Город из философского камня

I

Алая башня-параллелограмм возвышается над бурым лесом. Не обхватить кольцом и тысяче людей. Прозрачна и пуста для находящегося снаружи. Неприступна, заволочена розовым туманом, укутана плетьми шиповника, россыпью болотных жемчужин на мшистой глади.

Алая башня-параллелограмм внутри – что муравейник: сотни тончайших кружевных стен перемыкаются и расходятся в коридорах и залах. Бессмертные блуждают в них осмысленно, играя и сменяя роли веками. Их глаза никогда не видели иного, чем белый, чёрный и алый. Их лёгкие никогда не вдыхали иного, чем дыхание камня, которым построен кружевной город. Их пальцы никогда не касались внешнего. Их разум никогда внешнего не постигал. Высокоразвитость и замкнутость. Смена поколений – не очередное кладбище, а увеличение площадей города – тела умерших, нарезаемые тончайшими пластинами, становятся новыми стенами, полом и потолком; не очередное скопление мусора, а наполнение мира новым – одежды и вещи умерших перерабатываются в другие. Окаменевшие кружева, пропитанные алхимическим знанием. Бессмертие в смертности плоти.

Алая башня-параллелограмм манит последователей старых учений залежами золота у подножия, обещанием вечности и всевластия. Но каждый приблизившийся обращается драгоценным металлом сам. Десятки фигур среди туманных болотных зарослей. Капли росы отражают их свет и направляют в свод башни. И свод светит так ярко, что лучи достигают подземных этажей.

В подземных этажах алой башни-параллелограмма учёные – те, кто отсрочил смерть до постпостижения Марса, - разрабатывают трактат о внешнем: спорят о существовании ветра, иного цвета, чем три известных, иных формах жизни и смерти, питания, исключающего сок философского камня. Теории их всегда подвергаются критике стен – они шепчут, что лишь став частью башни можно убедиться в истине несуществования ничего, кроме неё, посреди бесконечных пустот, расширяющихся и срастающихся непостижимо. Верящие на слово склонны к смертьприносящему голоду и примкновению к телу башни. Питая соками тех, кто остался, всё чаще молчат. Молчат, как внешние стены – самые древние и многослойные. Шёпотов больше в центре.

Как хрупок изолированный мир, ищущий знание, защищаемый от соприкосновения с ним самой природой, как хрупок мир внешний, ищущий знание, защищаемый от соприкосновения с ним самой природой. Природой знания.

Никто жаждущий не должен притронуться к философскому камню. Никто притронувшийся не должен нести его другим. Оставаясь в башне и слушая шёпот стен, дОлжно стремиться ввысь, к алой звезде, звезде философского камня, холодной, где нет жаждущих камня людей.

II

Алая башня-параллелограмм возвышалась над бурым лесом. И был снег и дождь. Снег и дождь – так плакало небо. Я., сидящий у внешней стены, прислушивался к странным шумам прямо за ней. Говорят, это шёпот старейших слоёв – доносятся лишь ударные звуки. Но что, если нечто иное? Учёные всё чаще замечают смену влаги и сухости чёрных почв в подземных этажах. Им даже удалось выделить бесцветное вещество, напоминающее сок камня, но более жидкое и изначально холодное. По венам башни течёт горячая жизнь. В структурах земли – неизведанный холод. «Зачем он нужен?» - часто думал Я., заглядывая в лабораторию, вертя в руках пробирки и колбы, разглядывая сквозь алый свет алых же свеч. И казалось, будто есть в этом бОльший смысл, чем в соках камня, но стоило рассказать стенам – и слышал молчаливый упрёк. И всё же, почему плачет потолок верхних кружевных этажей?

Серая башня-параллелограмм возвышалась над буйством зелени. И был снег и дождь. Снег и дождь – так плакало небо, умывая пыль старого города. Яков, сидящий на перилах балкона, всматривался в горизонт. Говорят, в лесах скрыт философский камень. Его нелегко найти - сторожит полчище чертей, зарыт глубоко, в извитых корнях древнего дуба, и чем ближе копаешь – тем больше металла в почве. Яков читал в книге сказок. В промежутке между россказнями о шкатулке-замке и жемчужном городе. Всё – неправда. И всё же хотелось верить. Что, если найдёшь, преодолев препятствия? Что, если станешь бессмертен, вечен, всезнающ и страшно богат? Можно обратить золотом молот, лопату и ржавый серп. Можно обратить золотом чашки и перегоревший компьютер. Можно обратить золотом молнию на куртке. Можно обратить золотом скобы и кольца в конспектах университетских лекций, а тех не мало. Можно обратить золотом все распятия и шипованные браслеты, кольца-черепа, ванну, содрав эмаль, и даже пряжку кошачьего ошейника. Обратить золотом и забыть о трудностях бытия.

