колени в мокрую известковую кашу, прежде чем Мастер Корней молча подхватил старого педиатра под локоть своей железной рукой кузнеца и поволок за собой, как мешок с углём.

Врач не жаловался: он только тяжело, со свистом дышал открытым ртом да прижимал к груди свободной рукой кожаный медицинский саквояж, внутри которого, обложенный ватными валиками от ударов, лежал перламутрово-чёрный Камертон Первого Порядка.

Внутри карстовой расщелины сразу запахло мокрым мелом, гниющим дубовым листом и пресной подземной сыростью.

Старый бортник Юлай зажёг не факел, а плоскую глиняную плошку, набитую топлёным барсучьим жиром и сухим воском, которая давала тусклый, бездымный жёлтый язычок света.

Своды гипсовой пещеры быстро опустились так низко, что высокому Киру Вересу и широкоплечему Корнею пришлось идти согнувшись в три погибели.

— Под ноги глядите и руками за белый камень на потолке не хватайтесь, — глухо предупредил из темноты впереди Юлай, постукивая осклизлым концом можжевелового посоха по узкому каменному карнизу, слева от которого в черноте глухо ворчала подземная вода. — Гипс над рекой живой, водой подмытый.

В мирный год он тихо сидел, а как четыре дня назад эта белая махина с запада на лугу села да свой немой гул пустила — у нас в нижних пещерах три свода самоходом обвалились. Камень ихнюю ноту не любит, крошится.

Кир шёл третьим, позади Ильмы, то и дело задевая плечом влажные, мыльные на ощупь белые стены гипсового коридора.

Здесь, на глубине тридцати метров под руслом Белой реки, в замкнутой каменной кишке, тот низкий, неслышный ухом инфразвуковой луч, которым корабль Малка давил на город, ощущался совсем иначе, чем наверху.

Известняковый и гипсовый массив Уфимского плато работал как гигантское каменное сито с тысячей пустот: немая волна, проходя сквозь воду реки и подземные каверны, дробилась и складывалась в узких горловинах в стоячие воздушные пробки.

Каждые сто шагов воздух в пещере вдруг становился таким густым и давящим на барабанные перепонки, словно они ныряли в глубокий омут.

На середине перехода под руслом реки доктор Валеев вдруг остановился, привалившись спиной к меловой стене, и судорожно схватился пальцами за ворот мокрого плаща.

В жёлтом свете восковой плошки его лицо было пепельно-серым, а губы посинели.

— Рустэм-агай, ты чего? — Юлай поднял плошку выше.

— Сердце… — одними губами выговорил старый педиатр, бессильно сползая по мокрому гипсу на корточки. — Мерцательная аритмия… У меня третий год искусственный водитель ритма под ключицей стоит, старого образца…

А здесь, под самым речным дном, где ихнее поле через воду бьёт, у него частоту сбивает… Сейчас пройдёт, не ждите меня, идите за Айгуль…

— Никуда мы без тебя не пойдём, отец, — нахмурилась Ильма, мгновенно опускаясь перед ним на колени в холодную меловую грязь и расстёгивая ворот его сорочки, где под дряблой стариковской кожей у левой ключицы неровно, с пугающими пропусками и двойными толчками дёргался маленький титановый кругляш кардиостимулятора. — Кир!

В камне над нами стоит тот же самый немой удар, от которого у детей наверху грудь закладывает! Железка в его груди с ума сходит от этой волны!

Кир Верес сбросил рукавицу с левой руки, нащупал за пазухой свой малый бериллиевый камертон — открывать тяжёлый эталон Снегирёва в узкой гипсовой щели было смерти подобно, от одного его резонанса мыльный свод над головой мог рухнуть на них тысячей тонн мокрого камня! — и коротко, легко ударил бериллиевым зубцом о пряжку собственного ремня, прижав основание вилки прямо к ключице задыхающегося врача.

Чистый, знакомый с детства каньонский тон — простая земная квинта, которой мастера в Каньоне Семи Ветров унимали дрожь в руках у каменотёсов, — мягко вошёл в грудную кость старика, перебивая наведённую извне помеху.

Доктор Валеев судорожно, со всхлипом втянул воздух.

Синева с его губ начала сходить; электронный водитель ритма под кожей, поймав экранирующую частоту бериллия, перестал спотыкаться и вернулся к ровному счёту.

— Держи эту малую вилку за воротом у самой ключицы, пока не выйдем, Рустэм Каримович, — тихо сказал Кир, оставляя свой старый отцовский инструмент в слабых пальцах врача. — Она много не весит, а чужую наводку от сердца отведёт.

Корней, бери доктора под руку с левого боку, я — с правого. Пошли!

* * *

Они выбрались из карстовой воронки на левом берегу Белой в половине одиннадцатого ночи.

Старый провал выходил прямо в густые заросли прибрежного ивняка на краю заливного луга — всего в ста пятидесяти метрах от носовой части лежащего в пойме четырёхсотметрового Посольского Ковчега Первого Столпа.

Вблизи, снизу вверх, корабль Архонта Малка подавлял воображение не меньше, чем сама стена Третьего Столпа на дне Бездны.

Он не был похож на военную машину: его огромные, плавно перетекающие друг в друга сегменты из матового, тёплого на вид фарфорово-белого био-композита мягко светились в ночном дожде.

Вдоль нижнего яруса на откидных пандусах стояли десятки белых дезинфекционных палаток и крытых переходов.

Никаких колючих спиралей или пулемётных вышек вокруг не было — внешнее оцепление несли всего два десятка рослых стражей в белых плащах с длинными серебристыми посохами-разрядниками, которые спокойно прохаживались по настилам, пропуская к трапам санитарные повозки.

И самое странное: прямо здесь, в ста метрах от носа корабля, в самой глубокой тени под его собственным корпусом, удушливого инфразвукового давления почти не чувствовалось!

Направленный излучатель на верхнем гребне Ковчега бил узким веером поверх реки — прямо по амфитеатру южных кварталов Уфы на противоположной круче, оставляя сам береговой лагерь в «мёртвой воронке» тишины, чтобы приходящие сюда матери и молодые добровольцы сразу испытывали чудесное, необъяснимое облегчение дыхания!

— Вот ведь как устроено… — прошептал потрясённый доктор Валеев, делая глубокий вдох влажного речного воздуха у выхода из провала. — Человек спускается с нашего задыхающегося косогора сюда, к их шатрам, — и уже на мосту ему становится легко дышать!

И каждый верит, что это целебное поле самого Ковчега!

— Вон крайний шатёр у третьего пандуса, с синей полосой по куполу, — тихо указал рукой старый Юлай, придерживая ветви ивняка. — Туда полчаса назад ребят из третьей машины завели.

Мы с Мастером Корнеем останемся здесь, в кустах у провала: с моей лесной рожей да с его кузнечными плечами нас за санитаров никто не примет, только дело вам испортим.

А ежели шум поднимется — у Корнея в мешке два железных шара Снегирёва припасены, мы вам отход к дыре расчистим.

Кир Верес скинул свой тяжёлый каньонский плащ с медными нитями, оставшись в простой серой рубахе и холщовой куртке рабочего из городской больницы, которую дал ему на телеграфе Валеев, и перекинул через здоровое левое плечо ремень тяжёлого медицинского саквояжа с эталоном.

Ильма повязала поверх своих тёмных кос белый больничный платок медсестры-практикантки.

— Идёмте, — сказал доктор Валеев, расправляя полы своего испачканного глиной белого халата и выходя из кустов на освещённую мягкими голубыми фонарями пластиковую дорожку лагеря. — Глаза в пол не прячьте, но и в линзы стражникам не смотрите — они у них движение зрачков считывают.

У входа в просторный приёмный шатёр с синей полосой стояли двое стражей Первого Столпа.

В отличие от сбитого под Омском военного Ловчего Ксантия, эти двое из посольской свиты не носили пугающих открытых трубок с чужой кровью на груди: их белые кители были застёгнуты наглухо.

А нижнюю половину лица закрывали изящные, вылепленные по форме идеальных античных скул фарфоровые полумаски с тонкими серебряными сетками голосовых мембран.

Старший страж скрестил серебристый посох перед грудью Валеева:

— Приём гражданских кураторов из города окончен в двадцать один ноль-ноль, врач Валеев. Третья группа добровольцев проходит первичный клеточный скрининг перед полуночным переводом на борт.

— Я главный реаниматолог детской больницы, — твёрдо, с достоинством старого профессора произнёс Рустэм Каримович, поднимая к лицу стража металлический пенал с двумя полученными вечером ампулами. — В третью группу полчаса назад без оформления семейной карты вошла моя несовершеннолетняя подопечная и студентка Айгуль Валеева, а со мной — дежурный санитар с инструментарием и вторая доброволица на замену по квоте нашей клиники.

Мне лично обещан допуск к Старшему Био-Технику приёма для сверки индекса совместимости!

Страж на секунду замер — внутри его фарфоровой полумаски тихо щёлкнул радиоканал связи с дежурным по палубе.

Через три секунды из белого коридора, соединявшего шатёр напрямую с внутренним чревом третьего сегмента Ковчега, вышел человек в длинном, до пят, серебристо-белом одеянии Био-Кузнеца Второго Ранга.

И когда он подошёл под свет лампы, Ильма, стоявшая за спиной старого педиатра, невольно вздрогнула.

В отличие от стражей и старых Архонтов, этот человек был совсем молод — на вид не старше двадцати пяти лет.

Его лоб, тёмно-русые волосы и верхняя часть лица над белой фарфоровой полумаской сохранили живую, человеческую кожу, а глаза не были заменены мёртвыми сапфировыми фасетками: это были настоящие, живые серые человеческие глаза, только вокруг радужки в склеру были вживлены тончайшие золотые волоски оптических прицелов.

На его груди висел знак младшего распорядителя отбора.

— Пропустите старого врача и его спутников, — негромко произнёс молодой Био-Кузнец; даже его двойной металлический голос звучал мягче и тише, чем у Ксантия, словно одна из двух связок в его горле ещё оставалась живой. — Я Младший Кузнец Элиан, дежурный по приёмному сектору.

Входите в малый бокс, доктор Валеев.

Они шагнули внутрь огромного, разделённого полупрозрачными перегородками приёмного павильона, который плавно переходил по широкому крытому пандусу прямо в залитое тёплым белым светом нутро самого четырёхсотметрового Ковчега.

И здесь Кир Верес увидел то, от чего у него сжались челюсти сильнее, чем на поле боя.

Вдоль стен павильона в мягких белых креслах сидели около ста молодых уфимских парней и девушек из сегодняшнего вечернего набора — и среди них в первом ряду сидела внучка доктора Валеева, худенькая черноглазая Айгуль в расстёгнутом синем пуховике.

Никто из них не был связан. Никто не плакал.

Наоборот: на запястье каждого добровольца уже был надет широкий белый браслет-инъектор Первого Столпа, впрыснувший в их вены мягкий синтетический эндорфин и седативный нейро-пептид.

Лица ребят были расслабленными, сонно-умиротворёнными.

Они полулежали в креслах, глядя на плавающие под потолком красивые голографические виды цветущих террас Исландии и слушая ласковую, обволакивающую музыку, пока бесшумные белые манипуляторы брали из их вен пробы крови и костного мозга, тут же раскладывая показатели по цветовым таблицам: «Пригоден для полной трансплантации печени и миокарда», «Пригодна для нейро-тканевого забора первой очереди», «Чистый костный матрикс — ресурс 36 месяцев».

А за прозрачной стеклянной стеной в глубине самого корабля — там, куда обычным добровольцам в креслах не было видно из-за голограмм, но откуда открывался прямой обзор из служебного коридора, куда их завёл Кузнец Элиан, — уходили в бесконечную четырёхсотметровую перспективу нижние Соты Консервации.

Там, в вертикальных прозрачных цилиндрах, заполненных густым янтарно-розовым питательным студнем, уже висели в состоянии полной медикаментозной комы, с подведёнными к позвоночнику и сонным артериям дренажными трубками, все две тысячи шестьсот молодых жителей Уфы, которые зашли на этот корабль за последние три дня!

Никто из них не собирался лететь в Исландию как «почётный врач или гость» — их переводили в состояние бессловесных живых сосудов с органами через час после того, как за ними закрывались двери приёмного шатра!

А те двое-трое улыбающихся ребят, которые раз в день выходили на верхнюю палубу помахать рукой матерям на берегу, были всего лишь голографическими фантомами, которые проекторы корабля рисовали поверх белых фигур стражей!

Доктор Рустэм Каримович Валеев увидел через служебное окно бесконечные ряды прозрачных цилиндров с висящими в розовом студне телами вчерашних студентов его города — и старый врач схватился обеими руками за стеклянную переборку, оседая на колени:

— Вы… вы же сказали нам, что они живут в каютах третьего яруса… — задыхаясь, прошептал старик, глядя на молодого Био-Кузнеца Элиана. — Там, в седьмом цилиндре слева… это же сын хирурга Сафина, Марат, он позавчера ушёл за ампулу для матери…

У него же трубки в спинном мозге стоят! Вы превратили их в живые консервы прямо здесь, на берегу!

Молодой Био-Кузнец Элиан стоял перед ними в узком служебном переходе, и в его живых серых глазах над белой фарфоровой полумаской не было ни торжества, ни жестокости — там стояла глубокая, неизбывная, почти нечеловеческая тоска.

— В живом теле при перелёте через стратосферу тратится слишком много клеточного ресурса на дыхание и страх, врач, — тихо проговорил Элиан своим двойным, надтреснутым голосом. — В анабиозном геле их органы дойдут до цехов Первого Столпа без износа.

Они не чувствуют боли. С того момента, как на их руку в зале надевают белый браслет, они видят только счастливые сны о том, что спасли своих близких.

Разве это не милосерднее, чем гнить заживо в вашем разрушенном мире?

— А то, что ваш корабль сам со своего носа травит наших грудных детей за рекой немым лучом, чтобы эти ребята шли к вам под нож ради ампул, — это тоже ваше милосердие?! — тихо, шагнув вплотную к молодому Кузнецу, спросила Ильма.

Она сняла с головы белый платок, и Элиан впервые увидел вблизи её живое, горячее от гнева и боли лицо, её тёмные глаза, которые не боялись смотреть прямо в его оптические нити.

Молодой Био-Кузнец вздрогнул.

Его правая рука в белой хирургической перчатке невольно коснулась края собственной фарфоровой маски у щеки — там, где холодная керамика намертво врастала в живую скулу.

— Ты не из этого города, — медленно сказал Элиан, глядя на Ильму так, словно впервые за двадцать пять лет своей жизни увидел перед собой не строчку в медицинской таблице, а живую женщину, от которой пахло дождём, полынью и вольным ветром. — И этот человек с саквояжем за твоей спиной — не санитар.

От вас обоих не пахнет янтарным стазисом. Вы пришли из-за гор.

Рука Кира Вереса уже лежала на замке саквояжа, готовая за полсекунды рвануть наружу Камертон Первого Порядка, но Элиан не поднял тревоги и не потянулся к сигнальному кольцу на поясе.

Наоборот: молодой Био-Кузнец быстро шагнул к двери бокса и собственным ключом заблокировал вход из общего зала, отсекая их от стражей у входа!

— Не доставай своё оружие, человек из-за гор, — глухо произнёс Элиан, поворачиваясь к Киру. — Если в этом коридоре прозвучит хоть один нештатный ультразвуковой тон — автоматика корабля мгновенно сбросит питательный раствор во всех двух тысячах шестистах цилиндрах за этим стеклом, и все ваши молодые люди погибнут от гипоксии за три минуты.

Архонт Малк предусмотрел защиту от захвата судна.

Кир замер, не вынимая руки из саквояжа:

— Если ты знаешь, что мы пришли остановить твоего Архонта, почему ты не зовёшь стражу?

Молодой человек в белом одеянии Первого Столпа медленно поднял обе руки к своим вискам, нажал на две скрытые за ушами титановые защёлки — и с тихим шипением отстегнул от нижней части своего лица белую фарфоровую полумаску.

Ильма невольно прижала ладонь к губам, а доктор Валеев приподнялся с колен.

Под маской у Элиана не было керамических протезов челюсти, как у старых Ловчих: у него были обычные, живые человеческие губы и подбородок двадцатипятилетнего юноши, только вся кожа вокруг рта и на шее была изрезана свежими багровыми хирургическими швами и утыкана серебряными посадочными штифтами, к которым завтра или послезавтра должны были намертво прирастить постоянный костяной панцирь!

— Потому что через три дня, когда мы вернёмся с этим грузом на Первый Столп, — тихо, чистым, живым человеческим голосом без всякого двойного звона сказал Элиан, и по его щеке вдоль багрового шва скатилась настоящая, живая слеза, которую ему ещё не успели вырезать, — Архонт Малк прикажет завершить мою собственную Перековку.

