Шекспировы страсти

Шекспировы страсти

Назар Шохин

Столица погрузилась в глубокий траур.
Сначала из дворца до мечети, выбранной накануне покойным эмиром, по ковровым дорожкам сквозь строй стражей в доспехах прошло шествие избранных придворных. Затем была проведена полуденная молитва в том же составе. И, наконец, чиновники, плачущие близкие родственники и толпы подданных с похоронными носилками  в руках дошли до кладбища.
После предания тела эмира земле, уже после нескольких дней, в городе оживились ряды бесконечных лавок, вновь зашумели караван-сараи, возобновился  привычный для столицы гул.
В одну из бань пришли искупаться два с виду богатых купца, назвавшихся почему-то «мадьярами» и свободно говоривших на местном языке:  тот, что постарше – Джек Вильямс, а тот, что моложе – Оливер Смит. В помещении для отдыха иноземцы могли спокойно, не озираясь по сторонам, поговорить о прошедших похоронах.
– Сэр, среди хоронивших явственно выделялись люди, преданные эмиру, и главы южных мятежных племён.
– Оливер, по всей логике там должны были находиться  и окружение наследника престола, и персы, и, как минимум, люди русского царя. Так что задача у нас с вами сложная. Уверен: тут страсти вполне в духе Эйвонского барда!
– Да, но все хоронившие  пока что в свите, а уж кто из них останется в ней или же будет отстранён мы узнаем только после коронации. Или позже.
– Независимо от смены чиновников нам предстоит выяснить: действительно ли падишах был убит? Если да, то каким ядом? Имели ли место другие, сопутствующие, убийства? И еще: какова вероятность того, что и наследник эмира продолжит действовать в интересах русского царя? Так что проверить лучше всех: повара, лекаря, палача, музыканта, персов, евнухов и прочих.
– Сэр, хватит ли нам десяти дней? И как вы представляете себе наши с вами поиски?
– В восточной столице каждый шаг стоит денег. Несколько серебряных монет – и вы сумеете получить все нужные сведения, а если потратите золотые монеты – выведаете государственные тайны. Думаю, для этих целей идеально подошел бы здешний банщик.   

Платок Дездемоны

Оливер Смит, счастливый, развернул составленную им самим, со слов банщика и опрошенной им эмирской прислуги, схему опочивальни.
– Сэр Вильямс, взгляните! Что удалось пока найти: спальня, обращённая окнами во двор, опечатана, и вряд ли наследник будет пользоваться ею. Говорят, что её обратят, возможно, в игорную комнату.
– В игорную комнату ? Ну, знаете, это что-то новое!
– Да, но пока никто точно не знает, что именно хочет наследник и как он собирается менять планировку в целом. В спальню ведёт  винтовая полутёмная узкая деревянная лестница. В последнее время к больному эмиру, если и поднимались жёны, то очень редко или не поднимались совсем.
– Вот бы определить, кого из жён покойный эмир всё-таки принимал незадолго до кончины? Или хотя бы кто из жён пользовалась в последнее время наибольшим доверием монарха? 
– Будем искать, – ответил Смит. – Ну и из самого интересного: в комнате нашлась склянка, закрытая так плотно, что её можно откупорить только с недюжинной силой.  И к тому же… она была завернута в платок… с иудейскими символами.
– Любопытно. Очень любопытно. А ведь Дездемона вряд ли была еврейкой, – усмехнулся Вильямс.
– Среди живых жён иудеек… не числится, – Оливер Смит сложил схему и спрятал её в сюртук.
Головоломка со склянкой и платком, похоже, всерьёз озадачила обоих.
– Эврика! Я нашел, коллега! – воскликнул, подумав, Вильямс. – Платок мог быть намёком на повивальную бабку или музыкантшу, а они во дворце всегда были иудейками. И потому, Оливер, будем искать свидетельницу в еврейских кварталах.

Вильямс продолжил излагать свою беседу со слугами.
– И, наконец, ещё об одном. Комната пахла лекарствами; кроме того, из неё, как оказалось, уже после смерти украли много ценного, в том числе: золотой подсвечник, перламутровую раковину на серебряных лебедях, два заморских зеркала для созерцания собственной красоты и ещё многое другое. Пуховики же отдали человеку, занимавшемуся омовением покойного.
– Хорошо поработали, Оливер. Будем двигаться дальше.