Алая башня-параллелограмм возвышалась над бурым лесом. И был снег и дождь. И Я. делал записи наблюдений в белой тетради белой рукой, вплетая в пергамент пряди чёрных волос, вновь отрастающих:

«День жизни 29 932. Снова думал о вЕтрах. Снова вслушивался в шёпот внешних стен. Почему камень не говорит со мной так, как с учёными? Я всегда отвергнут молчанием. Почему сила не хочет дать ответа своему ребёнку, оставляет его наедине с тягостным размышлением?»

Серая башня-параллелограмм возвышалась над буйством зелени. Выволакивая ржавый велосипед, который можно обратить золотом, надевая перчатки с заклёпками, которые можно обратить золотом, Яков отправляется в лес – ради шутки встретить чертей и вырыть канаву в поисках алого камня, затем – записать в электронный дневник.
 
Алая башня-параллелограмм возвышалась над бурым лесом. И был снег и дождь. Так плакало небо и плакал Я., проглатывая алые соки, прильнув белыми губами к алой же стене, впиваясь белыми клыками в венозное кружево, хрустящее песком чёрных окостенений. Густые, сиропоподобные потоки, ложащиеся патокой на язык. Наслаждение. Чужое воспоминание: белые руки скользят по обнажённым белым ногам, алые реки стекают по бархату щёк и молит безудержно рот об оставлении прежних чувств.

Акт питания окончен. Снова акт размышления, прильнув острым ухом к кружеву внешних стен.

Серая башня-параллелограмм потеряна в гуще каменных лесов. Серые башни-параллелограммы потеряны в гуще древесных лесов. Пыльный город растворён в зелёном тумане. Велосипед, который можно обратить в золото, катится по склону и поднимается в гору, катится по склону и поднимается в гору, катится по склону и поднимается в гору. Монотонно крутят педали тонкокостные ноги. Пальцы сжимают крепко прорезиненный руль. Идёт снег и дождь. Каштановые волосы липнут ко лбу, шее и кожаной куртке. Глаза моргают так часто, отряхивая влагу с ресниц. Рябины, берёзы и ели. Где же хоть один чёртов дуб?

Алая башня-параллелограмм сияет вершиной в слиянии лучей золота, исторгаемых статуями несвободы жаждущих. Стены налиты алым свечением, розовый туман бледен, и сквозь кружево внешнее видны слабо чёрные силуэты. Это кружева других башен – так говорят учёные. Таких же алых, таких же наполненных соком философского камня, дарующим бессмертие в рассуждении.

«…Отчего мне так нравится думать о цвете ином? Например, что кожа способна быть инфЕрной, а волосы эсфазАльными. Есть названия, ассоциативные описания. И только. Я никогда не видел этих цветов, но знаю. И в знании моём мука. Мука ограничения».

Катится по склону и поднимается в гору. Катится по склону и поднимается в гору. Катится по склону и поднимается в гору. Колёса вязнут в курчавой звездчатке.

«…Мука, которую озвучивал не раз. Озвучивают и другие. Но страх неизведанного за стеной всегда побеждает. Лучи Алой Звезды – вот, к чему действительно стоит стремиться».

Руки покрыты чёрной смазкой. Цепь спуталась и слетела с шестерней. Порвана. Жар катится по спине. Волоком полукатится велосипед.

«…Вчера был вечер всепринятия снова. Л. сказал, что следует соорудить большую свечу в подземных этажах и напитать её соками камня, чтобы башня воспарила».

Ноги вязнут в топких почвах. С кочки на кочку. Осечка. Ботинок полон воды. Навигатор зовёт вперёд. Послушный шаг. Шаг. Шаг. Волочится велосипед. Доверие.

Я., заканчивая письмо, сворачивает тетрадь трубой и вкладывает меж вен на верхнюю полку. Ложится в постель-пучок капилляровых волокн. Впиваясь клыками в край одеяла, напитываясь кровью философского камня, погружается в сон. И каменное сердце пропускает удар за ударом же чередой.