Мне вырежут голосовые связки, сожгут миндалины страха в мозгу и зальют лицо мёртвым фарфором, как залили моему отцу и моим братьям. А я… я четыре дня стоял здесь, на берегу вашей Белой реки.

Я слушал, как поёт ваша живая земля после того, как вы на востоке сварили небо! Я видел, как эта девушка Айгуль в зале плакала и целовала руки старому деду, отдавая свою жизнь за чужих младенцев!

Мы на Первом Столпе за восемьсот лет превратили себя в ходячие склепы, которые жрут чужую молодость, чтобы продлить собственную смерть!

Он шагнул к Киру и Ильме, протягивая им свой серебряный ключ-жезл старшего распорядителя:

— Я не дам Малку убить этих двух тысяч шестисот ребят в цилиндрах и не дам забрать сегодняшнюю сотню!

Но отключить и носовой излучатель, который душит детей в городе, и предохранитель сброса раствора в сотах можно только из одного места — из Верхней Операционной Рубки Архонта Малка в первом сегменте корабля!

Через десять минут я должен вести туда на личный отбор к Малку десятку лучших доноров из сегодняшней партии — включая внучку этого врача. Идите со мной под видом отобранных!


ГЛАВА ПЯТАЯ
Исповедь в фарфоре

Коридор, поднимавшийся из третьего приёмного сегмента в носовую часть Посольского Ковчега, не имел ни прямых углов, ни металлических заклёпок.

Кир Верес шёл следом за Младшим Кузнецом Элианом, низко опустив голову и придерживая на левом плече ремень докторского саквояжа, и с каждым шагом всё сильнее ощущал чужеродность этого места.

Стены перехода были выращены из тёплого на вид, матово-белого кальциевого сплава, пористого, как трубчатая кость птицы.

Под полупрозрачным настилом пола в толстых эластичных жилах пульсировала тёмно-вишнёвая питательная среда, которую с глухим, размеренным чавканьем перекачивали невидимые клапаны — ровно сорок ударов в минуту, как пульс огромного спящего кита.

В воздухе стоял густой, приторно-стерильный запах фторуглеродного геля, антибиотиков и какого-то горького консерванта, от которого на нёбе оставался вкус мела.

Впереди них, в сопровождении двоих безмолвных низкорослых служителей со сменными хирургическими клешнями вместо кистей, брели в полусне шестеро уфимских ребят, отобранных из вечернего зала для первой очереди, и среди них — внучка доктора Валеева, двадцатиоднолетняя Айгуль.

Девушка шла медленно, не поднимая век: белый браслет-инъектор на её левом запястье мерцал ровным зелёным огоньком, удерживая её сознание в тёплом эндорфиновом тумане.

Шедший рядом с ней дед, Рустэм Каримович, то и дело сжимал её правую, свободную ладонь своими холодными стариковскими пальцами, боясь, что внучка упадёт, но Айгуль только слабо, блаженно улыбалась краем губ и шептала по-башкирски какую-то детскую считалку.

Элиан снова защёлкнул на своём лице белую фарфоровую полумаску — перед камерами внутреннего наблюдения он должен был оставаться безупречным офицером отбора, — но шёл вполшага перед Киром и Ильмой и говорил негромко, отключив внешнюю серебряную мембрану так, чтобы его живой человеческий голос слышали только они двое за его спиной:

— Не смотрите по сторонам на верхние соты, иначе собьётесь с шага и выдадите себя пульсом. Вдоль этого пандуса в стенах стоят датчики кожно-гальванической реакции: если у конвоира или санитара скакнёт адреналин — коридор зальёт сонным аэрозолем за три секунды.

— А почему у тебя самого эти датчики тревогу не бьют, Элиан? — тихо, почти не разжимая губ, спросил Кир. — Ты ведь сейчас ведёшь чужаков прямо к своему начальнику. Неужели не страшно?

Молодой Био-Кузнец чуть повернул голову. Золотые нити вокруг его серых человеческих зрачков тускло блеснули:

— Чтобы обмануть датчики страха на нашем Столпе, не нужно быть бесстрашным, мастер. Нужно просто каждый день с семи лет смотреть, как перековывают твоих близких. У нас страх не скачет вверх — он лежит на дне крови ровным свинцовым пластом, который приборы принимают за норму.

— Расскажи нам про ваш Первый Столп, пока мы идём через средние сегменты, — попросила Ильма, шагавшая следом за Айгуль и бережно придерживавшая полусонную девушку за локоть. — Нам внизу, в Омске, ваш лётчик перед смертью сказал, будто у вас на севере после Дня Диссонанса не было излучателя частоты Земли и у детей начали рассыпаться кости.

Но ведь не могли же люди добровольно превратить себя в это… только из-за болезни?

Элиан помолчал несколько секунд, пропуская мимо встречную автоматическую тележку, на которой под стеклянным колпаком в ледяном растворе везли три свежеизвлечённых человеческих сердца.

— Сначала это действительно было спасением, — тихо заговорил он, глядя прямо перед собой в белую костяную трубу коридора. — Наш Первый Столп — «Атлант-Север» — стоял не в глубоком океанском жёлобе, как ваш сибирский, а на базальтовом хребте Рейкьянес, к юго-западу от старой Исландии.

В двадцать первом веке там находился Главный Био-Медицинский и Военно-Генетический Центр Всемирного Совета: двенадцать подземных и надводных ярусов, где выращивали искусственные органы, клонировали ткани и создавали адаптивные тела для будущих колонистов Марса и Титана.

— Значит, у вас с самого начала были в руках все лекарства старого мира, — хмуро заметил Кир. — Чего же вам не хватило?

— Нам не хватило неба и воды, — ответил Элиан. — Когда в октябре девяносто восьмого года в трёх тысячах километров к югу от нас оборвался Второй Столп и его тридцатишестикилометровый трос хлестнул через всю Атлантику, он пропорол океанское дно до самой мантии.

Северо-Атлантическая впадина превратилась в адское жерло: океан вокруг нашей Башни вскипел и за полгода ушёл в расколы, обнажив на три километра вниз чёрное базальтовое дно, залитое кипящей серой, радоном и хлором.

А над головой порвалась ионосферная петля Кольца. Павел Снегирёв строил свои излучатели частоты Шумана только на Третьем и Пятом Столпах — до нашего Первого Столпа очередь модернизации в девяносто восьмом году просто не дошла.

Они поднялись по отлогому спиральному пандусу во второй сегмент корабля, где воздух стал заметно суше и холоднее, а в прозрачных нишах вдоль стен вместо сонных капсул потянулись ряды сложных био-печатных станков, выращивающих на титановых каркасах белые пластины остео-керамики.

— Первые тридцать лет после катастрофы были самыми страшными, — продолжал Элиан вполголоса. — Внизу, на высохшем дне бывшего Северного моря и в шотландских каньонах, остались сотни тысяч обычных людей, не попавших в башню.

А наверху, внутри Первого Столпа, заперлись триста тысяч генетиков, хирургов, военных пилотов и администраторов.

Без семи и восьмидесяти трёх сотых герца и под жёстким пробоем солнечной радиации через разорванное Кольцо у людей внутри Столпа началась «апластическая тишина»: костный мозг переставал делиться, кости становились хрупкими, как сухой тростник, а женщины не могли выносить ни одного ребёнка дольше четвёртого месяца.

И тогда Совет Главных Хирургов во главе с пращуром нынешнего Архонта Малка принял Протокол Замещения.

— Заменили живую кость камнем? — спросил доктор Валеев, жадно слушавший каждое слово молодого Био-Кузнеца.

— Если бы только кость, доктор, — горько ответил Элиан. — Они обнаружили, что искусственный остео-титановый скелет и керамические лёгкие отлично держат радиацию и давление, но живая человеческая нервная система сходит с ума, когда её запирают в нечувствительный костяной футляр!

Люди в первых протезах кричали по ночам от фантомного удушья, срывали с себя фарфоровые маски и бросались в шахты реакторов.

И тогда Главные Хирурги поставили вопрос ребром: что мешает человеку жить в идеальном, нестареющем био-механическом теле? Ему мешает лимбическая система.

Страх, жалость, слёзы, привязанность к матери и потребность в живом прикосновении.

Ильма с содроганием посмотрела на чистый, изрезанный свежими швами профиль юноши:

— И они начали вырезать у собственных детей душу по кусочкам?

— Они назвали это Третьей Ступенью Возвышения, — тихо сказал Элиан. — На Первом Столпе установили железный порядок трёх каст.

До восемнадцати лет наших детей растят в Нижних Инкубаторах с живыми лицами и живыми телами, пока растут кости и мозг. В восемнадцать лет каждый проходит Первую Перековку: заменяют грудину и гортань, ставят золотые нити в глаза.

А в двадцать пять лет — после сдачи экзамена в полевой экспедиции — наступает Полное Запечатывание: выжигают центры скорби и сострадания в миндалевидном теле, заливают лицо глухим фарфором и переводят на внешний диализный контур.

Тот, кто прошёл все три ступени, становится Перекованным — он может жить двести и триста лет, как Архонт Малк, меняя изношенные печень, почки и спинномозговую жидкость раз в три года.

— А откуда же вы брали эти органы и чистую кровь все восемьсот лет, пока наши города стояли под янтарными куполами?! — глухо спросил Кир Верес.

Элиан остановился перед массивной, похожей на сомкнутые белые рёбра мембранной дверью первого, флагманского сегмента и повернулся к ним лицом.

— Из Нижнего Яруса Атлантики, мастер Кир, — прямо и страшно ответил он. — Вы думаете, на дне высохшего океана люди живут только у вас в Сибири?

Внизу, на трёхкилометровой глубине бывшей Ирландской котловины и Фарерского жёлоба, вокруг геотермальных источников и нефтяных куполов восемьсот лет живут сотни тысяч потомков тех, кого в День Диссонанса не пустили в Первый Столп!

Мы зовём их «Соляниками» и «Глубинными Пастухами».

У них внизу, у самой горячей мантии, сохранился слабый природный пульс Земли, поэтому их женщины рожают здоровых детей, хотя их кожа загрубела от соли, а лёгкие привыкли к четырём атмосферам.

Все восемь веков воздушные корабли Ловчих раз в год спускались на дно Атлантики и собирали с донных посёлков «кровную десятину» — забирали каждого пятого подростка в обмен на лекарства от серной слепоты и металл для кузниц!

Кир вспомнил старого кузнеца Мастера Корнея и Хейна в Сумрачной Бездне — и у него внутри всё перевернулось от мысли, что на западном краю Земли точно такие же донные труженики восемь столетий были бесправным стадом для обитателей Первого Столпа!

— Но у донных людей кровь изменена давлением и серой, их ткани приживаются у Архонтов тяжело, с отторжением, — закончил Элиан, прикладывая свой серебряный жезл к био-замку двери первого сегмента. — Поэтому, когда девять дней назад вы сварили Кольцо и по всей Земле спали Хроно-купола, в Совете Первого Столпа началось безумие.

Три миллиарда чистых, нетронутых мутациями людей двадцать первого века! Совет снарядил двенадцать больших Посольских и Жатвенных Ковчегов во все концы Евразии.

Архонт Малк взял на себя Предуралье и Поволжье… Приготовьтесь.

За этой мембраной — его Верхняя Операционная Рубка. Там нет стражей с копьями, Малк не боится живых людей: его личный экзоскелет сам вооружён шестью плазменными скальпелями и контуром мгновенного сброса сот.

Как только войдём — старый врач должен заговорить с ним о списках больницы, чтобы отвлечь его внимание от саквояжа на десять секунд, пока я буду вводить код отключения аварийного слива цилиндров на боковой консоли!

Белые рёбра мембраны с тихим влажным вздохом разошлись в стороны.

* * *

Верхняя Операционная Рубка Посольского Ковчега представляла собой огромный овальный зал под куполом из полупрозрачного молочного хряща, сквозь который сверху просвечивали размытые огни ночной Уфы на противоположной круче Белой реки.

В центре зала, прямо под главным волноводом носового инфразвукового излучателя, который отсюда, изнутри, тихо и мерно вздрагивал каждые две секунды, посылая через реку невидимую удушающую волну на детские больницы и жилые кварталы, возвышалась круглая хирургическая кафедра.

И на этой кафедре, подвешенный к потолочным рельсам на четырёх гибких титановых сухожилиях, парил Главный Био-Кузнец Первого Столпа Архонт Малк.

Когда Кир Верес и Ильма увидели его вживую, в пяти шагах перед собой, они поняли, почему старый педиатр Валеев на берегу говорил о нём с невольной дрожью.

Малк не был похож на боевую машину — он был похож на исполинского белого богомола в одеянии верховного жреца медицины.

Его трёхметровое тело, облачённое в белоснежную тогу из синтетической кожи, не имело обычных ног: ниже пояса корпус переходил в сегментированный титано-костяной постамент, скользящий по магнитному кругу кафедры.

Из-под плечевых щитков росли шесть длинных, многосуставчатых хирургических рук — две верхние оканчивались человеческими пятипалыми кистями в тончайших перчатках, а четыре нижние несли сменные лазерные коагуляторы, костные пилы и ультразвуковые иглы.

На груди под прозрачным сапфировым щитком в голубом растворе мерно сокращались сразу два донорских человеческих сердца, включённых последовательно.

А лицо закрывала высокая, удлинённая маска из неглазурованного белого фарфора с золотым хирургическим венцом на лбу и четырьмя неподвижными хрустальными линзами вместо глаз.

Шестеро приведённых уфимских ребят, включая внучку Валеева Айгуль, послушно остановились у нижней ступени кафедры.

Малк медленно повернул свою фарфоровую голову.

Все четыре его хрустальные линзы с тихим шелестом диафрагм скользнули сначала по лицу Младшего Кузнеца Элиана, затем по седому педиатру Валееву и, наконец, остановились на стоявших чуть позади Ильме и высоком сутулом «санитаре» с тяжёлым кожаным саквояжем на плече.

— Младший Кузнец Элиан, — раздался под куполом рубки двойной, удивительно глубокий, бархатно-металлический голос Архонта, в котором одна мембрана пела басом, а вторая — высоким сопрано. — По протоколу вечернего отбора ко мне в рубку поднимаются только шестеро доноров нулевой группы для забора эталонной плазмы.

Почему рядом с тобой в святая святых корабля стоят старый городской врач, лишняя девица без седативного браслета на руке и этот носильщик?

Элиан, не меняя позы, сделал шаг к боковой консоли управления крио-сотами справа от кафедры и ровно ответил:

— Старый врач Валеев — старший куратор детской клиники города, Архонт.

Он принёс списки ещё четырёхсот семей на завтрашнее утро, но потребовал лично убедиться, что его внучка Айгуль Валеева внесена в реестр почётных врачей Первого Столпа, прежде чем он подпишет передачу завтрашней партии.

А эти двое — его ассистенты из горного района.

— Вот как? — четыре хрустальные линзы Малка сфокусировались на бледном лице доктора Валеева, который стоял в трёх шагах от кафедры, прижимая левой ладонью под воротом халата малый бериллиевый камертон Кира, защищавший его кардиостимулятор. — Ты сомневаешься в нашем слове, врач Валеев?

Разве те двести ампул сурфактанта, которые я передал в твою клинику вчера и позавчера, не вернули дыхание вашим младенцам?

Старый башкирский педиатр поднял голову и посмотрел прямо в мёртвый фарфор трёхметровой фигуры:

— Вернули, Архонт. Только пять минут назад, проходя мимо вашего нижнего стеклянного зала, я увидел сына моего коллеги, хирурга Сафина, которому вы позавчера тоже обещали место врача в Исландии…

Он висит у вас в розовом студне вниз головой с дренажной трубкой в позвоночнике! Вы не везёте наших детей жить и работать — вы разбираете их на органы!

Фарфоровая маска Архонта Малка наклонилась вниз, к самому лицу старика, и в двойном голосе трёхсотлетнего существа прозвучало искреннее, почти отеческое удивление:

— Разбираем на органы?.. Какими дикими, средневековыми словами ты называешь высшее бессмертие, старик!

Ты сам врач, ты всю жизнь резал плоть скальпелем и знаешь, что такое человеческое тело двадцать первого века: это хрупкий, гниющий мешок с костями, который живёт жалкие семьдесят лет, болеет раком и инфарктами, стареет и умирает в муках!

Взгляни на свою внучку Айгуль: здесь, в вашей грязной пещерной Уфе без заводов и лекарств, она состарится к сорока годам и умрёт от первой же зимней лихорадки!

А её чистое сердце, пересаженное в грудь Великого Навигатора Первого Столпа, её печень и её костный мозг, разделённые между десятью нашими учёными и конструкторами, будут жить в защищённых панцирях триста лет!