Отрава бедного аптекаря

Эмирское домоустройство включало в себя кухню, прачечную, конюшню, сараи, чуланы, колодезь и ещё многое-многое другое.
Кухня предстала перед пришедшими сюда лично, с подарками, Вильямсом и Смитом большой, чистой, светлой, в три окна комнатой, вся в запахах специй и свежего хлеба. Здесь можно было рассмотреть за работой нескольких стряпчих, скорее всего, сменявших друг друга поваров и их помощников. На деревянных полках кухни ровными рядами стояла по ранжиру посуда: круглые и овальные тарелки, чугунные и глиняные чашки и горшки. Сверкали блеском медные подносы. 
Главный повар оказался сухощавым, благообразным старичком с длинным лицом. Одет он был, как и положено, в белый халат и белый колпак.
– Его Величество, да будет они благословенны вовеки, в последние дни воздерживались от тяжёлой пищи, предпочитая мясные бульоны с большим количеством овощей. В нашей кухне полный порядок, никаких происшествий не было и не будет, – спокойно произнёс кухарь.
Попрощавшись, купцы, похоже, ушли ни с чем.
– Оливер, версия с пытавшимся отравить эмира стряпчим отпадает сразу. Еду эмиру преподносили только после пробы, – продолжал рассуждать Вильямс. –  Получается, всё гладко, если не считать двух вещей: неудачного отравления мышьяком кого-то из пробовавших пищу и небольшого пожара.
– Но главный повар ничего об этом не говорил, – Смит попытался поддержать рассуждения Вильямса.
– Да, не говорил. Про мышьяк я услышал вчера от банщика, а от хозяина караван-сарая – о недавнем дыме из дворца. Во дворе, утверждает банщик, слугам объявили, что мышьяк якобы держали для крыс, коих, однако, здесь… давно не припомнят.
– В других городах крысы захватывают целые кварталы.
– Пока я видел в этом городе только повсеместно разгуливающих котов… Вот скажите, Оливер, откуда у бедных подёнщиков деньги на мышьяк?
  Этот яд стоит дорого, его просто так не найти, да ещё и хранение этой отравы опасно. Как там у Шекспира: «он пишет здесь, что он купил отраву у бедного аптекаря…»?
– Привезли, возможно, такие же, как и мы, купцы.
– Не всякий купец проникнет во дворец. Да ещё с мышьяком. Это могут сделать только свои. Эмиру по факту отравления заявили, что несчастный принял мышьяк за сахар, полизал его и заболел. Да и вообще, что мышьяк был припасён на крайний случай жестокой желудочной колики. Самое замечательное в этой обычной истории с мышьяком, Оливер, – это то, что она подтверждает неизменную любовь к этой отраве у мятежников всех времён и народов.

