опять про барана, но с поправками

Баран и его путешествие (полная версия, по годам)

В синем поле щита — серебряный баран, украшенный золотой чалмой. Так с 1781 года значится на гербе Каргополя. Город мог выбрать медведя или орла, а выбрал барана — потому что Каргополье издревле было овечьим краем. Почему у барана чалма — не знает никто, но факт остаётся фактом: баран в чалме. Из этого невозможно не вырастить целую жизнь.

Баран, положим, никуда не ехал. Ездили люди. Но он всё видел.

1895

15 ноября 1895 года в деревне Волосовской на Лёкшме родился Гриша Плотников. При Александре Третьем. Лёкшма — короткая тёплая речка, вытекающая из Лекшмозера и несущая воду в Лачу, в самое начало Онеги. На её берегах стояло корниловское хозяйство: гумна, мост через реку, а на речке — мельница Михаила Ивановича Корнилова, бабушкиного отца, моего прапрадеда. Плотина, жёрнова, вода, набирающая силу и соглашающаяся работать на человека.

Здесь же, через несколько домов или через несколько полей, росла будущая бабушка — девочка Корнилова с родной реки. Ни один из них ещё не знал, что их общая история выдержит три войны и разлуку в четверть века.

1909

Четырнадцатилетнего Гришу увезли в Петербург — в Екатерининское военно-фельдшерское училище. Пять лет учёбы: выправка, почерк, дисциплина, медицина. В 1914-м, в восемнадцать лет, он ушёл на фронт Первой мировой. Польша, окопы, позиционная война. Брестский мир застал его по ту сторону границы — из Польши он возвращался уже в разорванной на куски стране, но живым и с опытом, который не даёт ни одно училище.

1919

Гражданская. Красная армия, 18-я стрелковая дивизия, Север — Обозерская. Каргопольский фельдшер, уже прошедший немецкие окопы, — а против него в тех же лесах, у той же Онеги, стояли австралийцы с англичанами. Интервенция. Люди, приехавшие с другого конца Земли умирать на северной реке. Он их перевязывал, лечил и, наверное, с горьким любопытством думал о том, какой бывает история.

1921

Тифлис. Туда дед добрался уже с частями Красной армии — последняя точка его долгого пути после Польши и Обозерской. Город совсем не по-северный тёплый, горы, другая жизнь. А в 1921-м он демобилизовался: двадцать пять лет, две войны, тысячи километров за плечами — и один-единственный адрес, куда стоило возвращаться.

Домой. На Лёкшму, в Волосовскую, — туда, где ждала девочка с родной реки, ставшая его женой. Семья началась не в Тифлисе — Тифлис только закольцевал дорогу. Вся семья началась здесь, в Волосовской, на корниловской земле.

1924

19 декабря 1924 года в Волосовской родился Николай — первый сын. Рождённый в мирное время, в доме на Лёкшме, недалеко от мельницы своего деда Михаила Ивановича. Скоро пойдут и другие дети.

1927

Дед — фельдшер, человек с двумя войнами и императорским училищем за плечами — стал заведующим больницей в деревне Хотеново, на Свиди. Свидь — соседняя речка, текущая всё в ту же Лачу. Ему был тридцать один год, и он начал с нуля: был сам себе и врач, и хозяйственник, и санитар, и истопник. Семья перебралась за отцом: Николай из Волосовской — на Свидь. За десятилетия дед стал «доктором» всего Свидского куста — от Хотенова до Давыдовской и Николи: его звали и на роды, и на уговоры, и на похороны.

Так у семьи обозначились два берега: Лёкшма — род, земля, мельница, корни; Свидь — труд, больница, жизнь.

1941–1944

22 июня 1941 года мир сломался, и 23-го сорокапятилетнего фельдшера с двумя войнами за плечами мобилизовали. Путь его лежал на юг: Одесса, Будапешт, Вена — линия 3-го Украинского фронта. Он лечил, вытаскивал, сопровождал — и дошёл до самого конца войны, до австрийской земли.