Десять великих умов продолжат строить корабли и хранить науку благодаря её плоти! Разве превратить одну короткую, слепую свечку в десять неугасимых светильников — это убийство, коллега?!

В этом чудовищном, вывернутом наизнанку оправдании людоедства была такая ледяная, веками отточенная убеждённость, что доктор Валеев на миг задохнулся, не находя слов.

Но в это время у боковой консоли Младший Кузнец Элиан уже ввёл свой серебряный ключ в гнездо блокировки сот — до отключения аварийного слива питательного геля в двух тысячах шестистах цилиндрах оставалось повернуть последний оптический регистр!

И вдруг четвёртая, задняя панорамная линза на золотом венце Архонта Малка коротко щёлкнула, уловив движение руки Элиана у запретного регистра.

— Стой на месте, мальчик, — не поворачивая головы от Валеева, металлическим сопрано пропел Малк, и его правая нижняя хирургическая рука с метровым плазменным коагулятором молниеносно развернулась в сторону Элиана. — Ты вводишь код разблокировки грузовых сот вместо кода приёмки.

И на этом санитаре за спиной врача… мои инфракрасные линзы видят на его правой кисти рубцы от высокочастотного акустического пробоя, каких не бывает у больничных носильщиков! Вы не санитары из Уфы.

Вы те, кто вчера убил Ксантия на Иртыше!

Шестирукая белая туша Архонта сорвалась с магнитного круга кафедры с быстротой атакующей кобры.

Одним ударом левого манипулятора Малк отшвырнул в сторону старого доктора Валеева, второй рукой с зажатой ультразвуковой иглой схватил за ворот пуховика полусонную Айгуль, поднимая девушку перед собой как живой щит, а третьей рукой ударил по главной красной мембране на центральной стойке кафедры:

— Аварийный продув нижних сот! Слить питательный гель из всех цилиндров через шестьдесят секунд! А излучатель на крыше — на сто процентов мощности по городу!

Под полом рубки, в глубоком чреве четырёхсотметрового корабля, глухо завыли дренажные помпы: в двух тысячах шестистах прозрачных цилиндрах, где висели в анабиозе уфимские юноши и девушки, начал стремительно уходить вниз розовый кислородный студень!

А прямо над куполом рубки с тяжёлым, сотрясающим переборки гулом раскрутился на полную боевую мощность главный инфразвуковой излучатель, посылая через реку на спящую Уфу смертоносный луч!

— Ручной клапан помпы под кафедрой заблокирован его личным контуром, я не могу перекрыть слив с пульта! — закричал Элиан, которому плазменный скальпель Малка рассек рукав и плечо до кости, отбросив юношу на пол у консоли. — Если через минуту не разорвать его связь с кораблём — все две тысячи шестьсот человек внизу задохнутся в пустых трубах!

— Бросай свой саквояж на пол, сибирский мастер! — двойной голос Малка гремел из-под фарфоровой маски из-за спины поднятой в воздух, беспомощно повисшей в его захватах Айгуль.

Остриё ультразвуковой иглы Архонта упиралось прямо в сонную артерию внучки Валеева. — Один удар твоего камертона по металлу рубки — и эта девчонка умрёт первой, а две тысячи шестьсот внизу — следом за ней!

Вы пришли сюда спасти одну жизнь, а убьёте весь город!

Кир Верес стоял в четырёх шагах перед трёхметровым белым чудовищем, держа в левой руке уже извлечённый из саквояжа Камертон Первого Порядка.

Бить боевым ультразвуком на разрушение, как он бил по дронам в Ново-Сибирске или по обшивке Ксантия в Омске, здесь было нельзя: Айгуль висела вплотную к грудному щитку Малка, и любой ударный импульс разорвал бы её сердце раньше, чем пробил бы титано-костяной панцирь Архонта!

Счётчик аварийного слива сот на стене показывал 42 секунды.

Кир смотрел в стеклянные линзы Малка — и вдруг его взгляд упал на прозрачный сапфировый щиток на груди самого Архонта, за которым в голубом фторуглероде бились в искусственной связке два живых человеческих сердца, пересаженных этому трёхсотлетнему монстру от каких-то прежних двадцатилетних доноров!

Два живых человеческих сердца, которые удерживались в чужом механическом теле только за счёт того, что электронный кардио-синхронизатор в позвоночнике Малка гнал через них искусственный, жёсткий ритм!

Точь-в-точь такой же электронный водитель ритма, какой полчаса назад сходил с ума в груди старого доктора Валеева в подземной пещере!

— Ильма!! — Кир не крикнул — он выдохнул её имя одним взглядом, перебрасывая рукоять Первичного Камертона в свою правую, изувеченную руку и левой рукой сдвигая четвёртый золотой колок не на частоту разрушения камня.

А на чистую, тёплую частоту человеческого сердечного покоя и первой гармоники Земли — семь и восемьдесят три сотых герца! — Не в броню его бей, сестра! В оба сердца под стеклом — дай им вспомнить, что они живые!

Ильма поняла его раньше, чем дозвучало слово.

Она не ударила по эталону железом — она подхватила у упавшего на колени доктора Валеева малый каньонский камертон Кира, коснулась им правого зубца Камертона Первого Порядка и одновременно во весь свой чистый, грудной голос лесной Слушательницы взяла ту самую великую, живую ноту Колыбели, перед которой три дня назад складывали оружие полки Белого Клира!

Мягкая, совершенно безопасная для живой плоти стоячая волна истинного земного ритма (7,83 Гц) ударила в упор в сапфировый щиток на груди Архонта Малка!

Айгуль в захватах Архонта от этой волны даже не вздрогнула — наоборот, её дыхание выровнялось.

А вот внутри грудной клетки самого трёхсотлетнего Био-Архонта произошло то, чего не мог предвидеть ни один конструктор Первого Столпа:

Восемьсот лет его предки и он сам перестраивали свои тела в условиях полного отсутствия резонанса Шумана!

Весь его внутренний нейро-механический интерфейс, управляющий шестью манипуляторами и подавляющий отторжение чужих органов, держался на искусственной, изолированной от Земли частоте!

И когда впритык, с расстояния трёх шагов, эталон Павла Снегирёва влил прямо в два пересаженных донорских сердца за сапфировым стеклом первозданный, стократ усиленный импульс родной Земли — живые клетки чужих сердец и подавленные узлы его собственного спинного мозга вдруг вспомнили свой природный закон и вошли в мгновенный биологический конфликт с электронным кардио-синхронизатором экзоскелета!

Оба сердца под сапфировым щитком Малка разом сбились с машинного такта, ударив вразнобой!

Трёхметровая шестирукая фигура Архонта вдруг страшно, беззвучно выгнулась назад; из-под золотого венца его фарфоровой маски брызнули синие искры перегоревшего нейро-шунта, а захваты нижних рук сами собой разжались, выпуская невредимую Айгуль прямо на руки подскочившему Киру Вересу!

— Ключ на его груди, у правого сердца! — крикнул окровавленный Элиан, поднимаясь с пола у консоли. — Там главный био-чип управления кораблём!

Кир, удерживая левой рукой спасённую внучку врача, шагнул вперёд и ударом тяжёлой осмиевой пяты Камертона Первого Порядка сверху вниз впечатал сапфировый нагрудный щиток поверженного Архонта внутрь его механического корпуса, вдребезги разбивая центральный кристалл бортового синхронизатора!

В ту же секунду завывание дренажных помп под полом оборвалось — на табло аварийного слива сот замерли цифры «11 СЕКУНД», и розовый питательный гель с шипением потёк обратно в две тысячи шестьсот прозрачных цилиндров, возвращая жизнь спящим уфимским ребятам!

А наверху, над куполом рубки, с протяжным, затихающим вздохом остановился и погас главный носовой излучатель Ковчега.

Невидимый инфразвуковой колпак, четыре дня душивший южные кварталы Уфы, исчез.

И почти тотчас снаружи, сквозь молочный свод ночного неба, донёсся громоподобный, низкий рёв шести водородных турбин: получив сигнал об отключении излучателя, старый Хейн и майор Воронов вывели стодвадцатиметровый «Буревестник» из-за лесного гребня Уфимки и зависли на высоте ста метров прямо над поймой Белой реки, прижимая ослепительными лучами прожекторов белый корабль Первого Столпа к земле!

Элиан у пульта нажал клавишу общего размыкания кормовых аппарелей и повернулся к Киру, Ильме и плачущему от счастья доктору Валееву, обнимавшему приходящую в себя внучку Айгуль.

— Через два часа автоматика выведет всех двух тысяч шестисот ребят из анабиоза, и ваши врачи смогут забрать их домой, мастер Кир, — тихо сказал молодой человек с изрезанным швами живым лицом, глядя на неподвижную фарфоровую тушу Архонта Малка у подножия кафедры. — Этот корабль больше никогда не взлетит за человеческой жатвой.

Но вы должны знать, что лежало в личном шифровальном сейфе Малка здесь, на пульте.

Кир и Ильма шагнули к консоли, куда указывал Элиан.

На голографическом экране светилась маршрутная карта южного направления — от излучины Белой реки вниз по течению Урала к гигантской впадине высохшего Каспийского моря и дальше на юг, к Шестому Космическому Столпу.

— Малк действовал здесь не один, — глухо произнёс Элиан, и его живые серые глаза расширились от тревоги. — Позавчера, перед тем как начать отбор в Уфе, он отправил половину своей эскадры — три тяжёлых грузовых Ковчега с первой тысячей захваченных в Поволжье людей — вниз, на Нижний Ярус Хвалынской Бездны, на дно бывшего Каспия!

Там, в соляных каньонах у нефтяных ключей, посланники Первого Столпа строят совместную перевалочную базу с Владыками Штормов Шестого Столпа, которые в обмен на топливо и людей готовят запуск южных климатических башен!

Если я не проведу ваш корабль по кодам Малка туда, на дно Хвалынского моря, прежде чем три грузовых Ковчега уйдут на юг, — вы не спасёте ни тех пленников, ни саму вашу степь от соляной бури!


ГЛАВА ШЕСТАЯ
Роса на белом камне

Рассвет над излучиной Белой реки занялся сырой, ветреный и совсем не похожий на праздничные картинки.

В медицине не бывает мгновенных чудес: две тысячи шестьсот молодых людей, которые трое суток провели в ледяном фторуглеродном студне с дренажными катетерами в позвоночнике, не могли просто встать и пойти домой с песнями.

Когда в четвёртом часу утра внешние пандусы поверженного белого Ковчега опустились на мокрую траву поймы и бригады уфимских врачей вместе с санитарами майора Воронова начали выносить спасённых из нижних сот на носилках, весь берег у Бельского моста стонал, кашлял и захлёбывался рвотой.

Выходящий из лёгких розовый консервант пах сладковатой тухлой рыбой и аптечным эфиром.

Юноши и девушки в насквозь промокших больничных рубахах бились в жестоком посленаркозном ознобе; они не узнавали склонившихся над ними матерей, пытались сдирать с шеи пластыри и в бреду всё ещё повторяли заученные номера своих семейных талонов, боясь, что у их младших братьев и сестёр отберут выданные ампулы.

Доктор Рустэм Каримович Валеев, по локти перепачканный розовой слизью и кровью, с чужим трофейным фонендоскопом в ушах, стоял на коленях прямо на мокром брезенте у сходней, делая прямой массаж грудной клетки двадцатилетнему парню — тому самому сыну хирурга Сафина, Марату, которого сняли из седьмого цилиндра.

— Дыши, Маратик, дыши, сынок, — хрипло, сквозь стиснутые зубы приговаривал старый педиатр, всей тяжестью своих сутулых плеч продавливая неподатливую грудину юноши, пока стоявшая рядом на коленях внучка врача, Айгуль, укутанная в тёмный дорожный плащ Кира Вереса, держала над лицом парня кислородную маску. — Выплюнь эту дрянь и дыши!

Мать твоя вон у моста стоит, ждёт!

Парень под руками Валеева вдруг судорожно дёрнулся, выгнулся дугой и с надрывным, хриплым плачем выхаркнул на брезент последний сгусток студня, жадно хватая ртом сырой речной ветер Агидели.

Кир Верес стоял в десяти шагах от них у носовой опоры корабля, прислонившись спиной к холодному белому остео-композиту обшивки, и молча смотрел на эту тяжёлую, грязную, настоящую работу спасения.

Ему не хотелось ни торжествовать, ни говорить громких речей.

Пальцы его изувеченной правой руки после ночного удара эталоном о нагрудный щиток Архонта Малка снова распухли и посинели; в висках стоял глухой медный звон недосыпа.

Но главное — он смотрел на то, как в ста шагах ниже по берегу бойцы Воронова и пещерные охотники аксакала Юлая сгоняли в кружок три десятка взятых в плен техников и стражей Первого Столпа, и видел лица стоявших вокруг уфимских родителей.

Те самые мужчины и женщины из южных кварталов, которые ещё вчера вечером на круче молились на «белых врачей с запада» и готовы были разорвать Кира монтировкой за одно кривое слово против Ковчега, теперь, узнав правду о носовом излучателе и увидев своих детей в розовой слизи с проколотыми хребтами, смотрели на пленных со звериной, слепой ненавистью.

Несколько человек из толпы с железными прутьями и камнями в руках уже пытались прорваться сквозь цепь солдат к сидевшему у края пандуса с перевязанным плечом Младшему Кузнецу Элиану.

— Ублюдки фарфоровые!! — кричала женщина в распахнутом пальто, та самая, чей трёхлетний мальчик вчера задыхался у грузовика, а теперь спокойно спал на руках у отца после того, как над городом выключили инфразвуковой луч. — Этот молодой в белом халате вчера сам у трапа стоял, списки сверял!

Выдайте его сюда, солдатики! Пусть своей кровью умоется за наших деток!

Элиан сидел на перевёрнутом медицинском контейнере без своей фарфоровой полумаски.

Он не прятал лица и не просил защиты у стоявшего рядом с автоматом сержанта.

Утренний ветер трепал его тёмно-русые волосы; свежие хирургические швы и серебряные посадочные штифты вокруг его живых человеческих губ резко выделялись на бледной коже.

Он смотрел на кричащую женщину спокойно и виновато, опустив перебинтованную руку вдоль колена.

Ильма быстро подошла к оцеплению и встала прямо между разъярённой толпой и сидящим юношей.

— Опустите камни! — негромко, но с такой твёрдой властностью в голосе сказала лесная целительница, что передние мужики невольно остановились. — Если бы этот парень сегодня ночью сам не открыл нам внутренние двери корабля и не принял под удар нож своего начальника, чтобы отключить слив в трубах, — вы бы сейчас на этом лугу не живых детей своих в одеяла кутали, а две тысячи шестьсот мертвецов в ряд складывали!

Не в того камень мечете!

К ней подошёл и доктор Валеев, вытирая рукавом халата мокрый от пота лоб, и тяжело положил ладонь на плечо стоявшего в первом ряду рабочего:

— Уймитесь, земляки. Девчонка правду говорит: он мне и Айгуль жизнь спас. А если кому охота кулаками после драки махать — вон на носилках ещё четыреста ребят неразогретых лежат, берите вёдра с тёплой водой у костров и растирайте им ноги! Живо!

Толпа пристыженно заворчала и начала расходиться к кострам и палаткам.

Когда люди отошли, Элиан поднял свои серые глаза с золотыми прицельными нитями в склерах на Ильму и еле слышно сказал:

— Напрасно ты заступилась за меня, девушка из леса. Эта женщина права: четыре дня я стоял у приёмного стола и ставил печати на их контрактах.

То, что я в последнюю ночь испугался за свою душу и открыл вам замок, не смывает с моих рук тех, кого мы забрали раньше, в Поволжье и за горами.

— Кабы каждый человек на свете только прошлым грехом мерился, парень, — подошедший сзади Мастер Корней опустил свою тяжёлую кузнечную руку на здоровое плечо Элиана, — так у нас бы и на третьем ярусе, и в Белом Клире давно ни одной живой башки на плечах не осталось.

Ты свой выбор у ножа сделал, кровью расписался — стало быть, живи и отрабатывай.

Старый кузнец повернулся к Киру Вересу и майору Воронову, которые вместе со старейшиной пещерников Юлаем рассматривали разложенную на капоте санитарного вездехода трофейную навигационную плиту, снятую из рубки Архонта Малка:

— Ну что, командиры? Солнце уже в полдерева поднялось, а «Буревестник» наш под парами на лугу стоит. Что у этого шестирукого в бумагах про южное море писано?

Кир Верес указал здоровым пальцем на светящуюся янтарным пунктиром линию, которая тянулась на карте строго на юг от уфимской излучины — вдоль глубокого каньона реки Урал, мимо соляных куполов древнего Оренбурга прямо в исполинскую, закрашенную тёмно-бурым цветом котловину высохшего Каспийского моря.