Убей врача

Под предлогом поиска лекарств Вильямс и Смит отправились к эмирскому лекарю. Про него говорили, что доктор содержит собственную аптеку, где работал знавший языки молодой турок-практикант, а русский лейб-медик не ладит с местной народной медициной. Да, и ещё: турок даёт в свободное время частные уроки. Пока это было всё, что известно.
– Все дела земные заставили усопшего постареть раньше времени. Моё дело было лишь успокоить эту старость. Самозванцев вокруг много: это знахари, шарлатаны, маги, гадалки, самоучки. Но уж Галена и Авиценну я знаю лучше их. – Так начал свою беседу низкорослый, лысый, в светлом одеянии врачеватель.
Хозяин комнаты говорил тихо, медленно, постоянно оглядываясь на двери. 
– В последние дни у покойного  лезла белая щетина, залохматились брови, глаза сделались бледными. Заболевший эмир не хотел лечиться и вёл себя странно. Я, признаться, очень боялся за его жизнь. Знаете, ведь как на Востоке: случись с ним что-нибудь, лекаря разорвут на части самым первым.
– Седина ещё не старость, – попытался парировать Смит. – В вашем городе полно седобородых старцев, почти на каждом шагу.
– Пришлось хитрить, отпаивать его красным вином, – лекарь словно не услышал реплики Смита. – В минуту откровений он жаловался, что его хотят убить и обязательно сделают это. Только я не знаток дворцовых интриг и вряд ли мог догадаться, кого он имел в виду.
– Неужели вы не общались с придворными, не знали о слухах? – спросил, вновь пытаясь направить разговор в нужное русло, Смит.
– Где же лекарь не от болезней, а от врагов? Contra vim mortis non est medicamen in hortis — Против силы смерти в садах нет лекарств, – задумчиво ответил латинским изречением на свой же вопрос лекарь.– Знаете, господа, я бы посоветовал и новому эмиру вместо всех снадобий и бесконечных раздумий о противниках просто жить всласть.
Разговор быстро подошёл к концу.
Уже в караван-сарае Вильямс взял бумагу и попытался изложить услышанное у лекаря.
– Дворец эмира, Оливер, есть лишь маленькая копия жизни, в которой умещаются рождение, младенчество, детство, отрочество, юность, зрелость, старость, дряхлость и смерть. Всего лишь. Мы определились, что наше дело – это выяснить: была ли смерть эмира естественной или она была гибелью, умерщвлением? Так? При этом мы не можем сбросить со счётов, что лекарь, как сообщил мне банщик, всё-таки пользовался свинцом при лечении больных, что в последние дни он не подпускал к монарху почти никого, что он был для эмира всем: и лекарем, и сиделкой, и брадобреем.
– Но он сам признался, что случись с больным что-нибудь, то самого близкого человека разорвут на части первым делом, – Смит попытался поддержать логику мыслей Вильямса. Про лекаря говорили, что он держался независимо, даже иногда был способен возразить самому падишаху. Два лекаря лечили эмира: упомянутые турок-мусульманин и русский лейб-медик. Однако Его Величество остановилось именно на русском как более опытном докторе. Оба врачевателя утверждали, что болезнь опасная, но только второму позволили взяться за больного со всей силой. Почему же?

Ответ Клеопатре

Банщик, договорившись о встрече, рекомендовал главного евнуха как человека, который достиг большого веса при дворе, имел своих собственных соглядатаев и получил много наград от покойного эмира за своё усердие.
Он предстал перед купцами белолицым, высокорослым человеком  пухлого телосложения и без бороды – похоже, его оскопили в детстве.
– Весь город – в трауре. Наш господин погибли ужасной смертью, но теперь это дело прошлое…Да здравствует новый господин! Можно говорить наконец то, что всё время скрывали! – начал беседу хозяин небольшого дворика в дальнем квартале.

Кастрат постоянно отводил глаза от собеседников, словно стесняясь своей участи и роли.
– Во дворце падишаха мужская половина отделена от женской, а это  удобно Его Величеству, его жёнам, прислуге,  гостям, – продолжил свой рассказ евнух. – Само наличие женской половины говорит о неисчерпаемой доброте нашего падишаха: сколько он нёс бремени! Скольких женщин он осчастливил!

Когда Вильямс всё-таки направил разговор в нужное ему русло предполагаемой трагедии во дворце, то получил ответ:
– Шах взяли в жёны дочь главного мятежника, хотя послали на убой её отца.
– Не жестоко ли:  делить ложе с дочерью убитого твоего человека? – спросил Смит.
– Да, она плакала и молилась все ночи напролёт.
– Молилась за убитого отца и за убийцу своего отца? – спросил Смит.
– Дочка убитого мятежника была красивой ханум, прекрасным созданием, чистой, как  голубое небо в весенний день. Скажу так: у нас гарем очаровательных существ, которым можно посвятить вечную любовь в стихах.
– Откуда вы знаете о красоте покрытых покрывалом жёнах Его Величества? – спросил, улыбнувшись, Смит.
– О всех красотах лучше знает наша главная банщица, жена вашего знакомого: ни один родитель пока не смог укрыть ничего ценного от зоркого её глаза.
– Так умерли ли Его Величество своей смертью?
– Всему виной кочевники. Таким является истинное имя убитых и мятежников, — объяснил евнух.

Возвращаться в караван-сарай купцы решили пешком по берегу широкого арыка.
– И здесь почти по Шекспиру: можно подумать, что это евнух египетской царицы Мардиан. Ну и что мы получили от беседы? Одни цветастые фразы? – спросил Смит.
– Вы зря так, Оливер. Евнухи почти всегда имели и имеют сильное влияние на ход государственных дел. Кто здесь «Антоний» ясно, а вот кто «Клеопатра»? Видно, та, что «лежала под парчовым балдахином»!