Старший сын Николай тем временем рос в Хотеново, закончил в 1941-м десять классов, работал на лесосплаве — и в начале 1942-го был призван Каргопольским РВК. Учился на артиллерийского командира, стал лейтенантом, попал в 1066-й стрелковый полк 281-й стрелковой дивизии — той самой, что с 1941-го воевала под Ленинградом. В 1944-м он дважды попадал в госпитали и дважды возвращался в строй. А в ноябре 1944-го дивизия наградила его орденом Красной Звезды — за подвиг, описание которого до сих пор лежит в наградном листе «Памяти народа».

1945

Март. Николай — уже старший лейтенант — сражался в Польском коридоре, в тех мартовских боях, когда 2-й Белорусский фронт Рокоссовского прогрызал оборону перед Данцигом. 12 марта 1945 года он погиб — за восемнадцать дней до взятия Данцига, практически на финише. Первичное захоронение: Польша, Гданьское воеводство, Тчевский повят, 300 метров южнее железнодорожной станции Бехштельковская, могила № 1086, участок 24б, ряд 1, место 2. 30 марта 1945 года его перезахоронили.

Май. Война кончилась. Дед оказался в госпитале в семидесяти километрах от Вены — и семейная память сохранила его название одним-единственным словом: «венерический». Смешное слово, а за ним — целая эпоха: венерологические эвакогоспитали реально существовали, и фельдшеров с таким опытом, как у деда, держали в них как в профильных.

31 декабря 1945 года. Дед вышел из солдатского эшелона и пешком дошёл до Хотеново. Ему исполнилось пятьдесят — в этот самый день. С собой — платок для жены, большой, красивый, привезённый из Австрии, и банка монпансье, настоящая фабричная, роскошь из другой вселенной в разорённой стране. Его встречали жена и дети.

А его старший сын в этот момент лежал в могиле № 1086, в двадцати трёх километрах южнее Гданьска.

31 декабря 1945 года в этой семье одновременно были приход и небытие. И обе эти правды были настоящие.

И ещё одна параллель, которую я не в силах не выписать: отец и сын — оба старшие лейтенанты, оба с орденом Красной Звезды. У сына — за подвиг в ноябре 1944-го, за полгода до гибели. У отца, надо думать, — за вынос раненых и спасение людей под огнём, за то самое, чем фельдшер живёт на войне. Один и тот же чин, одна и та же звезда — при том что сын родился, когда отцу было двадцать девять. Два наградных листа, две судьбы, один орден на двоих.

1946–1960

Послевоенные годы: больница на Свиди, взрослеющие дети, память о Колиных сорока — которые не отгулялись и не отговорились. В 1960 году дед вышел на пенсию. В 1963 году в Коряжме родился я, и моя мама — его дочь — уже жила в городе, как и миллионы её ровесников.

После 1960

И вот тут — переберись на Лёкшму, на родовую землю. Не в старый дом: старого дома больше не было. Огромный дом Михаила Ивановича племянник бабушки Сергей разобрал по брёвнам и перенёс на несколько метров в сторону — в нём уже шумела его многодетная семья. А дед с бабушкой купили соседний дом. Так два дома снова встали рядом, как когда-то стояло всё корниловское хозяйство, — только теперь в одном жили наследники, а в другом тот, кто строил.

Человеку, построившему больницу и прошедшему три войны, было шестьдесят пять. Он вернулся на родовую землю — и остался на ней до конца.

Детство на Лёкшме

И вот теперь — я. Коряжемский мальчишка, которого каждое лето закидывали к бабушке и деду в купленный дом.

Мы пасли овец вдвоём. Дед — человек, прошедший Первую мировую, гражданскую и дошедший до Вены, — ходил по берегу Лёкшмы с палкой, и единственное, что оставалось в нём от всех армий, была выправка: с овцами он держался не хуже, чем со строевыми. Овцы шли. Я шёл. Дед шёл. И где-то между нами всегда выбирался тот самый, гербовый: рогатый, упрямый, с важностью министра.