— Рассказывай по порядку, Элиан, — сказал Кир, глядя на молодого Био-Кузнеца. — Ночью в рубке ты сказал, что три грузовых Ковчега вашей эскадры ушли туда позавчера с первой тысячей захваченных людей.

Но зачем кораблям с Первого Столпа из Атлантики спускаться на дно Каспия и встречаться там с людьми Шестого Столпа из Индийского океана? Какая связь между вашими био-заводами на севере и ихними климатическими башнями на юге?

Элиан поднялся с контейнера, подошёл к карте и коснулся пальцем в хирургической перчатке южной оконечности Уральского хребта, где горы обрывались в бездонную чашу бывшего моря.

— Связь прямая, мастер Кир.

Имя этой связи — тяжёлая вода и каменное масло Нижнего Яруса, — тихо и чётко произнёс он. — Вы на своём Третьем Столпе в Сибири восемьсот лет сидели над глубоководным разломом, где было вдоволь геотермального водорода, но не было живой органики и углеводородов.

А на нашем Первом Столпе в Северной Атлантике после выкипания океана иссякли запасы дейтерия для термоядерных реакторов и фторуглеродного сырья для био-печати и анабиозного геля.

Зато у Шестого Столпа — «Индийского Трона», который стоит на юге в тропическом поясе, есть двенадцать циклопических Гео-Термических Вихревых Башен, управляющих ветрами и дождями всего полушария, но нет ни медицинской науки, ни чистой человеческой крови: их собственная элита за восемь веков в раскалённом влажном парнике юга выродилась от тропических лихорадок и грибковых мутаций ещё страшнее, чем мы.

— И два калеки столковались на чужих костях, — мрачно резюмировал майор Воронов.

— Столковались ещё двести лет назад, — кивнул Элиан. — Но пока над материком висели Хроно-купола и бушевали ионные штормы расколотого Кольца, наши корабли не могли летать через Евразию напрямую.

А девять дней назад вы сварили Кольцо — и воздушный мост открылся.

На дне бывшего Каспийского моря — на глубине полутора километров ниже старого уровня воды, в Южной Хвалынской Впадине — лежат богатейшие на планете открытые озёра чистой нефти, озокерита и рассолы тяжёлой воды, которые выдавило из мантии при падении Четвёртого Столпа.

Там восемьсот лет живут племена донных Масляников и Солеваров, которые добывают это сырьё вручную.

Стоявший рядом старый башкирский бортник Юлай утвердительно кивнул седой бородой:

— Истинная правда. Каждую осень с низовьев Яика к нам по реке поднимались соляные струги от хвалынских людей: меняли чёрное каменное масло для ламп и чистую серую соль на наш липовый мёд, воск и железные топоры.

Суровый там внизу народ живёт, в кожаных масках от нефтяного духа ходят, но слова своего никогда не ломали.

— Теперь их сломали, старик, — глухо сказал Элиан. — Четыре дня назад три наших тяжёлых грузовых Ковчега и флагманский крейсер Шестого Столпа «Варуна» сели прямо на соляное дно Хвалынской Впадины у главного нефтяного каньона Кара-Богаз.

Они захватили донные посёлки Масляников, загнали и местных жителей, и тысячу привезённых из Поволжья пленников из Хроно-куполов Самары и Саратова в нефтяные копи и сейчас в три смены качают в трюмы наших Ковчегов тысячи тонн парафинового сырья и дейтерия!

— А взамен? — спросил Кир Верес, не сводя серых глаз с лица юноши. — Что Первый Столп отдаёт там, на дне Каспия, посланникам Шестого Столпа?

Элиан посмотрел на Ильму и доктора Валеева, и голос его дрогнул:

— Взамен завтра в полдень, когда закончится закачка топлива, наши корабли должны передать на борт «Варуны» пятьсот молодых женщин и детей из самарского и уфимского набора, а также медицинские комплексы Перековки для правителей Шестого Столпа.

И как только «Варуна» поднимется со дна Каспия на юг — Шестой Столп по условиям договора включит на полную мощность все четыре северные Вихревые Башни на Иранском нагорье!

В личной директиве Малка стоит жёсткое предписание всем нашим трём Ковчегам: покинуть воздушное пространство Хвалынской котловины завтра не позднее одиннадцати утра, потому что ровно в полдень Шестой Столп запускает четыре северные Вихревые Башни на режим так называемой «Термической Очистки Степи»!

Что именно они собираются поднять со дна своими вихрями — в бумагах Малка не сказано, но всем нашим экипажам приказано закрыть внешние фильтры до самого Урала!

На берегу Белой реки стало тихо.

В свежем утреннем воздухе, пахнущем мокрой отавой, речной водой и дымом костров, на которых уфимские женщины грели молоко для спасённых детей, эти сухие казённые слова директивы — «Термическая Очистка Степи» и экстренный уход кораблей со дна к одиннадцати утра — прозвучали страшнее любой открытой угрозы.

Если правителям Первого Столпа нужны были только несколько тысяч доноров, то правителям Шестого Столпа нужно было очистить материк от «лишних» миллионов двадцать первого века одним климатическим ударом, списав всё на слепую стихию!

— Сколько лёта нашему «Буревестнику» отсюда до этой Хвалынской Впадины, Хейн? — повернулся Кир к подошедшему от катера старому рулевому Глубинников.

Хейн прикинул по линейке на карте расстояние вдоль меридиана:

— По прямой на юг через степь и солончаки Прикаспия — вёрст девятьсот до северного чинка впадины, да ещё пятьсот вёрст по самому морскому дну до этой ихней чёрной губы Кара-Богаз. Ежели пойдём в верхнем небе — часа за два долетим.

Да только в верхнем небе нас этот крейсер Шестого Столпа за триста вёрст радаром срисует, они же хозяева ветра!

А вот ежели нырнём сразу за Оренбургом в сухое русло Урала и пойдём в десяти метрах над самой солью высохшего моря, на экранной подушке, под прикрытием густого донного марева… тогда к вечеру подойдём к ним под самое брюхо незваными!

— На дне Хвалынского моря сейчас больше трёх с половиной атмосфер давления и густой нефтяной туман, в котором ваши оптические приборы ослепнут через десять километров, — предупредил Элиан. — А проходы между соляными куполами заминированы акустическими буями Шестого Столпа.

— Насчёт трёх с половиной атмосфер да тумана на морском дне ты нас не пугай, парень, — усмехнулся в седую бороду Мастер Корней, похлопав по своему круглому медному шлему у пояса. — Мы с Хейном на таком дне родились и полвека кузню держали, для нас тамошний воздух — как родной квас!

А вот чтобы мимо ихних сторожевых буёв пройти да на базу Первого Столпа сигнал подать, что это, мол, от Малка из Уфы баржа с живым товаром пришла… тут твоя голова и твои коды в самый раз сгодятся.

Доктор Рустэм Каримович Валеев подошёл к Киру Вересу, расстегнул ворот своего запачканного кровью больничного халата, бережно снял с шеи малый каньонский бериллиевый камертон, который ночью спас ему жизнь в пещере под рекой, и обеими руками протянул его следопыту:

— Возьми свой инструмент, мастер Кир. У меня сердце теперь ровно стучит — видно, и впрямь твоя земля нас заново приняла.

Корабль этот белый, что на лугу остался, мы с инженерами Уфы и людьми аксакала Юлая под госпиталь и электростанцию для города приспособим: реактор у него целый, а запасов лекарств в его кладовых на все больницы Предуралья хватит.

Оставайтесь хоть на сутки, отдохните по-человечески!

Подошедшая внучка врача, Айгуль, всё ещё бледная после сонного браслета, сняла с плеч тяжёлый каньонский плащ Кира и молча, по старому башкирскому обычаю, низко поклонилась сначала Ильме, потом Киру и даже стоявшему в стороне со шрамами на лице Элиану.

— Некогда нам отдыхать, Рустэм Каримович, — мягко сказал Кир Верес, принимая из рук старого педиатра отцовский камертон и заправляя его за пояс.

А на плечи накидывая родной плащ с медными нитями. — Там, на дне Хвалынского моря, сейчас тысяча наших людей из Поволжья в клетках сидит, и к завтрашнему полудню этот Шестой Столп какую-то бурю на всю степь готовит.

Пока мы своими глазами не разглядим, что они там на дне затеяли, спокойно спать нельзя. Вы тут своих ребят на ноги ставьте и держите связь с Ново-Сибирском и Екатеринбургом.

А мы пойдём вниз, к соляным людям.

Аксакал Юлай снял с пояса тугой кожаный мешочек, набитый сухими плитками тёмного прополиса и горного воска, и сунул его в руки Ильме:

— На самом дне Хвалынской ямы, дочка, у чёрных нефтяных колодцев Каспия, живёт род старого кормчего Бахрама. У него на левой щеке тавро соляного круга выжжено.

Ежели встретите его людей в тумане — покажи им мою костяную бортную трубочку и этот башкирский воск: они поймут, что вы от друзей с Белой реки пришли, и проведут вас тайными соляными щелями в обход любого чужого караула!

Через час, когда утреннее солнце поднялось над белыми известняковыми кручами Уфы, стодвадцатиметровый серо-синий «Буревестник» с поднятыми на борт Младшим Кузнецом Элианом и запасом трофейных энергоячеек из арсенала Малка оторвался от пойменного луга Агидели.

Проводив прощальным гудком турбин оставшийся внизу спасённый город и машущих с обрыва людей, крылатый крейсер развернул нос строго на юг — туда, где за выжженными степями начинался великий обрыв в подземное царство Хвалынской Бездны.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Чёрное зеркало Хвалыни

За древним Оренбургом река Урал потеряла берега.

Тот полноводный горный поток, что собирал дань с южных отрогов Каменного Пояса, здесь, на границе бывшей Прикаспийской низменности, вдруг упирался в гигантский тектонический сброс.

Восемьсот лет назад, когда на юге рухнул Четвёртый Космический Столп и дно Каспия провалилось в мантийную трещину на полтора километра глубже прежнего уровня, река пропилила в податливых соляных и глинистых пластах узкую, страшную теснину — Яицкий Жёлоб.

Крылатый «Буревестник» шёл прямо внутри этого жёлоба, в пятнадцати метрах над пенящейся, бурой от глины водой.

В ходовой рубке стояла полутьма. Справа и слева выше крыльев крейсера неслись назад отвесные, слоистые стены розовой и серой каменной соли, прорезанные чёрными жилками битума.

С каждой верстой спуска на юг стрелка барометра над головой старого Хейна ползла вправо: одна и две десятых атмосферы… полторы… две… две с половиной.

Вентиляционные клапаны корабля с тонким свистом выравнивали внутреннее давление, чтобы обшивку не вдавило внутрь, и у стоявших в рубке людей снова закладывало уши, как при спуске в глубокую шахту.

— Гляди-ка, Корней, — глухо проговорил за штурвалом Хейн, с наслаждением втягивая ноздрями густеющий, тёплый воздух, в котором сквозь фильтры уже пробивался знакомый каждому глубиннику терпкий, маслянистый дух большого морского дна. — А ведь тут воздух ещё плотнее нашего сибирского будет!

Крыло на этот рассол ложится, ровно лодка на смолу — я турбины на четверть тяги убрал, а посудина сама по подушке катится!

— Не радуйся раньше времени, рулевой, — буркнул Мастер Корней, стоявший у правого бортового окна с надетыми на лоб слюдяными очками. — У нас на дне в Слепой Равнине только серой да солью пахло, а тут в тумане смола живая висит.

Глянь на переднее стекло — оно уж всё жёлтым жиром заплыло. Ослепнем сейчас в этой каше.

Младший Кузнец Элиан сидел у штурманского столика рядом с майором Вороновым.

На его перевязанном после ночного ранения плече белела чистая марля из больничных запасов доктора Валеева, а на лице вместо прежней фарфоровой полумаски была повязана простая серая косынка, прикрывавшая свежие хирургические швы и металлические штифты на щеках от едкой соляной пыли.

— У нас в бумагах Малка не было подробных карт этого дна, — виновато и глухо сказал Элиан, вглядываясь в мутный экран локатора, где изображение то и дело расплывалось от густых геотермальных испарений. — Корабли Первого Столпа всегда садились только на верхнем плато у края каньона Кара-Богаз, по маякам Шестого Столпа.

Зачем именно людям Шестого Столпа понадобилось велеть нашим Ковчегам убраться отсюда завтра к одиннадцати утра и что означает в их директиве режим «Термической Очистки Степи» — Малк мне не докладывал.

Я был всего лишь младшим распорядителем приёмки.

— Там на месте у местных спросим, коли живые есть, — коротко ответил Кир Верес.

Он стоял позади пилотских кресел рядом с Ильмой.

Правая кисть его всё ещё тупо ныла в запястье, но в этом плотном, давящем на грудь трёхатмосферном воздухе Нижнего Яруса ему дышалось удивительно спокойно: здесь, в полутора километрах ниже верхнего мира, ближе к горячей базальтовой подошве Земли, естественный пульс Колыбели звучал в камне гулко и отчётливо.

Через полчаса Яицкий Жёлоб внезапно кончился — стены розовой соли расступились в стороны, и «Буревестник» выскользнул в бескрайнюю, сумрачную котловину Хвалынской Бездны.

Солнца здесь не было видно вовсе.

Высоко над головой, на высоте полутора километров, висел сплошной, неподвижный потолок из буро-жёлтых маслянистых туч, подсвеченный снизу багровыми отсветами далёких газовых факелов.

Дно бывшего Каспийского моря представляло собой фантастический лес из тысяч соляных куполов и столовых останцов, между которыми в низинах блестели не водные плёсы, а широкие, чёрные как дёготь, медленно пузырящиеся озёра тяжёлой мантийной нефти и озокерита.

Река Урал, вырываясь из каньона, не текла дальше — она с шипением распадалась в раскалённых солончаках на сотни мелких, парящих рукавов и высыхала на глазах, оставляя на чёрной корке битума белые кружева соли.

— Стоп турбины, Хейн! — вдруг резко поднял руку майор Воронов, глядя в прибор ночного теплового обзора. — Впереди по курсу, за третьим соляным столбом, в воздухе висят круглые бочки на тросах.

Это те самые сторожевые буи Шестого Столпа, про которые говорил Элиан! Если пройдём ближе двух вёрст на работающих двигателях — они засекут шум водородных насосов!

Хейн немедленно сбросил тягу до нуля.

Стодвадцатиметровый крейсер, скользя широкими магнитными лыжами по гладкой, пропитанной мазутом и рапой соляной корке, как гигантские сани по льду, плавно втянулся в узкую, глубокую расщелину между двумя стометровыми наплывами серой каменной соли и замер под нависающим карнизом.

Воцарилась вязкая, горячая тишина, в которой было слышно только, как за бортом тяжело, с глухим бульканьем лопаются газовые пузыри в нефтяных болотах да потрескивает остывающая обшивка крыла.

— Дальше посудину вести нельзя, — сказал Хейн, откидывая пряжки пилотских ремней. — До залива Кара-Богаз, где ихние корабли стоят, отсюда вёрст двенадцать по этим соляным щелям.

Надобно спустить из трюма наш шестиколёсный вездеход на тихом электрическом ходу и проехать посмотреть, где тут люди этого вашего кормчего Бахрама прячутся.

— А если они нас первыми встретят? — резонно заметил майор Воронов, проверяя рожок автомата. — Мы для них такие же пришельцы с неба, как и те, что загнали их родственников в нефтяные ямы.

— Потому с пушками наголо мы из машины и не вылезем, — ответил Кир Верес. — В разведку на вездеходе поедем впятером: Хейн за рулём, мы с Ильмой, Мастер Корней и Элиан. А ты, майор, держи оборону у корабля.

Если через четыре часа не вернёмся или не подадим весть по закрытой волне — уводи «Буревестник» обратно за Урал.

* * *

Малый шестиколёсный вездеход катился по дну соляного лабиринта почти бесшумно — его широкие шины низкого давления мягко шуршали по влажной, жирной от горного воска корке.

Температура воздуха за бортом достигала сорока градусов тепла при давлении в три с половиной атмосферы.

Дышать без фильтров было тяжело: воздух был густым, как тёплый кисель, и насквозь пропитан парами бензола, сероводорода и горькой глауберовой соли.

Кир и Ильма надели те самые лёгкие медные респираторы со щелочными губками, в которых во Втором томе пересекали Слепую Равнину, а Мастер Корней и Хейн ехали с открытыми забралами шлемов, только крякая от удовольствия.

Они углубились в лабиринт соляных останцов на семь вёрст, ориентируясь по далёкому низкому гулу на юго-востоке, где за грядой куполов работали тяжёлые насосные станции кораблей Первого Столпа, когда вдруг дорога впереди кончилась тупиком — круглой чашей высохшего грязевого вулкана.