Вильямс, немного подумав, добавил:
–  Сомневаюсь, что нас допустят к банщице. То, что знает она, знает и её муж. Оливер, а вы обратили внимание на кинжал, лежавший рядом  с евнухом?

Мера за меру

Разговорить палача оказалось делом нелёгким. Он стал откровенничать после доброй порции вина и  зажаренной тушки баранины.
– Накануне смерти Его Величество повелели совершить казни над бунтовщиками, при этом лично присутствовали, несмотря на своё недомогание. Умерщвление производилось на глазах родственников казнённых: их заставили присутствовать и при погребении.
– Вы сказали о родственниках. А были среди убитых дети? – спросил Вильямс.
– Да, много, – палач посмотрел на руки. – Но… его эмирскую жену, мятежницу и дочь главного мятежника, что пыталась отравить нашего благочестивого эмира, скидывал в опустевший колодец не я.
– И как это всё происходило?
– Любой палач не будет вам раскрывать все секреты своего ремесла. Мятежники в ноги кланялись эмиру, стоя на коленях,  и просили пощады! Но господин наш был непреклонен. «Вы заслужили свою казнь, – лишь ответил он, – и я вправе не щадить всё ваше отребье!».
– Все держались перед казнью одинаково?
– Конечно, нет! Особенно дети, подростки. И всё же мне кажется, что главный из них шёл на казнь с некоторой щеголеватостью.

Разговор с палачом был окончен

Вслед за этим купцы отправились на главную площадь столицы.
– В этом государстве, Оливер, жизнь человеческая не очень-то ценится и нередко находится в зависимости от одного поднятия бровей правителей, – начал подводить, уже вне дома палача, итоги своей беседы с ним Вильямс.
– По-моему, смертная казнь нравственнее и гуманнее пожизненного заключения, – ответил Смит. – Казнь убивает сразу, а существование в тюрьме до самой смерти мучительно тянется годами. Закон, даже святой, заставляет заключенного ждать смерти несколько суток. Разве не так?
– Не могу ответить. Вопрос больше к церкви. Знаю только, что поэты Востока заняты любовной лирикой, Оливер, иначе бы о сохраняющихся здесь порядках, а именно: последней ночи перед казнью, прощании с родными, дорогой на эшафот, шагами сквозь строй солдат, палачах, о последнем слове повешенных – они написали бы строки  живописнее и убедительнее, чем европейцы.
– Для этого аборигены должны быть более богатыми и просвещенными, чем мы, британцы, – парировал Смит.
– Каждый злодей, присуждённый на казнь, имеет полное право спросить общество: зачем оно не предупредило его злодеяний, зачем оно не дало его деятельности полезного направления, зачем развратило и унизило его, зачем не дало ему средств к жизни и сделало для него злодеяние привычкой. …Помните, как сказано у Шекспира: «пред совершением казни палач просил прощения у казнимого преступника».