Велосипед ушёл ко дну. Потерянность. Страх сковывает всё. Потерянность. Страх сковывает всё. И так по кругу. Замкнутость на болотной кочке. Вода объяла кольцом. Розовый туман лёг облаком на дрожащие плечи. Навигатор указывает идти в глубь. Идти и тонуть. Потерянное доверие.

Я. спит и видит сон: вена башни входит меж рёбер в грудь и, обвивая сердце узором, показывает: незнакомого цвета обрывки кружев произрастают из чёрной земли. Почти белые руки впиваются в почти чёрные волосы. Чёрные одежды. Холодное вещество, увлажняющее землю подземных этажей, стекает. И слышен шёпот внешних стен, но громче, и то не он: холодная жизнь бьёт каплями по незнакомого цвета обрывкам кружев, произрастающим на почти чёрных и белых стволах. Стволах, напоминающих живущие на верхних этажах, но других.

Яков идёт. Сгущается туман. Идёт в противоположную сторону. Сгущается туман. Розовый, словно лепестки. Окружен со всех сторон, он прыгает с кочки на кочку вновь, и с глухим ударом врезается в горящую золотом статую. Статую мужчины, за спиной у которого походный рюкзак.

Кто-то идёт. Почти чёрные волосы заслоняют взор. Он как Я., но другой. Я. видит сон.

Яков идёт. Идёт через мшистую топь. И слёзы икрятся в глазах, отражая свет статуй из чистого золота, в одеждах средних веков и античных времён, века прошлого и настоящего.

Неизведанным цветом сияют безмолвные люди. Недвижимы и мертвы. Средь них что-то живое. Зовёт.

Яков громко зовёт.

Зовёт. «Есть ли кто-нибудь здесь живой?»

Зовёт. И нет даже эха собственных слов в ответ.

Я. встаёт из постели. Грудь пронзает кинжалом боль. Фонтаном каменный сок разливается в комнате. Полая вена вьётся змеем, вырвана из груди. Я. бежит в коридорах, путаясь в алых одеждах. Прильнувши к внешней стене, всматриваясь в силуэты и вслушиваясь в шёпот отцов, посылает образ: «я есть».

Яков зовёт.

«Я есть».

Яков зовёт.

«Иди ко мне».

И Яков идёт.

Алая башня-параллелограмм возвышается над бурым лесом, достигая небес. Расступаются заросли шиповника. Насторожены болотные жемчужины. Скрежеща, изнывают от жажды золотые статуи. «Иди ко мне», - Яков слышит из-за кружевной стены, тонущей в розовом тумане. «Иди ко мне», - Яков видит свет белых рук из-за кружевной стены, тонущий в плотном сплетении. «Иди ко мне», - Я. посылает мыслеобраз из-за кружевной стены, и тот безмолвно достигает сознания, приказывает пальцам впиться в камень и раздирать, пачкаясь в смешанной с соком камня крови.

Ничего между Я. и Я. Касание кожи к коже. Ослепляющее многообразие неизведанного цвета. Ослепляющее единство трёх. Молчание и диалог: образы перетекают из мозга в мозг, сращаясь и превращаясь в причудливый мысли узор. Шаг. И белые ноги ступают босыми на мшистую землю. Зарощен проход. Внешние стены обновлены и дышат. Можно пробраться назад.

Но зачем, если мечталось увидеть иной цвет?

III

Яков вышел из леса весь в репейнике, держа за руку странное существо. Растрёпанный, измазанный велосипедной смазкой, он вёл, – или его вели, - вёл Я. к серой каменной башне, где жил сам. Смолк плач неба, заинтересованно сползшего так низко, что облачное тело коснулось пятых этажей. Мимо проезжали редкие автомобили. Остановился один.

- Ваши документы?

***

Белая палата. Две постели. Длиннорукавная рубашка. След шприца. Капельница. Фонарь, сжимающий светом зрачок. Глупо-восхищённая улыбка.

***

Очнувшись в постели, странно так обнаружить себя в ином месте, не там, где сладко или горько засыпалось. Странно обнаружить выписку о пребывании в диспансере, которого почти не помнишь. Странно обнаружить, что потеря памяти и пребывание связаны с пережитым шоком, которого не помнишь. Странно обнаружить, что молоко стало простоквашей и заплесневели гренки на плите, хоть всё было свежим ещё вчера.

Странно обнаружить себя, когда забыл. Забыл себя и помнишь только взор, глубокий, словно колодцы, ведущие через центр земли прямиком к оборотной её стороне. Забыл. И помнишь взор.