Хейн нажал на тормоз, собираясь сдать назад.

И в ту же секунду с верхних карнизов соляных столбов позади вездехода беззвучно обрушились вниз две широкие, плетёные из толстого просмолённого каната и утяжелённые свинцовыми грузилами ловчие сети, намертво опутав колёса и крышу машины, а из боковых нор в серой соли, словно призраки из-под земли, выскочили три десятка людей!

Они были одеты с головы до ног в глухие, лоснящиеся от чёрной нефти и рыбьего жира кожаные робы, поверх которых на груди висели панцири из пластин каменной соли и вываренной верблюжьей кости.

Лица их скрывали длинноносые кожаные маски с круглыми слюдяными очками и набитыми древесным углём фильтрами-клювами, а в руках они держали не огнестрельное оружие — в этом насыщенном нефтяными газами воздухе одна пороховая искра могла взорвать всё ущелье! — а тяжёлые духовые ружья с медными баллонами сжатого воздуха и длинные абордажные пики с костяными наконечниками.

Десять пик одновременно упёрлись в боковые стёкла и борта запутавшегося в сети вездехода, а широкоплечий старик впереди — на левой щеке его кожаной маски белело выжженное клеймо соляного круга с тремя чертами! — поднял тяжёлый пневматический гарпун, целясь прямо в грудь сидящему за рулём Хейну!

— Не трогать оружие! — скомандовал Кир Верес внутри кабины, перехватив руку Элиана, потянувшегося к поясу. — Это люди Бахрама! Ильма — показывай знак Юлая! Живо!

Ильма не стала ждать, пока пневматический гарпун пробьёт стекло: она сама откинула защёлку бокового люка, шагнула на подножку вездехода прямо под острия десяти костяных пик и высоко подняла обе руки.

В правой ладони она держала резную костяную бортную трубочку башкирского старейшины Юлая, а в левой — раскрытый кожаный мешочек с пахнущими верхним лесом и цветами плитками тёмного прополиса и липового воска.

— Стой, кормчий Бахрам! — звонко крикнула девушка, сдвигая с лица медную маску респиратора, чтобы люди внизу увидели её живое, без фарфора и линз, человеческое лицо. — Не бей своих!

Нас прислал с Белой реки твой названый брат аксакал Юлай! Мы сегодня ночью разбили в Уфе белый корабль Архонта Малка и пришли к вам на выручку!

Старик с гарпуном замер за секунду до спуска курка.

Его слюдяные очки под длинным кожаным клювом маски с недоверием уставились сначала на костяную трубочку с тамгой уфимских бортников в руке девушки, потом на вышедшего следом из люка Кира Вереса с перебинтованной правой кистью и на коренастую фигуру Мастера Корнея в старинном донном шлеме.

Старик медленно опустил ствол пневматического ружья, подошёл вплотную к подножке, взял в свою огромную, въевшуюся намертво чёрным озокеритом рукавицу плитку башкирского воска и поднёс её к воздухозаборнику своей маски.

Запах далёких цветущих лип Белой реки посреди этого пропитанного нефтью и серой подземного чистилища нельзя было подделать ни на одном заводе Первого Столпа.

Старик отстегнул ремешок под подбородком и откинул кожаный клюв маски на плечо.

Лицо у него было тёмно-бронзовым, дублённым соляными ветрами, с седой, коротко подстриженной бородой и глубоким шрамом круглого тавра на левой скуле.

— Воск Юлая с правого берега Уфимки… — глухим, простуженным голосом проговорил кормчий Бахрам, переводя пронзительные чёрные глаза с Ильмы на Кира. — Восемь лет мы с ним на Яицком перевозе мёд на каменное масло меняли.

Только как же вы сюда с Белой реки за один день попали, добрые люди, когда наверху в степи все тропы перекрыты, а в небе птицы Шестого Столпа рыщут?

— На своей птице прилетели, по самому дну речного жёлоба, кормчий, — ответил Мастер Корней, сходя на соляную корку и по-братски, по-донному стукая кулаком в костяной нагрудник старого нефтяника. — С сибирского дна мы, от Чёрных Курильщиков.

А эти двое — мастера с верхних каньонов, те самые, что девять дней назад Небесное Кольцо сварили и жёлтые купола с городов сняли! Вы что же тут в норах сидите?

Нам молодой парень со Столпа сказал, будто вас всех на Кара-Богазе в нефтяные копи загнали!

При упоминании «парня со Столпа» охотники Бахрама с глухим рычанием вскинули пики в сторону сидевшего в глубине вездехода Элиана — даже под серой косынкой они сразу узнали ненавистный белый китель Первого Столпа и золотые нити в его глазах!

— Назад пики! — Кир Верес шагнул перед дверцей машины, заслоняя юношу. — Этот парень сегодня ночью своего же главного Архонта сдал и под нож за наших детей полез, чтобы две тысячи шестьсот человек из ихних бочек выпустить!

Он с нами по доброй воле пришёл, чтобы коды от их кораблей дать! Ты лучше скажи нам, Бахрам: что сейчас за этой соляной горой на Кара-Богазе творится?

Мы не знаем, что они там задумали, — в бумагах ихнего начальника написано только, что завтра к одиннадцати утра все их корабли должны со дна убраться перед какой-то «Термической Очисткой»!

Лицо старого кормчего Бахрама потемнело так, что стало чернее его промасленной робы.

— Значит, вы ещё не видели, что эти дьяволы с юга на Большой Губе поставили… — глухо сказал старик и махнул рукой своим людям, чтобы те сдёрнули ловчие сети с вездехода. — Машину вашу оставьте здесь, в пещере под соляным навесом: дальше за кряжем вся земля прослушивается ихними щупами.

Идёмте со мной пешком по верхнему карнизу на Смотровую Щель — в двадцать минут дойдём. Сами своими глазами увидите, какую «очистку» они на завтрашний полдень всей земле приготовили!

* * *

Они поднимались по узкой, вырубленной в толще серой каменной соли винтовой тропе внутри полого соляного купола четверть часа.

Шли в полном молчании, след в след за кормчим Бахрамом.

Сквозь тонкие трещины в соляной стене справа всё громче и тяжелее доносился тысячеголосый гул гигантского рабочего стана, лязг насосных штанг и странный, ритмичный, сотрясающий саму кристаллическую соль гул — словно где-то рядом в землю вбивали исполинские сваи.

На высоте пятидесяти метров над дном впадины Бахрам остановился на узком внутреннем уступе перед горизонтальной расщелиной, затянутой от чужих глаз сеткой из белёсой соляной травы, и знаком велел Киру, Ильме, Корнею и Элиану смотреть вниз.

Кир приник лицом к холодной, горькой на губах соляной щели — и почувствовал, как у него внутри всё сжалось.

Прямо под ними, в огромной круглой котловине древнего залива Кара-Богаз-Гол, окружённой белыми обрывами мирабилита и серой соли, раскинулось главное Масляное Зеркало Хвалынской Бездны — сплошное открытое озеро густой, тяжёлой мантийной нефти и кипящего озокерита шириной в десять вёрст.

На северном берегу этого чёрного озера стояли в ряд три четырёхсотметровых белых грузовых Ковчега Первого Столпа — точные копии того корабля, который они ночью захватили в Уфе.

Вдоль берега, по колено в липкой нефтяной грязи, под прицелом сотен стражей-Ловчих на сборке временных трубопроводов и очистке фильтров работали тысячи согнанных людей: и местные донные Масляники в кожаных робах, и привезённые три дня назад жители проснувшихся Хроно-куполов Самары и Саратова в разорванной городской одежде двадцать первого века!

Но взгляд Кира Вереса и стоявшего рядом с ним Элиана приковал не берег с пленниками.

В самой середине десятикилометрового нефтяного озера, опираясь на четыре исполинские телескопические колонны, вбитые прямо в мантийный разлом дна, возвышался над чёрной жижей флагманский корабль Шестого Космического Столпа — «Варуна».

Он не имел ничего общего ни со стремительным крылатым «Буревестником», ни с белыми костяными веретёнами Первого Столпа.

Это была циклопическая, в полкилометра высотой вертикальная чёрно-медная башня-трирема, похожая на перевёрнутый колокол или гигантское веретено смерча, опоясанное снаружи двенадцатью ярусами вращающихся магнитных турбин-ветрогонов.

И прямо сейчас из нижнего чрева этой медной башни в дно нефтяного озера опускались десятки раскалённых добела плазменно-термитных запальных стержней.

А вдоль южного горизонта, на высоком чинке Устюрта и в предгорьях Копетдага, в багровом мареве уже светились синими огненными кольцами четыре стационарные Гео-Термические Вихревые Башни Шестого Столпа!

— Господи… — прошептал рядом с Киром побледневший Элиан, глядя сквозь золотые прицельные нити своих глаз на то, что делали техники «Варуны» в центре нефтяного озера. — Теперь я вижу, что значит их «Термическая Очистка Степи»…

Они ведь не просто хотят сжечь здесь остатки мазута после нашего ухода!

— Что за стержни они в нефтяное дно вгоняют, парень? — хрипло спросил Мастер Корней, щурясь сквозь слюдяные очки.

— Это глубинные резонансные испарители с магниево-термитной затравкой, — голос Элиана дрожал от ужаса человека, который впервые увидел истинный замысел своих союзников. — Смотрите на угол наклона четырёх Вихревых Башен на южном обрыве!

Шестой Столп восемьсот лет управлял муссонами Индийского океана с помощью таких тепловых насосов.

Завтра ровно в полдень, как только наши три белых Ковчега с топливом и донорами оторвутся от берега, «Варуна» взорвёт запальные стержни на дне этого десятивёрстного нефтяного озера!

Десятки миллионов тонн тяжёлой нефти, серы и рапы мгновенно вскипят и вспыхнут одним пятикилометровым огненным столбом!

А четыре Вихревые Башни на горе подхватят эту восходящую струю горящей нефти и закрутят её в самоподдерживающийся огненно-соляной супер-тайфун диаметром в триста километров!

Старый кормчий Бахрам сжал кулаки в промасленных рукавицах:

— Они сожгут заживо всех наших людей и вашу тысячу самарских пленников, кого оставят на берегу у труб, а саму горящую соль погонят вихрем по руслу Волги и Яика наверх — на все ваши проснувшиеся города!

— Именно поэтому Малк и приказал всем нашим экипажам уйти за Урал до одиннадцати утра и задраить фильтры! — выдохнул Элиан. — Никто из этих полутора тысяч людей внизу у насосов не должен подняться на борт — их используют как рабочую силу до последней минуты, а в полдень спишут в огненную топку вместе с озером!

Кир Верес молча смотрел сквозь соляную щель вниз, на кишащий людьми берег Кара-Богаза и на стоящую посреди чёрного озера пятисотметровую медную башню «Варуны».

Времени возвращаться к «Буревестнику» и вызывать подмогу из Уфы не было: до завтрашнего полудня оставалось меньше двадцати часов, а прямо в лоб прорваться на одиночном экраноплане сквозь ветровые турбины «Варуны» и защитные поля трёх Ковчегов над открытым нефтяным озером означало верную гибель.

— Кормчий Бахрам, — тихо, не отрывая взгляда от четырёх опор «Варуны» посреди чёрного озера, спросил Кир. — Ты сказал по дороге, что вы восемьсот лет берёте из этого озера каменное масло. Как оно снизу из-под земли в эту чашу идёт?

Старый нефтяник прищурился, сразу уловив мысль каньонского мастера:

— Через Главный Соляной Купол посреди самой губы, мастер Кир! Вон там, прямо под тем местом, где эта медная башня Шестого Столпа свои четыре лапы в дно упёрла!

Под слоем чёрной нефти на глубине ста саженей стоит пустотелый соляной свод, подпёртый снизу газовой шапкой в триста атмосфер, а от берега к нему в толще сухой соли пробиты наши старые штольни, по которым деды наши озокерит кайлом брали!

Кир Верес медленно повернулся к Ильме, Мастеру Корнею и Элиану.

Теперь у него в руках были не догадки, а живой камень и точное знание того, на чём стоит враг.

— Значит, ихний «Индийский Трон» поставил свою пятисотметровую башню с запалами прямо на крышу соляного пузыря, под которым давит подземный газ, — негромко произнёс Кир. — А три белых Ковчега на берегу ждут до утра твоего сигнала из Уфы, Элиан, думая, что Архонт Малк пришлёт им последнюю баржу с донорами перед отлётом.

Кормчий Бахрам — веди нас в свою старую соляную штольню под дном озера! Мы не дадим им завтра в полдень поджечь эту нефть — мы сегодня ночью сами опустим ихнюю медную башню под соляной лёд!


ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Соляной плывун

Старая озокеритовая штольня уходила под дно нефтяного озера Кара-Богаз пологой, скользкой от горного воска кишкой.

В отличие от сырых, подмытых пресной водой гипсовых пещер Уфы, здесь, на глубине ста пятидесяти метров под поверхностью Хвалынской впадины, стояла мёртвая, прокалённая земным жаром сухость.

Своды и стены были вырублены в монолитном пласте древнего галита и мирабилита — серо-розовой каменной соли, спрессованной миллионами лет в полупрозрачный, звенящий под сапогом лёд.

Но этот каменный лёд не холодил: температура в забое переваливала за сорок пять градусов, а в густом, почти четырёхатмосферном воздухе висела такая плотная взвесь соляной пудры и тёплого парафинового газа, что масляные фонари в руках кормчего Бахрама и его охотников пришлось погасить ещё у входного колодца.

Путь освещали только бледные зелёные трубки холодного люминофора из аварийного запаса «Буревестника» да два воронёных шара ткачей-сварщиков Павла Снегирёва, которые катились впереди по соляному жёлобу, щупая свод тонкими синими лучами сонаров.

Шли тяжело, молча, экономя каждый вдох за мокрыми щелочными губками респираторов.

Позади Кира Вереса и Ильмы шагал Младший Кузнец Элиан.

Для двадцатипятилетнего уроженца Первого Столпа, чья грудная клетка и верхние дыхательные пути были перестроены под разрежённый, холодный воздух исландской стратосферы, эта раскалённая четырёхатмосферная преисподняя под дном Каспия была настоящей пыткой.

Каждые сто шагов юноша спотыкался, хватаясь здоровой рукой за шершавый соляной выступ стены; под серой косынкой, закрывавшей его лицо, распухли и кровоточили свежие хирургические швы от разъедающего кожу соляного пота, а в груди натужно, с металлическим присвистом хрипел перегруженный клапан бронхиального фильтра.

На втором километре пути, когда над их головами сквозь стометровую толщу каменной соли и тридцать метров густой мантийной нефти уже начал явственно пробиваться тяжёлый, мерный гул турбин стоящей на озере «Варуны», Элиан не выдержал — ноги его подкосились, и он рухнул на одно колено на колючую соляную крошку.

Шедший следом подручный Бахрама — молодой широкоплечий нефтяник по имени Тагир, у которого позавчера стражи Первого Столпа угнали на верхний берег к трубам младшую сестру и старика-отца, — мрачно остановился над упавшим и пнул носком тяжёлого кожаного сапога край его белого кителя:

— Сдох твой фарфоровый кузнец, мастер Кир. Брось его тут в штреке — пускай соли наглотается, как наши старики на берегу глотают. На кой чёрт мы эту белую падаль на себе тащим?

Ильма мгновенно опустилась на колени рядом с Элианом, откинула со своего пояса флягу с пресной уфимской водой и, приподняв край его промокшей от пота и сукровицы косынки, смочила водой пересохшие, искусанные в кровь губы юноши.

— Не трогай его, Тагир, — тихо, но жёстко сказал Кир Верес, останавливаясь и глядя в глаза молодому маслянику. — Без его голоса и без его ключей мы твоих стариков и сестру с берега живыми не вытащим: три белых Ковчега прикроют берег защитным полем при первом же выстреле.

А он идёт с нами против своих, зная, что назад ему дороги нет.

Тагир зло сплюнул сквозь продувной клапан кожаного клюва, но руку протянул — ухватил Элиана за ремень под локоть и рывком помог подняться на ноги:

— Ладно. Держись за мой пояс, белокостный. Сдохнешь раньше, чем мы до свода дойдём, — сам тебя на спине поволоку, а уж после сочтёмся.

Элиан не ответил — только благодарно кивнул головой и, зажав ладонью свистящий клапан под ключицей, зашагал дальше, держась за промасленный ремень каспийского охотника.

Ещё через двадцать минут подъёма по наклонному штреку старый кормчий Бахрам поднял руку, останавливая отряд.

Штольня кончилась широким, вырубленным в чистом кристаллическом галите куполообразным залом шириной в сорок шагов.

Они стояли внутри верхней шапки Главного Соляного Диапира — гигантского подземного пузыря каменной соли, который миллионы лет назад выдавило снизу из пермских глубин прямо под середину нынешнего залива Кара-Богаз.