Смерть как исцелитель

Дорога от караван-сарая до дома главного перса проходила через множество улочек. Повозка остановилась возле дома, прямо у крепостной стены.
От  ворот дома купцы направились в гостиную.   
На полу был разостлан тончайшей работы широкий ковёр, разрисованный пёстрыми цветами. Он будто испарял в продымленный чилимом воздух жасминовый запах. И эта вещь была, очевидно, не самой ценной в доме.
Обменялись приветствиями. Перс пытливо взглянул попеременно то на одного, то на другого гостя. Сразу определил  главного в этом дуэте,  остановившись взглядом  на Вильямсе. Держался хозяин и чрезвычайно важно, и вежливо одновременно.
Да, это был настоящий природный перс, ибо в нём не было ничего от плебея, не просматривалась присущая прочим азиатам жестокость, которая стихийно проявлялась у них решительно во всём. Ему было явно полвека от роду, а по отсутствию живота было ясно, что он не переедает, всегда готов к падению от власти и к довольству малым. Он был в богатом золотошвейном халате и роскошных сапогах.
Гостям подали напиток: некая благоухающая вода, приготовленная, вероятно, на разных пряностях.
– Все беспорядки последнего времени заставили разлиться волнами беспокойства по извилинам души усопшего господина нашего, – начал беседу персиянин.
Вильямс попытался сразу задать хозяину несколько вопросов, на которые, однако, перс ответил уклончиво. Стало ясно, что хозяин дома попытается сказать гостям вроде бы  всё  и в то же время  ничего.
Беседа явно не ладилась. Прошли какие-то мгновения, и перс, сверкнув глазами, вдруг встал и направился к выходу, давая понять, что беседа окончена.
Вильямс только по выходу заметил, что на богатом, во всю стену,  ковре были развешаны… пистолеты, турецкие ружья, черкесские шашки, кинжалы и даже прибор на лошадь. И тут же … позолоченный подсвечник, больше похожий на иудейскую менору.
– Мне вскоре будет нужен человек, знающий английский и русский языки, – сказал уже у ворот, обращаясь к Вильямсу, персиянин. – Но ещё лучше, чтобы он, как и вы, знал сносно и фарси.
Затем персиянин, извинившись, вернулся в дом и возвратился со склянкой, наполненной светлой жидкостью. Он бережно отлил  её часть  в другую склянку и подал  Вильямсу:
– Употребляйте её не меньше как по семи капель в воде. Помогает от простуды.
Возвратившиеся домой купцы были вновь явно недовольны: желаемого допроса не получилось.
– Он умеет льстить бесконечно, славословя своему монарху где попало… Будь она трижды проклята, немилая и немытая Азия! – сказал Смит, бросив на кушетку ответный подарок перса.
–  Я побывал во всех знаменитых персидских городах, – спокойно возразил Вильямс. – Этот город во многом похож на них. И я всё больше убедился после сегодняшней беседы, что между убитой кем-то иудейкой и персами была какая-то связь, договорённость. И не забывайте, Оливер, что это персидский царь Кир освободил евреев из плена вавилонского, а плен, между прочим, длился почти век.

Узреть врача больного государства

Второй поход к лекарю не был бессмысленным. Вильямс и Смит должны были всё-таки выяснить, являются ли сообщниками персы и русский лейб-медик.
На этот раз эскулап говорил более красноречиво: возможно, почувствовал накануне тёплое к себе отношение круга престолонаследника. И этот круг, похоже, не упрекал врача в плохом врачевании, давая надежду на сохранение престижной работы.
– Последние семь дней нашего господина проходили почти без сна, нарастала общая слабость, увеличился отёк ног, то и дело возникали спазматические явления, пропал аппетит, ухудшилась работа сердца, – разоткровенничался лейб-медик.
Из его дальнейшего рассказа следовало, что и раньше, и накануне, лейб-медик и табибы решали сообща, как лечить монарха. Они подавали эмиру снадобья, которых он, однако, не хотел принимать.
Предсмертные муки эмира длились долго. В последние дни он уже не мог говорить, и только бессвязные, хриплые звуки вырывались из его груди. Она вздымалась высоко, словно силилась вдохнуть в себя побольше воздуха, и также опускалась. Больной, с выпученными глазами, с неотводно устремлённым взглядом смотрел на резьбу потолка.
– А, может, следовало бы прекратить страдания больного приёмом кукнара, от которого он уж не проснулся бы, – перебил медика Оливер.
– Такие вопросы я должен был решать с сыновьями эмира, и не думаю, чтобы они дали на это согласие, – ответил врач.
Лекарь лишь косвенно признался, что склянка с ртутью исчезла из его запасов:
– Не я покупаю снадобья. Я только отправляю министру двора опись того, что мне необходимо. Не я отвечаю и за сохранность лекарств. Я даже не могу взять с собой из дворца то, что считаю необходимым для лечения на стороне.   

…Вильямс и Смит добирались в караван-сарай уставшими. Впереди был ещё один день.
– Джек, как вы думаете, лукавит ли лекарь?
– Вы хотите спросить, руководил ли убийствами лейб-медик? Вряд ли. Не думаю. Русская царица Елизавета Петровна отменила смертную казнь, опередив в этом отношении все крупные государства, в числе и наше. Впрочем, мои доводы следует проверить.