Дед был юморной. Теперь я произношу это слово с гордостью, а тогда просто хохотал. Он подтрунивал над бабушкой так, что она делала вид, будто сердится, а сама прятала улыбку в платок. Он учил меня всяким пакостям — мелким, безобидным, придуманным специально для бабушкиного огорода и бабушкиного спокойствия. И главное — учил вести их исполнительно и не попадаться, что само по себе было высшим курсом тактики от ветерана трёх войн.

Баран всё это время щипал траву и числился. Он не знал, что он с герба. Может, поэтому и держался так независимо.

А в трёх десятках вёрст, в Каргополе, на Соборной колокольне стоял католический крест. В 1765 году город сгорел дотла, Екатерина Вторая выдала деньги на восстановление, и благодарные каргопольцы построили колокольню — а крест повернули не на восток, как велит канон, а на Петербургскую улицу: чтобы императрица, въезжая, первым делом видела, как её ждут. И крест поставили четырёхконечный, «католический» — Екатерину всё ещё считали лютеранкой, урождённой немецкой принцессой: пусть заедет и увидит, что тут к ней всё готово, крест даже «свой» поставили. Императрица так и не приехала — по преданию, посланцы издали увидели дым над Каргополем и доложили, что город снова горит, а на самом деле там просто солдат трубку курил. Екатерина повернула. А крест остался — «лицом» к дороге из Петербурга, и стоит так двести шестьдесят лет, даже после молнии 2001 года и восстановления 2004-го. Ждёт императрицу, которая уже не приедет.

Дед ходил мимо этого креста всю жизнь. И гербовый баран, и «ждущий» крест — это ведь одно и то же: два памятника одному екатерининскому веку и одному качеству — ждать и помнить, не суетясь и не переворачиваясь.

Лето 1972

Дед умер летом. Ему шёл семьдесят седьмой год. Я его хорошо помню — голос, руки, то, как он смеялся над бабушкиной обидой, как звал овец. Умер он на Лёкшме, у воды, рядом с той рекой, с которой начался, — там, куда вернулся, и там, где хотел лежать.

Лето на Лёкшме осталось, но уже без него. Овцы остались, но уже не его. Только баран на гербе продолжал стоять в синем поле — серебряный, с золотой чалмой, вечный каргопольский фельдшер овечьего царства.

Потом

Прошли годы. Семья нашла в Польше могилу дяди Коли — доехала до неё, до той земли в двадцати трёх километрах от Гданьска. Привезла землю оттуда и высыпала её на могилы деда и бабушки — по старому северному обычаю: когда человек погиб далеко, его душа не отпета дома, и землю с могилы несут на родную, чтобы человек хотя бы своей долей вернулся. Поставили один памятник на троих.

Так сын вернулся к отцу — с опозданием в полвека, но по-домашнему, землёй. Старший лейтенант, погибший под Гданьском, лёг на один пригорок со старшим лейтенантом, дошедшим до Вены. И теперь на общем камне на Лёкшме лежат они втроём — а сверху тонкий слой даницкой земли, как обещание, что сын всё-таки вернулся.

Всё, что я думаю про этого барана

Он путешествовал всю жизнь — просто не двигаясь с места. Он ехал на гербе вместе с Каргополем через все империи и эпохи: через Екатерининское училище, через Польшу 1918-го, Обозерскую 1919-го, Тифлис 1921-го, Хотеново 1927-го, через Одессу, Будапешт и Вену, через мартовский 1945-й, через 31 декабря 1945-го, через 1960-й и лето 1972-го, через меня и моих детей.

Каргополь знал, что делает, когда в 1781-м выбрал себе эту эмблему. Не бык — сила, не орёл — власть, а баран: тихое, упрямое, домашнее постоянство. То самое, из-за которого человек, повидавший гвардейцев Павловского полка, австралийцев и Вену, доживал свои летние дни на берегу Лёкшмы — с внуком, бабушкой, овцами и одной худшей в мире подтрунной шуткой, которую я до сих пор умею рассказывать.

Баран остался. Мы — тоже.

Пока помним. ;