Зрелище над их головами было одновременно величественным и жутким.

В полупрозрачный, исчерченный трещинами соляной потолок пещеры толщиной всего в двенадцать метров сверху, со дна нефтяного озера, были вбиты на три метра вглубь четыре исполинских, в два обхвата каждый, титано-медных клина — опорные лапы пятисотметровой башни «Варуны»!

От чудовищного веса стоящего наверху флагмана Шестого Столпа и вибрации его ветрогонных турбин кристаллическая соль вокруг металлических свай побелела от микротрещин и непрерывно, тонко, как натянутая перед разрывом леска, пела на высокой ноте.

С потолка на плечи людей то и дело сыпалась мелкая горячая соляная крупа.

А прямо под их ногами, в центре пола пещеры, зияла затянутая чёрной резиноподобной коркой озокерита вертикальная трещина, из которой с глухим, утробным клокотанием рвались наружу горячие струи метана и сероводорода — та самая запертая под соляным куполом газовая шапка мантийного разлома.

— Вот они, все четыре копыта ихней медной колокольни, — шёпотом, боясь даже громким голосом потревожить перегруженный свод, проговорил кормчий Бахрам, указывая костяной пикой на торчащие в потолке металлические клинья. — И вон промеж них, глядите: буровая труба ихняя сквозь нефть в самую соль ушла, куда они свои огненные стержни к полудню спускают!

Только слушай меня, мастер Кир: ежели мы сейчас этот соляной потолок над головой просто обрушим — вся эта трёхсоттысячетонная махина сверху рухнет на газовую шапку, даст искру об камень, и мы сами тут за секунду сгорим вместе со всем озером!

Кир Верес подошёл к ближайшему из четырёх титано-медных клиньев, торчавших из соляного свода на высоте поднятой руки.

Он снял рукавицу с левой руки и осторожно приложил ладонь к горячему, дрожащему металлу опоры.

Он не пытался угадывать цифры — он слушал камень и металл так, как учил его отец в каньоне и как подсказывал опыт старого кузнеца Корнея.

Картина была ясной и страшной в своей наглядности: каменная соль — вещество двоякое. Пока по ней бьют коротко и резко или пока она сухая, она держит тяжесть, как крепкий известняк.

Но стоит пустить по кристаллической решётке каменной соли под давлением стоячую низкочастотную дрожь в присутствии горячей подземной рапы — и соль мгновенно теряет твёрдость, переходя в состояние тиксотропного плывуна, жидкой соляной каши, в которую любой тяжёлый камень уходит без единой искры, как утюг в тёплое топлёное масло!

Но Бахрам был прав и в другом: прямо посередине между четырьмя лапами «Варуны» сквозь соляной свод проходила опущенная с корабля направляющая шахта с тридцатью шестью плазменно-термитными запальными стержнями.

Если четырёхсотметровая башня наверху начнёт проваливаться в разжиженную соль неравномерно — её перекосит, она заломит центральную трубу, сорвёт предохранители запалов, и нефтяное озеро над ними взлетит на воздух!

— Как устроена защита этих термитных стержней, Элиан? — быстро обернулся Кир к молодому Био-Кузнецу, который прислонился спиной к соляной стене, тяжело переводя дух. — Если мы начнём плавно сажать опоры башни вниз, в соляной плывун, — почему должны сработать запалы?

Элиан поднял голову и посмотрел сквозь золотые нити своих глаз на центральную трубу в своде:

— На каждом стержне Шестого Столпа стоит гравитационно-магнитный взрыватель, мастер Кир. Пока стержни подключены к бортовой шине «Варуны», их удерживает от подрыва код отмены с главного мостика Владыки Штормов.

Но если кабель оборвётся при просадке опор — детонаторы сработают автоматически через десять секунд!

Чтобы опустить эту башню на дно озера и не взорвать нефть, нужно за минуту до разжижения соли перехватить управление по закрытому каналу связи между нашими тремя белыми Ковчегами на берегу и рубкой «Варуны»!

— И как же ты его перехватишь отсюда, из-под ста саженей соли, парень? — нахмурился Мастер Корней. — Сквозь соль да нефть радио твоё не пробьёт!

— Радио не пробьёт, — голос Элиана вдруг окреп.

Юноша шагнул к массивному титано-медному клину правой опоры «Варуны», вдоль которого в выемке металла уходил наверх толстый бронированный кабель донного зондирования. — Но все корабли Шестого и Первого Столпов при стоянке на грунте связываются между собой через корпусную магнитострикционную связь по самим опорным сваям!

Для этого мне не нужно выходить наверх. Мне нужно подключить мой личный кодовый жезл распорядителя и трофейный передатчик Малка прямо к сигнальной жиле внутри этой опоры!

Ильма быстро шагнула к нему:

— И что ты передашь им наверх, Элиан?

— Я передам одновременно два пакета с личной подписью Архонта Малка, — глаза юноши в зелёном свете люминофора блестели сухой, отчаянной решимостью. — Первый пакет уйдёт по грунтовому кабелю на берег, в рубки трёх наших белых Ковчегов Первого Столпа: «Экстренный приказ Архонта Малка.

Обнаружена нестабильность мантийного разлома под Кара-Богазом. Немедленно снять внешнее оцепление у насосов, открыть трапы для аварийной погрузки донных бригад и перевести двигатели в режим предстартового прогрева».

Когда стражи на берегу отключат периметр и бросятся к трапам, ваш крылатый крейсер «Буревестник» с солдатами Воронова и охотники Бахрама за пять минут ударят с фланга и отобьют тысячу пленников от берега в соляные каньоны!

— А второй пакет — наверх, в рубку самой «Варуны»? — спросил Кир Верес.

— А второй пакет пойдёт прямо в бортовой компьютер Владыки Штормов на «Варуне» как сервисный запрос синхронизации от Малка: он на тридцать секунд откроет шлюз дистанционной калибровки запальных стержней, чтобы вы своим Камертоном Первого Порядка могли ударить по опорам и выжечь магнитные взрыватели внутри всех тридцати шести стержней прежде, чем соль под лапами башни превратится в кашу!

Мастер Корней с уважением посмотрел на бледного юношу со шрамами на щеках, потом перевёл взгляд на четыре циклопические сваи в потолке:

— Голова у тебя светлая, парень, хоть и в шрамах. Только глянь на эту опору: броня на кабельном жёлобе в три пальца титана. Чем ты до сигнальной жилы доберёшься?

— Ткачами вскроем за две минуты! — скомандовал Корней своим двум воронёным шарам и повернулся к Киру и Бахраму: — А вот как мы всем четырём копытам этой башни разом соль под ногами в кисель распустим, мастер Кир?

Ведь ежели мы только под одной этой лапой камертоном вдарим — три другие на твёрдом останутся, и башня набок завалится!

Кир Верес обвёл взглядом сорокаметровый круглый зал соляного купола.

Четыре опорных клина «Варуны» торчали из потолка по углам правильного квадрата в двадцати пяти метрах друг от друга.

Дотянуться одним ручным инструментом до всех четырёх опор сразу было невозможно.

Но взгляд каньонского мастера опустился вниз — на пол пещеры, где вдоль стен в глубоких выемках блестела под плёнкой чёрного мазута густая, насыщенная до предела подземная рапа — соляной рассол под давлением, который соприкасался корнями со всеми четырьмя устоями свода!

— По сухой соли звук идёт вразнобой, а по воде и рассолу — во все стороны ровно, как по натянутому барабану, — тихо сказал Кир Верес, вспоминая, как три дня назад в Шестнадцатой соте Столпа они с Лукой пустили волну по трубе с горячей водой, а на Урале слушали подземный камень. — Бахрам!

У вас под этим полом рапа в одном озере стоит?

— Одно подземное блюдце под всем сводом, мастер! — мгновенно понял старый нефтяник. — Коли пробить сейчас кайлом да твоими железными жуками четыре лунки в полу аккурат под каждым копытом да залить туда рассол из боковой жилы — вся подошва свода в едином рассольном зеркале встанет!

— Делайте! — отрубил Кир. — Бахрам, отправляй двоих гонцов назад к вездеходу — пусть Хейн по закрытому проводу даёт сигнал Воронову выводить «Буревестник» из щели к северному мысу Кара-Богаза, а твои стрелки занимают гребень над берегом!

Ровно через двадцать минут мы гасим взрыватели и сажаем башню Шестого Столпа в соляное болото!

* * *

Двадцать минут в раскалённом соляном мешке под дном нефтяного озера слились в один сплошной, обжигающий лёгкие вдох.

Охотники Бахрама с костяными кайлами и два ткача-сварщика Павла Снегирёва под командой Мастера Корнея за десять минут прорезали в соляном полу пещеры круговую канаву, соединившую подземное озерцо горячей рапы со всеми четырьмя углами свода.

Густой, дымящийся соляной рассол с шипением заполнил жёлоб, образовав под центральной опорой свода идеально ровное жидкое акустическое кольцо.

Тем временем второй ткач тонким ультразвуковым резцом вскрыл бронированный кожух на правом титано-медном клине «Варуны», обнажив пучок светящихся оптоволоконных и магнитострикционных жил.

Младший Кузнец Элиан, стоя на плечах дюжего Тагира под самым потолком пещеры, окровавленными пальцами зачистил клеммы и подключил к жиле свой серебряный жезл распорядителя, соединённый с трофейным шифратором Архонта Малка.

— Связь с берегом и с верхним мостиком «Варуны» есть! — хрипло выдохнул сверху Элиан, глядя на побежавшие по индикатору шифратора зелёные строки. — Наверху на всех трёх белых Ковчегах приняли приказ Малка об эвакуации берега: я вижу по их телеметрии, как стражи снимают оцепление у нефтяных насосов!

Но на «Варуне»… стойте!

Лицо юноши под потолком вдруг исказилось от боли и напряжения:

— На мостике «Варуны» дежурит сам Наместник Шестого Столпа — Владыка Штормов Раджан!

Его бортовой искин принял мой запрос, открыл шлюз калибровки стержней, но требует непрерывного биометрического подтверждения через живой нейро-контур оператора Первого Столпа!

Если я сейчас отпущу рукоять жезла от кабеля хотя бы на секунду, чтобы спрыгнуть вниз, — шлюз закроется, и вы не сможете сжечь взрыватели!

Кир Верес, стоявший в центре соляного зала по щиколотку в горячей рапе вместе с Ильмой и державший наготове Камертон Первого Порядка, резко вскинул голову к висящему под сводом юноше:

— Но если ты останешься висеть с железным жезлом в руках прямо на опоре, когда мы ударим по ней эталоном и пустим встречный импульс на выжигание ихних взрывателей, — обратная токовая отдача по кабелю ударит прямо через твоё сердце и твои штифты в голове!

— Я знаю, мастер Кир! — сверху, сквозь духоту и пар соляной пещеры, чистый, живой человеческий голос двадцатипятилетнего Элиана прозвучал удивительно спокойно и твёрдо. — Тагир, уходи из-под меня в сторону, я зацепился локтем за скобу опоры!

Не ждите меня, Кир! Бейте сейчас, пока открыт шлюз — иначе через десять секунд Раджан поймёт подмену и взорвёт озеро прямо на головы тысяче людей на берегу!

Тагир внизу помедлил секунду, глядя снизу вверх на вчерашнего врага, которого полчаса назад грозился бросить в штреке, потом молча стукнул кулаком себя в грудь и отскочил к стене.

— Шлюз открыт на сто процентов! — крикнул сверху Элиан, обеими руками намертво вжимая серебряный жезл в искрящую сигнальную жилу титановой опоры и закрывая глаза. — Ильма… скажи им там наверху, что я умер не в фарфоре! Бейте!!

У Кира и Ильмы не было права на промедление — на кону стояли тысячи жизней на берегу и судьба всех проснувшихся городов Севера.

— Первая ударом по клину — на выжигание запалов! — хрипло скомандовал Кир, прижимая круглую пяту Камертона Первого Порядка к основанию правого опорного клина ниже руки Элиана, а Ильма со всего размаха ударила бериллиевым камертоном по верхнему зубцу эталона!

Короткий, ослепительно синий импульс высокочастотного скин-пробоя взметнулся вверх по титано-медной опоре сквозь открытый Элианом шлюз прямо в центральную шахту «Варуны»!

Высоко над сводом пещеры, внутри тридцати шести опущенных в нефтяное озеро запальных стержней, глухо, один за другим лопнули и спеклись в безвредный шлак магнитные катушки гравитационных взрывателей!

От обратного электрического удара по кабелю фигуру висевшего под сводом Элиана страшно тряхнуло и оторвало от скобы — юноша в дымящемся белом кителе рухнул вниз, прямо в руки подхватившего его на лету Мастера Корнея и Тагира.

— Живой! — крикнул Корней, срывая тлеющую ткань с груди юноши и слушая ухом его грудную клетку. — Оглушило парня током, но сердце бьётся! Давай вторую ноту, Кир, — сейчас они сверху очухаются и из пушек по берегу вдарят!

Кир Верес и Ильма уже перенесли Камертон Первого Порядка в центр пещеры и опустили его пяту прямо в кольцевой жёлоб с кипящей рапой, соединяющий все четыре устоя соляного купола.

— Первая платиновая и четвёртая золотая — на тиксотропное разжижение соли! — выдохнул Кир, чувствуя, как наверху пятисотметровая медная башня «Варуны» вдруг взревела всеми двенадцатью ярусами ветрогонных турбин, пытаясь дать экстренную тягу на взлёт. — Не дай ей оторвать лапы от дна, сестра!

Плавим соль! БЕЙ!

Они ударили в четыре руки — прямо в горячее рассольное зеркало под сводом.

Низкий, всепроникающий басовый гул на частоте собственной вязкости мокрого галита (около четырнадцати герц в наложении на основную волну Земли) разошёлся по жидкой рапе и мгновенно охватил весь двенадцатиметровый соляной потолок над их головами.

Твёрдая как гранит кристаллическая каменная соль вокруг четырёх титано-медных опор «Варуны» не треснула и не дала ни единой искры.

Она просто в одну секунду поплыла — превратившись на протяжении полукилометра под дном нефтяного озера в бездонную, зыбучую трясину жидкой рапы и соляного ила!

Трёхсоттысячетонная вертикальная медная башня флагмана Шестого Столпа, чьи четыре опорные колонны внезапно потеряли всякую точку опоры и провалились на тридцать метров вглубь соляного плывуна, зажавшего их, как тиски зажимают ложку в застывающем свинце, не смогла оторваться от дна!

— Уходим в штрек, свод садится!! — заревел кормчий Бахрам, хватая вместе с Тагиром и Корнеем бесчувственного Элиана и увлекая всех к выходу из пещеры, пока сверху сквозь размягчённую, текущую, как густое тесто, соль с чудовищным скрежетом уходили всё глубже и глубже в преисподнюю четыре медные лапы тонущего воздушного исполина!


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Пепел чёрной воды

Они выскочили из устья озокеритовой штольни на береговой уступ Кара-Богаза за минуту до того, как позади них глухо, с протяжным каменным вздохом сомкнулась размягчённая соляная кишка.

Тагир и Мастер Корней бережно опустили бесчувственного Элиана на сухую корку ракушечника под нависающим карнизом скалы.

Кир Верес стоял на коленях рядом, тяжело опираясь левой ладонью о камень и сдирая с лица забитый соляной кашей респиратор.

Густой, горячий четырёхатмосферный воздух Хвалынской впадины обжёг горло привкусом мазута и серы, но сейчас никто не смотрел под ноги — все смотрели туда, на середину десятивёрстного чёрного озера.

Там, в густом багровом мареве, разворачивалась агония исполина.

Пятисотметровая чёрно-медная башня флагмана Шестого Столпа «Варуна», чьи четыре опорные лапы ушли на тридцать метров в разжиженный ультразвуком соляной плывун, медленно, с чудовищным стоном выворачиваемого металла кренилась на левый борт!

Все двенадцать ярусов её кольцевых магнитных турбин-ветрогонов вращались на запредельных оборотах, пытаясь выдернуть трёхсоттысячетонную тушу из рассольной трясины.

Вокруг тонущей башни поднялся настоящий чёрный ураган: ветрогоны взбили густую мантийную нефть озера в десятиметровые пенистые валы, швыряя в воздух тонны чёрного дёгтя и куски серого озокерита.

Но тиксотропная соль, как только Кир и Ильма убрали пяту Камертона Первого Порядка из подземного жёлоба и сняли вибрацию, мгновенно вернулась в своё прежнее, каменно-вязкое состояние — намертво прихватив ушедшие вглубь опоры «Варуны», словно застывший бетон!