Странно обнаружить выписку чужого, проживая одиноко.

Я. сидел на ковре у трельяжа и перелистывал книгу, пытаясь понять хоть слово, когда Яков вошёл в зал. Молча юноша сел напротив, сохраняя дистанцию. Он смутно знал, что, преисполнившись незнанного ранее наслаждения, вёл лесное создание домой через лес, или оно вело его. Что стало легко ногам идти по болотной топи. Казалось тогда: ступни и вовсе не способны уйти вниз.

Я. медленно поднял взор. Чёрные глаза отражали, кажется, всю квартиру и даже подъезд, подглядывая сквозь стены. Белоснежное лицо не выражало ничего. Белые же губы, чуть приоткрыты, вбирали воздух, словно пробуя на вкус что-то. Или кого-то.

Яков, неосознавая, придвинулся ближе. Ещё ближе. До расстояния нескольких сантиметров. А потом положил голову на плечо Я. И белые клыки пронзили кожу. По наитию и отчаянию.

Стены комнаты изодраны в бумажные ленты в попытках утолить голод.

***

- Что же мне с тобой делать? – размышлял вслух Яков, разглядывая полуобнажённое тело Я. снова и снова. – Ты похож на мужчину и женщину одновременно. Я привёл тебя из леса. Ты чёрно-белый, как старый фильм…. Нет, должно быть, я просто спятил. Этого не может быть, не может! Понимаешь?! Вот…. Вот как, как ты здесь?! Чёрт…. Господи, да какой же бред, бред твориться в моей голове!!! Проклятый камень, чтоб он…

***

Я. пытался ответить, но слова давались с трудом. Он никогда не учился другим языкам, никогда не слышал их, не видел незнакомых букв и вообще что-либо незнакомое. Пестрота мира завораживала и пугала одновременно. Яков кричал, запершись в кафельной комнате, и Я. не понимал ни слова. В попытках распознать мыслеобразы он сталкивался с непроглядной каруселью картин. Знание впервые оказалось непостижимо и недоступно. Такой и описывали вселенную учёные. Но Я. даже не мог представить её масштаба.

***

Яков уснул в эмалированной ванне, мокрый и дрожащий. То и дело просыпаясь, он обращался к наручным часам, те всё твердили: ночь. И не было успокоения.

***

Я. разбудил Якова истошным воплем. В комнату заглянуло солнце. Белоснежная кожа дымилась, шипела, чадила, словно горящее масло. Яков задёрнул шторы спешно, и Я. замолчал, упав на ковёр. Полуобнажённое тело не выражало ничего. Спутанная, странная, чужая речь не выражала ничего. Яков лёг рядом. Полуобнажённое тело не выражало ничего. Карусель мыслей не выражала ничего. Они оба не выражали ничего друг для друга. Оба не в силах постичь новое знание.

IV

Мысли растекаются ленной рекой, когда тело, отдано зною, спит.

«Я иду. Иду через лес. Ступает нога через топь. Я веду. Веду неизвестное в странное место. Разорвав кружева, оставляю. И провожаю взором, жду, когда зарастёт. Благо лишь в том».

«Меня ведут. И мне страшно ступать по болотной топи. Мне страшно, хоть я не тону. Мне холодно. Ветер слишком жесток к тонкой коже. Мне горячо, когда странный луч касается тонкой кожи. Мои стопы изранены – земля слишком твёрдая, странные кружева неизвестного цвета слишком колки для тонкой кожи. Моя кожа слишком тонкая. Но я не хочу снова остаться там, зная, что есть здесь. И мне больно остаться здесь, зная, как было там, и помня, как я мечтал, и зная, как будет тут».

Мыслеобразы. Шаги и окровавленные ступни. Страх, искажающий белое лицо. Решительность лица другого. Сомнение и недоверие к миру и себе самому.

Что может быть легче принятия решения о чужой судьбе? Люди так часто делают это, не задумываясь.

Принять решение, задумавшись о последствиях.

Яков тогда думал. Я. тогда думал. О последствиях для себя одного. Предположения опровергли реалии мира. Мира, где не существует дуб посерди каждого леса. Мира, где нет истины в каждой сказке. Мира, где языки спутаны и ни что не даётся легко.

Взаимопонимание. Далеко, словно Алая Звезда.

«Серые коридоры. Холодный свет льётся из прорезей каменных стен. Голоса. Сплетение голосов».