Все бесы здесь

– Итак, Оливер, подведем итоги. Самым первым ядом до смерти монарха был, возможно, мышьяк. Он предназначался кочевниками  и для покойного эмира, и для всех кандидатов на престолонаследие, о чём первыми догадались персы.
– Ну почему персы, а не татары, индусы, афганцы, цыгане, коих здесь немало?
– Здешние персы у двора – это выходцы из пригнанных рабов, а потому они  наиболее преданные из всех подданных-пришельцев. Этакие «родовитые мавры» по Шекспиру. Они сразу догадались, что угроза падишаху идёт от той самой, брошенной затем в колодец, эмирской жены. Для её уничтожения персы получили доступ к женской половине через иудейку.
– И опять вопросы. Какое отношение имеют иноверцы ко двору правоверных? Смогла ли стать иноверка одной из приближённых?
– Повторюсь, Оливер. Когда государю стало плохо, добровольными помощниками ему явились не турки, нет, не русские, нет, не британцы, нет, а … именно те самые иноверцы, которые видели в эмире спасение и благополучие своё.
– И молчали священники?
– Эмир здесь – глава всех священников. Повторюсь, иудейка могла быть только или певицей при дворе, или повивальной бабкой, то есть человеком, знавшим почти всё. Ртуть, украденная персами у лекаря и занесённая на женскую половину иудейкой, предназначалась, скорее всего, для той самой умерщвлённой в колодце противнице. Но иудейка не смогла отправить на тот свет общую противницу, разоблачила себя, а её саму заставили замолчать навечно. Жена, выражаясь словами Шекспира, намеревалась «потихоньку вливать яд в генеральские уши». Яд за яд и, как говорят русские: ртуть «пошла по этапам», попала на стол эмиру, склянку с которой и завернули в платочек.
– Значит, жена должна была влить ртуть в уши эмиру.
– Знаете, Оливер, это хорошо, что сюда не вмешались какие-нибудь китайцы. Иначе не миновать нашим героям вырезания коленных чашечек, или позорной казни, лишающей мужчины силы, превращавшей врага в посмешище, но сохранявшей его дарования и способность выполнять работу.
– Неужели мятежники не смогли двумя самыми опасными ядами – мышьяком и ртутью – справиться со своими противниками?
– Эмир доверял своему повару, своему лекарю, своей повивальной бабке, он самолично убил не одного врага и был слишком умён, чтобы остановиться на одном виновнике смуты – своей жене, – казнив разом всех смутьянов. Пока есть смута, угроза от южных племён, двор поддерживал и будет поддерживать версию об убийстве эмира кочевниками.
– Где же тут Шекспир?      
– Уничтожение собственной жены, избиение неусмирённой челяди, гражданские волнения, взятие эмиром мятежных городов, искоренение целого рода и близкого ему духовенства – вот это всё, достойное театра великого Шекспира.
– А теперь домой! В дальний путь, Оливер! Давайте позаботимся, чтобы нас не распознали, не догадались, что мы уносим с собою тайны дворца.
*  *  *
Покойный эмир, этот местный Ричард III, объявил престолонаследником малолетнего внука, а свита после его смерти… ослушалась, признав своим господином взрослого сына умершего правителя. Новоявленный повелитель уволил-таки русского лейб-медика, его помощника-турка, возвысив персов. Но, печальное, при сложившихся обстоятельствах никто не мог гарантировать, что вслед за этим не последует новое покушение.
Коронация утонула в возгласах: «Да сделает Всевышний великого эмира могущественным и победоносным!» Торжества продлились многие дни; за щедрыми пирами последовали пожалования чинов, а новый эмир избрал своей обителью тот самый древний замок. Восшествие на престол сопровождалось такими щедротами, каких не бывало еще в эмирате.
Дни до коронации послов чужих держав душили тяжелые воспоминания от совершенных покойным эмиром убийств. Горожане же праздновали конец кошмара: слухи о возможном наследнике-тиране лопнули мыльным пузырем, а ржавые засовы столичных тюрем рухнули под натиском амнистии невинно осужденных.
Один из вельмож опознал в Вильямсе и Смите – уже после их отъезда – британцев, и их вернули с полпути в Индию, одарили дорогими подарками и попросили передать в дар королеве Виктории ценнейший фолиант. А в центре столицы, на площади, где три десятка лет назад обезглавили двух британских офицеров, новый эмир приказал разбить розарий с алыми, как пролившаяся здесь кровь, и белыми, как очистившаяся совесть, розами, которые цветут и по сей день.