И чем яростнее ревели верхние турбины корабля, пытаясь пойти на взлёт при зажатом накренившемся основании, тем сильнее скручивало саму пятисотметровую медную колонну.

— Смотрите на её средний пояс! — крикнула Ильма, которая перевязывала обожжённые обратным разрядом ладони пришедшего в себя Элиана. — У неё сейчас хребет переломится от собственной тяги!

На высоте двухсот метров над поверхностью озера, между шестым и седьмым ветрогонными кольцами «Варуны», с ослепительной зеленовато-белой вспышкой лопнула главная сверхпроводящая шина.

Нижние шесть ярусов турбин, залитые хлынувшей через борт чёрной нефтью, с грохотом пошли вразнос, срывая лопасти и осыпая озеро тучей медных осколков, а верхние двигатели аварийно сбросили давление, выпустив в бурое небо котловины два исполинских султана белого пара.

Пятисотметровая башня Шестого Столпа застыла посреди Масляного Зеркала под углом в тридцать градусов, как подрубленная сосна, по самую грудь увязнув в соляном болоте.

А на северном берегу залива, в полутора верстах от уступа, где стояли Кир и люди Бахрама, в эту минуту царил полный хаос.

Получив пять минут назад по грунтовому кабелю ложный приказ за подписью Архонта Малка о «прорыве мантийного разлома и срочной эвакуации», и увидев воочию, как посреди озера ни с того ни с сего начала проваливаться сквозь дно несокрушимая «Варуна» их союзников, командиры трёх белых четырёхсотметровых Ковчегов Первого Столпа ударили по тормозам закачки!

— Рубят шланги, псы фарфоровые! — громыхнул рядом с Киром кормчий Бахрам, глядя в старую зрительную трубу на береговую эстакаду. — С перепугу подумали, что сейчас всё дно Хвалынское в тартарары провалится!

Гляньте: ихние стражи побросали посты у насосов и бегом по сходням в брюхо своих белых рыб лезут, даже живой товар свой на берегу забыли!

И действительно: сотни рослых Ловчих в белых панцирях, ещё десять минут назад стоявших с разрядными посохами над головами скованных попарно самарских и саратовских пленников и каспийских Масляников, теперь в панике теснились у кормовых аппарелей трёх белых Ковчегов.

Плазменные резаки на бортах с шипением перерубали толстые наливные рукава, из которых на соляной берег хлестала чёрная нефть и тяжёлая вода.

Но один отряд стражей — человек сорок во главе со старшим распорядителем в высокой серебряной маске — не побежал к пустым трапам.

Выполняя старую инструкцию Первого Столпа «не оставлять чистый геном в зоне поражения», они сомкнули строй вокруг крайнего берегового загона, где прямо на пропитанной мазутом соли сидели на коленях около трёхсот женщин и подростков из Самары и молодых девушек из местных соляных родов — и среди них Тагир без всякой трубы по красной домотканой косынке узнал свою шестнадцатилетнюю сестру Алтын!

Стражи не собирались тащить их всех по грязи к дальнему кораблю — старший распорядитель поднял свой длинный жезл, приказывая четырем шагающим следом такелажным машинам раскрыть кассетные люки с усыпляющим газом и загнать хотя бы переднюю сотню в подвесные транспортные сетки, а остальных, кто не поместится, выжечь излучателем на месте, чтобы не мешали взлёту!

— Алтын там, у крайней сетки!! — страшно, срывая голос, заорал Тагир и, не дожидаясь команды, с костяной пикой наперевес кинулся вниз по крутой соляной осыпи наперерез белым стражам.

— Стой, дурень, положат из разрядников! — крикнул вдогонку Бахрам, но удержать потерявшего голову парня было уже невозможно: за Тагиром с глухим рёвом сорвались с уступа все три десятка каспийских охотников, на бегу вскидывая к плечам тяжёлые духовые ружья!

До берегового загона по вязкому солончаку было четыреста шагов — против дальнобойных дуговых разрядников Ловчих охотники в своих костяных нагрудниках не добежали бы и до середины полосы.

Но в эту самую секунду из густого буро-жёлтого марева над северным соляным мысом — на высоте всего десяти метров над чёрной нефтяной зыбью, беззвучно скользя на приземной воздушной подушке с выключенными сиренами — вылетела гигантская, в сто двадцать метров размахом крыльев, серо-синяя тень «Буревестника»!

Старый Хейн за штурвалом и майор Воронов у курсового пульта рассчитали выход до секунды.

Крылатый крейсер не стал открывать огонь из пушек, чтобы не поджечь разлитую по берегу нефть и не задеть скованных людей в загоне.

Хейн просто провёл трёхсоттонную машину над самыми головами бегущих в атаку каспийских охотников и плавно опустил нос прямо перед строем сорока стражей Первого Столпа, отсекая их от загона с женщинами своим левым стометровым крылом, как стальной крепостной стеной!

А прежде чем ослеплённые вихрем соляной пыли Ловчие успели развернуть свои разрядные посохи, с верхней палубы и из распахнутых боковых люков «Буревестника» прямо на крыло высыпали двадцать бойцов майора Воронова и — вместо пороховых автоматов, опасных в нефтяном пару, — ударили в упор по белым панцирям стражи из трофейных уфимских импульсных жезлов-шокеров и тяжёлых пневматических гранатомётов со стальной картечью!

Сверху с осыпи подоспели охотники Бахрама.

Тяжёлые костяные гарпуны, выпущенные из духовых ружей под давлением в сто атмосфер, с близкого расстояния пробивали фарфоровые полумаски и диализные трубки Ловчих насквозь, сбивая их в чёрную мазутную грязь.

Бой у берегового загона длился меньше трёх минут.

Видя с высоты своих палуб, что «Варуна» посреди озера повержена и обездвижена, а к берегу из тумана вышли неизвестные боевые корабли Сибири, командиры трёх белых грузовых Ковчегов Первого Столпа не стали рисковать собственными шкурами и уже закачанным в трюмы дейтерием.

Стянув внутрь корпусов недорезанные шланги и бросив на берегу остатки своего арьергарда, все три четырёхсотметровых белых веретена включили левитационную чешую на полный форсаж и, тяжело переваливаясь в плотном воздухе впадины, один за другим ушли вверх, пробив жёлтую облачную пелену курсом на северо-запад — прочь со дна Каспия!

Кара-Богаз остался за людьми Земли.

* * *

Когда через полчаса стихли последние крики у береговых труб, а Тагир и кузнецы Мастера Корнея зубилами и клещами сбили пластиковые кандалы с рук и ног тысячи двухсот освобождённых жителей Самары, Саратова и каспийских слобод, на берегу воцарилась оглушительная, плачущая разноголосица.

Люди двадцать первого века — худые, с сожжёнными солнцем и едкой солью лицами, в остатках городских пальто, офисных рубашек и джинсов, перепачканных чёрным мазутом до пояса, — сидели на соляных камнях рядом с угрюмыми каспийскими Масляниками, жадно пили пресную воду из спущенных с «Буревестника» баков и не верили, что остались живы.

Но Кир Верес, Ильма и майор Воронов не остались на берегу.

Взяв с собой кормчего Бахрама и пришедшего в сознание Элиана, чьи обожжённые кисти рук были туго забинтованы, они на малом десантном катере переправились по чёрной, маслянистой глади озера к застывшей посреди губы накренившейся башне «Варуны».

Нижние ярусы пятисотметрового корабля Шестого Столпа были затоплены горячей рапой и нефтью, но на высоте сорока метров над водой, куда упирался выдвинутый аварийный трап, в круглой командной галерее из тёмной, покрытой зелёной патиной корабельной бронзы ещё горел тусклый красноватый свет.

Никто не стрелял в них, когда они поднялись по наклонным ступеням трапа и вошли через разгерметизированный шлюз внутрь главного мостика «Варуны».

Здесь не пахло больничным холодом и формалином, как на кораблях Первого Столпа.

Внутри медной башни стояла удушливая, влажная, как в тропической оранжерее во время грозы, жара под пятьдесят градусов!

Пахло горячей медью, озоном, мускусом, гниющими болотными орхидеями и тяжёлым благовонным дымом, которым пытались заглушить запах распадающейся плоти.

Вдоль круглых бронзовых стен мостика, заросших живыми висячими коврами каких-то мясистых, багрово-зелёных хищных лиан и светящихся южных грибов, лежали без движения пятеро мёртвых навигаторов Шестого Столпа в одеждах из золочёной рыбьей кожи — при просадке башни и взрыве сверхпроводящей шины их убило выбросом перегретого пара из лопнувших труб.

Живым посреди зала оставался только один.

В центре мостика, внутри большой прозрачной полусферы, наполненной густым, непрерывно клубящимся зелёным лекарственным туманом и оплетённой снаружи медными трубками барометров и ветровых приводов, полулежал на ложах из алого шёлка Владыка Штормов Шестого Столпа — Наместник Раджан.

Подойдя к прозрачной стенке полусферы, Кир Верес и Ильма невольно остановились.

Элиан на берегу Белой реки сказал правду: если жители Первого Столпа на ледяном севере спасались от отсутствия частоты Шумана тем, что заковали себя в мёртвый фарфор и титан, то правители Шестого Столпа — «Индийского Трона» — в раскалённом, влажном экваториальном парнике юга пошли по прямо противоположному, ещё более страшному пути.

Человек внутри зелёного купола был чудовищно, неестественно раздут и сросся со своим ложем в единый живой организм.

Его тёмно-оливковая кожа была сплошь покрыта симбиотическими колониями пёстрых тропических лишайников и золотистых коралловых наростов, которые фильтровали его кровь вместо отказавших почек и печени.

На груди и шее вместо одежды переливались живые жаберные воротники, дышавшие густым споровым туманом, а на голове поверх смоляных кудрей сидел тяжёлый венец из кованого золота и чёрного метеоритного железа, соединённый тонкими платиновыми иглами прямо с височными долями его мозга.

При падении башни одна из медных трубок его купола треснула, зелёный туман со свистом выходил наружу, и Наместник Раджан медленно задыхался в сухом воздухе Каспия, но его огромные, подведённые сурьмой, лихорадочно блестящие тёмные глаза смотрели на вошедших в рубку Кира, Ильму и Элиана с надменной, царственной ненавистью древнего божества, низвергнутого чернью.

— Значит, это ты… северный выродок в недоделанной маске… пустил по моему кабелю чужой гром и сжёг мои запалы… — прозвучал из репродуктора над куполом низкий, булькающий, словно рождающийся на дне кипящего котла голос Раджана. — И с тобой те безумцы с сибирской Башни, что девять дней назад разбили янтарные печати…

Майор Воронов шагнул к пульту, сжимая в руке трофейный шокер:

— Назови код отключения четырёх Вихревых Башен на южном обрыве, Владыка! Они всё ещё гудят на холостом ходу! Если твои люди на юге попробуют запустить смерч без твоего корабля…

Раджан внутри купола судорожно кашлянул, сплюнув на алый шёлк сгусток тёмной, пахнущей болотом крови, и его распухшие губы скривились в презрительной усмешке:

— Мои Вихревые Башни на горе Устюрт без центрального запала «Варуны» — просто пустые ветряные мельницы, солдат. Вы спасли сегодня эту грязную лужу нефти и спасли свои муравейники на севере…

Надолго ли? Вы стоите сейчас передо мной с гордыми лицами освободителей и даже не понимаете, какую крышку гроба вы открыли над собственной головой девять дней назад!

Кир Верес подошёл вплотную к треснувшему стеклу полусферы, глядя прямо в лихорадочные зрачки умирающего владыки юга:

— Мы вернули Земле три миллиарда человек, которых ваши предки заперли в стазисе, Раджан. А ты хотел сжечь их заживо соляным ветром только за то, что они проснулись?

— За то, что они — саранча!! — вдруг страшно, во всю мощь своих гниющих лёгких вскричал Наместник Шестого Столпа, ударив тяжёлой, обросшей золотистым кораллом ладонью по стеклу купола изнутри. — Ты вырос в диком каньоне, следопыт, где на сто вёрст жило три сотни человек, и ты никогда не видел, что такое три миллиарда людей двадцать первого века, спущенных с цепи на разорённую планету!

Когда восемьсот лет назад их было восемь миллиардов — они выпили до дна реки, отравили океаны пластиком, выжгли леса и в своей ненасытной жадности порвали само небо!

За восемь веков, пока они спали в своих жёлтых гробах, Земля едва-едва начала залечивать раны: очистился воздух, выросли новые рощи, восстановилось равновесие ветров, которым правил наш Индийский Трон!

Раджан тяжело задышал, прижимаясь лбом в золотом венце к прозрачной стенке:

— А теперь посчитай своим скудным умом, сибирский мастер: вы выпустили из банок триста сорок мегаполисов! Три миллиарда ртов, которые не умеют ни пахать сохой, ни жить по закону малого стада!

У них в руках ещё остались старые реакторы, химические заводы и оружие в бункерах!

Через месяц, когда они съедят свои старые склады Госрезерва и поймут, что старых океанов и старых пашен больше нет, — они начнут Великую Войну за Воду и Пашню!

Они вырубят под корень ваши новые леса на дрова, они перебьют друг друга и сметут с лица Земли и ваши малые каньонские роды, и соляников Бахрама!

Мы с Первым Столпом хотели проредить это стадо сейчас, быстрым огнём, пока оно не опомнилось, чтобы сохранить саму биосферу! А ты подарил им жизнь — и тем самым подписал смертный приговор своей собственной Земле!

В душной, пропахшей болотными цветами и озоном рубке накренившейся башни повисла тишина.

Кир Верес смотрел на умирающего под разбитым колпаком правителя Шестого Столпа — и понимал, что в отличие от корыстной лжи Корсаковой и холодного людоедства Архонта Малка в словах этого страшного человека была доля настоящей, горькой правды, от которой нельзя было просто отмахнуться мечом.

Спасти людей от внешней смерти было мало.

Впереди стоял куда более грозный вопрос: как накормить три миллиарда вернувшихся из прошлого людей на изменившейся планете и как дать им новые семена, новую воду и новый закон жизни прежде, чем голод превратит спасённые города в волчьи стаи?

Ильма шагнула к куполу рядом с Киром и тихо, но твёрдо ответила глядящему на неё сквозь зелёный пар Раджану:

— Они не вырубят леса и не умрут от голода, Владыка. Потому что вы на Шестом Столпе восемьсот лет копили только бури и смерть, а на востоке, за Байкалом, стоит Пятый Космический Столп, где восемь веков хранили живые семена и сады старой Земли для этого самого утра!

Услышав имя Пятого Столпа, Наместник Раджан внутри купола вдруг странно, хрипло рассмеялся — и струйка тёмной крови побежала по его подбородку на золотое ожерелье:

— Пятый Столп?.. Вы надеетесь на Хранителей Семени в Восточной Котловине, лесная девка?

Тогда посмотри на мою дальнюю навигационную карту за спиной… Десять дней назад, в тот самый час, когда вы в Сибири сварили Небесное Кольцо, мы на Шестом Столпе не только сюда, на Каспий, корабли послали…

Наш главный южный флот — Великая Муссонная Армада — уже девятые сутки осаждает долину Пятого Столпа с юга, а сам главный хранитель семенного ковчега — Мастер Вэнь — взят в кольцо в разрушенном куполе у Байкала!

Пока вы тут спасали тысячу оборванцев в нефтяной яме… ваши бесценные семена для трёх миллиардов ртов горят на восточном ветру!..


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Крылья на Восток

Наместник Раджан не договорил.

Зелёный споровый туман окончательно вышел сквозь трещину в стеклянной полусфере, и тяжёлый, сухой соляной воздух Хвалынской впадины ворвался в его раскрытые жаберные воротники.

Ильма бросилась было к треснувшему куполу, пытаясь ладонью и лоскутом своего плаща зажать свистящую щель, чтобы не дать умирающему задохнуться, но Раджан изнутри с неожиданной силой оттолкнул стекло коралловым кулаком.

В его огромных, залитых темнеющей кровью глазах не было страха — только ледяное, фанатичное презрение существа, которое восемь веков считало себя садовником планеты, а всех остальных людей — сорной травой.

Он сам двумя пальцами выдернул из височных гнёзд своего золотого венца платиновые иглы нейро-питания, откинулся спиной на алый шёлк ложа и затих.

В наклонённой бронзовой рубке «Варуны» стало слышно только, как за бортом тяжело плещется о медную обшивку густая чёрная нефть да шипит остывающий пар в перебитых трубах.

— Он ведь верил в то, что говорил, Кир, — тихо сказала Ильма, опуская руку с куском ткани и глядя сквозь мутное стекло на мёртвого владыку юга. — И Малк в Уфе верил, и та женщина-голограмма на вершине нашего Столпа…

Почему каждый, кто залезает слишком высоко над землёй, начинает спасать мир от живых людей?