«Пугающее место. Я ничего о нём не знаю. Но в башне знал всё. Алая башня, чьи стены – тела предков. И в основании – крошечный камень, питающий и поглощающий».

«Вереница столов. Люди. Все слушают – говорит один. Пишут».

«Вереница скамей. Белые существа. Все говорят – все слушают. Рассуждают. Спорят. Всепринимают».

«Где-то есть возможность говорить, что думаешь», - чувство с нотами зависти и восхищения, порывом свободы и толикой жажды приобщения.

«У вас есть возможность узнавать новое каждый день», - чувство с нотами зависти и сожаления, тенью стыда и разочарованием в незнающем себе.

Диалог мыслеобразов. Чувства. Картины прошлого. Ассоциации. Смешение эмоций. Лёжа на пёстром ковре у трельяжа.

«Я иду. Иду через лес. Я должен его увести».

«Горько возвращение в замкнутый круг».

«Я сумасшедший. Это видение. Я болен».

«Ты не пророк. Я существую на самом деле».

«Нужны таблетки. Нужны таблетки. Но тогда точно потеряю всё».

«Зачем поедать белый камень?»

Диалог мыслеобразов. Чувства. Картины будущего. Ассоциации. Смещение адекватности понимания. Лёжа на пёстром ковре у трельяжа. В пыльной тени штор.

V

- Мыылоо, - протягивает Яков Я. пенящийся камень, - мы-ло. Мыло. М-ы-л-о, - повторяет он устало, намыливая окровавленные руки и губы. Чужие.

Я. молчит. Запоминает. Яков хочет, чтобы Я. говорил. Я. хочет запоминать, чтобы говорить потом. Привык выражаться стройно. Не мычать слоги под нос.

- Чёрт, как всё…, - обречённо вскрикивает юноша, бросая злосчастное мыло в ванну. То, скользя вдоль стенок, больше не притягивает взор Я. – он молчит, не понимая эмоции Якова. Чувство гнева ему не знакомо. Общество всепринятия ничего не знает о нём.

- Хлеб. Х-л-е-б. Хлеееб, - дразнится Яков, тыкая пышным куском в белый рот, в надежде, что тот предпочтёт что-то крови. Но знает, что обречён.

Ночь. День. День и ночь. Ночь и день. Время течёт. Слушая лекции, Яков надеется, что странное существо уйдёт само. Или умрёт. Что, если не приходить домой? Решил так однажды, оставшись в квартире друга. Но голос позвал: «я жажду». И снова пришёл. И снова отдал. Как тягостны все варианты выбора.

«Умрёт, и будет гнить, и лежать. И потом мне впаяют дело за труп, заморенный голодом. Как будто это лучше медленной смерти в малокровии. Как будто это проще, чем кажется. Или сложнее, чем представляется».

Я. пересматривал мыслеобразы Якова каждую ночь. Видеть себя мёртвым, гниющим, неразделённым на кружевные пласты, он не привык в воображении. Мир оставался пугающим. Разобравшись с телевизором, Я. включал его в отсутствие Якова и выключал перед самым приходом того. Он запоминал, вслушивался в язык, всматривался в транслируемые картины. И пробовал говорить шёпотом, сравнивая. Отвечая дикторам, скользя пальцами по экрану, он поражался холодности и отчуждённости людей. Погружаясь в новостные сводки, не мог понять стремления к всеразрушению. Но смог принять, глядя в зеркало, делясь сам с собой и сам себе отвечая. Он смог принять противоречие любви и гнева людских сердец. И решил, что Яков любил его.

Тогда однажды Я. заговорил с Яковом, сидя за столом:

- Вам не следует употреблять в пищу так много мучных изделий, это вредно для вашего тела, - выговорил он, произнося каждый оттенок звука.

Яков в ответ молчал.

- Вы хотели, чтобы я говорил, - напомнил тактично Я.

Яков молчал.

И Я. молчал. Он не предполагал, что Яков будет отчуждён, словно экран. И это отчуждение Я. тоже смог принять. Самообманувшись.

Настала зима. Выпал белый снег. Я., допивая Якова, понимая, что сосуд его жизни не вечен, стал уходить по ночам всё чаще. Однажды он не вернулся, оставив скромный, по меркам башни, подарок: бусину из философского камня, бокал собственной крови, записку: «пейте, и станьте, как я, и питайтесь, как я, и всё познавайте, ибо мир ваш прекрасен и безгранично полон».