— Потому что с высоты человек кажется мелким, как муравей на тропе, — глухо ответил Кир Верес, подходя к главному навигационному столу позади купола Раджана. — Когда сам землю руками не пашешь и детей в чумном бараке не хоронишь, легко чужие жизни на весах взвешивать.

Элиан, Воронов — идите сюда. Смотрите, что у него на карте светится.

Младший Кузнец Элиан, чьи обожжённые в подземном штреке кисти рук были туго спелёнаты чистым бинтом, подошёл к бронзовой консоли и локтем здоровой руки сдвинул ползунок обзорного экрана.

Сначала он выполнил то, ради чего они поднимались на этот тонущий корабль: продиктовав майору Воронову шестизначный цифровой ключ с личного медальона Раджана, Элиан помог офицеру ввести команду общего отбоя для четырёх стационарных Гео-Термических Вихревых Башен на южном чинке Устюрта.

Через минуту за широкими иллюминаторами рубки, далеко на южном горизонте котловины, четыре багрово-синих огненных кольца на столовых горах мигнули и одно за другим погасли.

Над Хвалынской Бездной впервые за четверо суток стих тот искусственный, вытягивающий душу суховей, который гнал нефтяную гарь вверх по речным руслам к Уфе и Самаре.

Тяжёлые буро-жёлтые тучи на высоте полутора километров над соляным дном дрогнули, разошлись рваными окнами — и оттуда, из верхнего неба, на раскалённую соль и чёрные нефтяные плесы вдруг брызнули первые редкие, тёплые капли обычного пресного дождя.

Но на главной стратегической карте «Варуны» продолжал пульсировать тревожным багровым светом далёкий восточный квадрат — за четыре тысячи вёрст от Каспия, у южной оконечности великого озера Байкал и в Забайкальских хребтах.

— Раджан не солгал перед смертью, мастер Кир, — глухо произнёс Элиан, вчитываясь в бегущие по бронзовому ободу строки флотских сводок Шестого Столпа. — Смотрите на метки кораблей: в тот самый день, когда спали Хроно-купола, Шестой Столп поднял в воздух свои главные силы — восемь тяжёлых климатических крейсеров Великой Муссонной Армады.

Они прошли над Гималаями и пустыней Гоби прямо к Пятому Космическому Столпу — «Древу Жизни».

— Но зачем им понадобилось нападать на Пятый Столп? — нахмурился майор Воронов, склоняясь над картой. — Ведь Хранители Семени ни с кем не воевали и сидели за своими горами!

— Именно затем, о чём только что кричал Раджан, — тихо ответил Элиан. — На Пятом Столпе хранится Главный Генетический и Семенной Ковчег Земли: миллионы тонн крио-зерна, саженцев и, самое главное, выведенные ещё в конце двадцать первого века штаммы быстрорастущих почвенных трав и злаков, способных за один сезон превратить солончаки и базальтовую пустошь в плодородную пашню!

Пока три миллиарда проснувшихся людей сидят на голодном пайке в своих каменных городах — они слабы и зависят от старых запасов.

А если Пятый Столп раздаст городам семена новой биосферы — человечество двадцать первого века закрепится на планете навсегда! Поэтому правители Шестого Столпа решили выжечь семенные хранилища на корню.

Кир Верес внимательно смотрел на мигающую точку у южного берега Байкала:

— Саму Башню Пятого Столпа им с воздуха не взять — двухсотметровую алмазную кору никакой бурей не своротишь. А что это за кольцо осады горит западнее Столпа, у самой воды Байкала?

— Это проснувшийся Хроно-купол Иркутска-Байкальского, — прочитал по расшифровке майор Воронов. — По сводкам Раджана, три дня назад главный хранитель Пятого Столпа — Мастер Вэнь — сам вышел из Башни с караваном из шести тяжёлых наземных поездов, везущих главные семенные матрицы для всей Сибири и Европы.

На перевале у Слюдянки, на самом берегу Байкала, караван попал под удар авангарда Муссонной Армады.

Мосты разрушены, поезда заблокированы в прибрежном тоннеле между скалой и озером, а корабли Шестого Столпа нагнетают над южным Байкалом ледяной смерч, чтобы заморозить и раздавить тоннель вместе с людьми и семенами!

В рубке стало тихо.

Кир посмотрел на свои загрубевшие, в свежих ссадинах и соляной пыли ладони, потом на стоявшую рядом Ильму, чьё лицо осунулось за эти двое суток бесконечного броска от Иртыша до Уфы и соляного дна Каспия.

Отсюда, со дна Хвалынской впадины, до Байкала лежало больше четырёх тысяч километров пути через всю центральную Евразию.

* * *

Возвращение на берег Кара-Богаза поставило перед ними задачу не менее тяжёлую, чем ночной бой в соляной пещере.

На залитом утренним дождём солончаке у перерезанных нефтепроводов сидели и стояли тысяча двести освобождённых пленников из проснувшихся куполов Самары и Саратова — женщины, подростки, старики-рабочие, врачи и учителя, которых Ловчие три дня назад схватили на берегах Волги.

Поднять тысячу двести человек на борт одного «Буревестника» было физически невозможно: десантный отсек крейсера при предельной загрузке вмещал от силы сто пятьдесят душ, а оставить остальных без еды и пресной воды на дне полуторакилометровой соляной ямы означало просто отсрочить их гибель на неделю.

— Не кручинься, мастер Кир, своих на камнях не бросим, — сказал старый кормчий Бахрам, когда они сошли с катера на берег, где у потушенных насосных станций уже хозяйничали его донные охотники. — Белые рыбы с Первого Столпа, когда со страху шланги рубили, оставили тут на берегу целое богатство: две самоходные гусеничные баржи-водовоза на полном ходу, сорок шатров с сухим пайком и целую гору инструмента.

— А как вы поднимете тысячу городских людей со дна впадины наверх, в Поволжье? — спросил майор Воронов. — Им же в этом четырёхатмосферном пекле пешком по чинку не вылезти!

— Пешком и не пойдут, — ответил подошедший к ним молодой нефтяник Тагир.

Одной рукой он прижимал к своему костяному нагруднику спасённую сестру — худенькую шестнадцатилетнюю Алтын в красной косынке, которая всё ещё вздрагивала от пережитого ужаса, — а в другой руке нёс большую кожаную баклагу с чистой ключевой водой и кусок пресной соляной лепёшки.

Тагир остановился перед сидевшим на камне у аппарели Младшим Кузнецом Элианом.

Юноша с Первого Столпа сидел, привалившись здоровым плечом к колесу вездехода.

После электрического удара на титановой свае его искусственный бронхиальный клапан под ключицей слегка оплавился и при каждом вдохе тонко, болезненно посвистывал, а на забинтованных кистях рук проступали бурые пятна ожоговой сукровицы.

Молодой каспийский охотник несколько секунд молча смотрел сверху вниз на человека в обгоревшем белом кителе, которого три часа назад в штреке хотел добить носком сапога.

Потом Тагир молча опустился перед Элианом на одно колено, положил ему на колени ломоть хлеба, отвинтил крышку кожаной баклаги и сам поднёс горлышко к его искусанным, перетянутым хирургическими швами губам:

— Пей, кузнец. Это из нашего глубокого ключа под скалой, без нефти.

Сестра моя… Алтын… вон живая стоит.

Кабы ты там под потолком железяку свою в руках не удержал и ток через себя не пустил — они бы её в сетку забили или огнём сожгли. Стало быть, за мной долг кровный.

Оставайся у нас на Хвалыни, коли тебе к своим возврата нет: мы тебе этот свисток железный из груди вынем, живым барсучьим салом раны залечим, будешь у нас человеком жить.

Элиан сделал два глотка холодной воды, с трудом глотая обожжённым горлом, и посмотрел на стоящую за спиной брата черноглазую девушку в красной косынке, потом перевёл взгляд на Ильму и Кира Вереса.

— Спасибо тебе за воду и за хлеб, брат, — тихо, своим чистым человеческим голосом ответил Элиан. — Только остаться здесь я не могу.

Те восемь кораблей Шестого Столпа, которые сейчас убивают людей и жгут семена у Байкала, связаны с нашим Первым Столпом единым навигационным протоколом.

На их бортах стоят такие же перекованные навигаторы, как я, и такие же фазовые щиты, какие вы вчера видели в Уфе. Без моих кодов и без моего знания их уязвимых швов вашему крылатому кораблю к Байкалу не пробиться.

Кир Верес подошёл к юноше и положил здоровую левую руку на его плечо:

— Ты еле на ногах держишься после разряда, Элиан. В стратосфере опять холод и перегрузки.

— У меня внутри ещё стоят титановые рёбра Первого Столпа, мастер Кир, — слабо улыбнулся одними живыми губами Элиан. — Пусть хоть раз в жизни эта мёртвая кость послужит живому делу.

А людей этих с берега мы с Тагиром и вашим майором уже рассчитали, как поднять: две трофейные гусеничные баржи Малка берут на борт по шестьсот человек каждая.

По пологому Гурьевскому взвозу вдоль сухого русла Урала они за трое суток выйдут наверх, в степь, прямо к южным заставам Самарского купола.

Майор Воронов решительно шагнул к Киру:

— Разрешите доложить, мастер Кир.

Мы с парнями посовещались: я оставлю здесь, при караване Бахрама и двух гусеничных баржах, половину своего взвода — десять автоматчиков во главе со старшиной Сидоровым и наш полевой медицинский модуль.

Они доведут тысячу двести самарцев и саратовцев до самых волжских ворот, сдадут с рук на руки местным властям и помогут организовать оборону на случай, если с запада снова сунутся разведчики Первого Столпа.

А сам я с десятью лучшими бойцами лечу с вами на Байкал!

— Добро, майор, — твёрдо сказал Кир. — Грузите на баржи воду, продовольствие из шатров Малка и трофейные энергоячейки для нашего крейсера. Через два часа взлетаем.

Нам нужно подняться из впадины на восток, пройти над нашей родной долиной для дозаправки водородом — и лететь к Байкалу!

* * *

Подъём со дна Хвалынской Бездны сквозь полуторакилометровую толщу бурых облаков был похож на выныривание со дна тёмного омута на солнечный свет.

Когда на высоте четырёх тысяч метров «Буревестник» вырвался из жёлтой маслянистой пелены в чистую, холодную синеву верхнего неба и под крылом снова побежали на восток бесконечные зелёные степи, каньоны и белые чаши солончаков Южного Урала и Казахстана, в ходовой рубке включили дальнюю тропосферную связь.

Позади осталась тысяча вёрст.

За правым бортом в солнечной дымке проплывали синие вершины преображённого Алтая, а прямо по курсу уже вставала на горизонте знакомая, родная до последнего облачного кольца трёхкилометровая чёрно-алмазная игла Третьего Космического Столпа и белые кварталы Ново-Сибирска на излучине Оби и Изумрудного Притока.

Садиться в городе времени не было — водородный танкер-заправщик со Столпа под управлением старого диспетчера Дорофея уже ждал их на ходу, на промежуточной горной площадке у входа в долину, чтобы за полчаса перекачать в баки «Буревестника» двадцать тонн жидкого дейтерия для броска за Байкал.

Но когда крейсер снизился над самой долиной Ново-Сибирска и прошёл на высоте двухсот метров прямо над сверкающей на солнце красной дугой Бугринского моста, все, кто был в рубке, прильнули к сапфировым окнам.

Кир Верес смотрел вниз — и не узнавал того места, где всего пять дней назад кипел ночной бой и стояли стальные карантинные щиты.

Обрезанный восемь веков назад мост был достроен до конца!

Новенький, отливающий серебристо-серым карбидным камнем южный пролёт, «выпетый» сорока ткачами-сварщиками под руководством инженера Вадима Рокотова, намертво соединил город двадцать первого века с лесным берегом двадцать девятого столетия.

По широкому полотну моста в обе стороны непрерывным потоком шли грузовики со строительным лесом, конные обозы бывших ратников Белого Клира с мешками дикого каштана и рыбы, а внизу по зелёным берегам Притока дымили сотни полевых пекарен и шумели первые распаханные тракторами полосы озимого поля!

Из динамика дальней связи в рубке «Буревестника» сквозь радостный гул эфира прорвался знакомый, бодрый голос доктора Ильи Скворцова, а рядом с ним — басовитый голос Вадима Рокотова:

— «Буревестник», видим вас визуально над мостом! Кир, Ильма, Корней, Воронов — с возвращением в родное небо!

Мы уже приняли сводку из Уфы от доктора Валеева и из Омска: вся Сибирь и Урал знают, что вы сделали на Белой реке и на дне Каспия! Почему не садитесь на набережной, черти полосатые?!

У нас Лена с утра пирогов с капустой и бобами напекла на всю вашу команду!

А в следующую секунду микрофон на крыше Центра Дальней Связи, как всегда, перехватил звонкий, задыхающийся от счастья и обиды голос десятилетнего Тихона:

— Кир!! Ильма!!

Я вас вижу, вы прямо над нашей больницей летите, крылом качнули! Кир, а чего вы мимо-то к чёрной горе поворачиваете?!

Ты же обещал: только до Каменного Пояса — и домой! Мы тут с Вадимом и с Дашкой вам в четвёртом доме у моста комнату с окном на реку приготовили, я тебе верстак под инструмент сам стругал!

Спускайтесь сейчас же!

Ильма у навигационной колонны прижала ладонь к губам, и по её щеке скатилась светлая, тёплая слеза, а стоявший позади неё Элиан со шрамами на лице смотрел на радиоприёмник с тихим, благоговейным изумлением человека, который впервые в жизни слышит, как звучит настоящий дом.

Кир Верес подошёл к пульту связи и нажал тангенту.

Его серые глаза смотрели сверху вниз на белую крышу здания у моста, где рядом с высокой фигурой инженера Рокотова и врача в синем кителе махал обеими руками маленький светловолосый мальчишка в оленьей безрукавке.

— Не серчай на брата, Тиша, — негромко, с глубокой мужской нежностью в хриплом голосе сказал Кир в микрофон. — Верстак мой побереги и пирогов Лениных нам с Ильмой на сухари насуши. Нельзя нам сегодня из седла вылезать, малец.

Мы с запада на рёбрах одну правду привезли: мало людей из янтаря да из клеток выпустить — надо их к весне хлебом накормить, чтобы они друг на друга с голодухи волками не кинулись.

А весь семенной хлеб Земли сейчас за Байкалом-озером в огне да во льду заперт, его корабли с южного Столпа жгут.

В эфире на несколько секунд стало тихо — слышно было только, как сопит в микрофон десятилетний мальчишка, сдерживая слёзы.

А потом голос Тихона прозвучал совсем по-взрослому, твёрдо и серьёзно — точь-в-точь как говорил когда-то их отец в Каньоне Семи Ветров:

— Ладно, Кир. Коли за хлебом для людей — летите. Мы тут с дядей Ильёй и с Вадимом город удержим, ты за нас не бойся. Только ты эту зелёную тётю или деда с семенами на Байкале в обиду не давай! И возвращайтесь живыми!

— Вернёмся, брат, — ответил Кир Верес и повернулся к Илье Скворцову и Рокотову: — Илья, Вадим!

Через трое суток от берегов Каспия к Самаре выйдут две большие гусеничные баржи с освобождёнными людьми, а из Уфы от доктора Валеева к вам пойдёт первый состав с лекарствами и оборудованием со сбитого корабля Малка.

Встречайте их и готовьте с весны пашню по всем каньонам — семена с Пятого Столпа мы вам привезём!

Крылатый крейсер опустился на двадцать минут на залитую солнцем каменную террасу у подножия Третьего Столпа, где водогоны старого Луки и Дорофея под ликующие крики тысяч рабочих Нижнего Обода в четыре рукава заправили баки корабля ледяным водородом и забросили в кубрик мешки со свежим, ещё горячим хлебом из Ново-Сибирска.

А когда солнце клонилось к закату, стодвадцатиметровый «Буревестник» снова взмыл в стратосферную высь — туда, где в тёмно-синем небе сияла сплошная, неразрывная серебряная дуга исцелённого Орбитального Кольца.

В рубке у центральной колонны плечом к плечу стояли Кир Верес и Ильма с Камертоном Первого Порядка, за штурвалом сидел старый глубинник Хейн, у распределительного щита проверял своих ткачей Мастер Корней.

А над картой восточных перевалов склонились сибирский офицер майор Воронов и бывший био-кузнец Первого Столпа Элиан, выбравший живое человеческое сердце вместо мёртвого фарфора.

Крылатый корабль развернул нос строго на восток — через Саянские хребты к дымящимся в вечерней мгле священным водам Байкала, где под ударами муссонных бурь Шестого Столпа ждал помощи пятый брат земного кольца — Ковчег Великого Семени.

КОНЕЦ ЧЕТВЁРТОГО ТОМА