На краю Вселенной. За чёрной икрой

Глава 1. «Денежкин»

Вопрос родился в голове Кузьмича так же внезапно, как и все великие вопросы в его жизни: после третьей бутылки портвейна, под шум закипающего в гараже чайника и под мерное поскрипывание метлы, которую он держал в углу «на всякий случай».
— А сколько стоила чёрная икра в семьдесят восьмом? — спросил он вслух.
Заглушкин, сидевший на табуретке с отвёрткой, задумался. Задумался он основательно, как человек, который вот-вот или всё починит, или всё сломает. Отвёртка в его руке замерла в воздухе.
— Двадцать пять рублей килограмм, — сказал Гена, не отрываясь от пульта.
Все повернулись к нему.
— Откуда ты знаешь? — спросил Кузьмич подозрительно.
— А я узнавал, — сказал Гена просто. — Ходил на рынок. Сравнивал цены. Мне интересно было. — Он чуть помолчал и добавил: — Понимаете, я у вас тут уже полгода, а до сих пор не разобрался, что дорого, а что дёшево. У нас на Kepler-186f всё было по-другому.
— И как у вас было? — спросил Заглушкин с интересом.
— У нас не было икры, — сказал Гена.
Повисла пауза.
— Так, — сказал Кузьмич, и в его прищуренных глазах зажёгся тот самый огонёк, который у него обычно зажигался перед чем-нибудь крайне сомнительным. — Значит, двадцать пять рублей.
— Двадцать пять рублей, — подтвердил Гена.
Кузьмич посмотрел на пустой стол. На столе стоял чайник, полбатона и три солёных огурца. Закуска, прямо скажем, была жидковата. Сервис у Гены был душевный, но небогатый.
— Плоховато с закуской, — сказал Кузьмич.
— Плоховато, — согласился Заглушкин.
— А если, — Кузьмич прищурился ещё сильнее, — принести?
— Что принести? — не понял Заглушкин.
— Икру.
Все замолчали. Завтраков, сидевший у стены с чашкой чая, медленно отставил чашку.
— То есть, — сказал он, — ты предлагаешь сходить в семьдесят восьмой и купить икры?
— А что такого? — Кузьмич пожал плечами. — Мы туда за портвейном ходим. А за икрой, что, нельзя?
— За икрой можно, — сказал Завтраков.
— Тогда в чём дело?
— В деньгах, — сказал Завтраков. — Ты же не думаешь, что у нас в карманах завалялись советские рубли семьдесят восьмого года?
Кузьмич задумался. Думал он долго. Потом лицо его просветлело.
— У бабы Зины, — сказал он, — есть банка.
— Какая банка? — не понял Заглушкин.
— Трёхлитровая, — сказал Кузьмич. — С купюрами. Старыми. Я видел. Я мету, я всё вижу.
И вот тут, в гараже, стало тихо так, что слышно было, как в углу капает кран, который Заглушкин чинил уже второй месяц.
— Это те самые купюры, — сказал Завтраков медленно, — которые вы нашли в тайнике у Денежкина?
— Не у Денежкина, — поправил Кузьмич. — У старичка из сберкассы. Савелий Архипович. Он не все уничтожил. У него на даче в погребе — макулатура. Миллионов двести пятьдесят.
Заглушкин присвистнул.
— Так что, — сказал Кузьмич, — идём к бабе Зине. Одалживаемся. Идём в семьдесят восьмой. Покупаем икру. Возвращаемся. Едим.
План был настолько прост, что даже Заглушкин не нашёл в нём изъяна.
________________________________________
Баба Зина открыла дверь не сразу. Сначала из-за двери послышалось шарканье, потом — подозрительное молчание, потом — щелчок замка и строгий голос:
— Кто?
— Свои, Зинаида Петровна, — сказал Кузьмич.
Дверь открылась на цепочку. В щели показался глаз — острый, как гвоздь.
— Чего надо?
— Зинаида Петровна, — начал Кузьмич проникновенно, — мы тут с ребятами посоветовались и решили, что вы человек уважаемый и с деньгами у вас всё в порядке.
— С деньгами у меня в порядке, — подтвердила баба Зина. — Это я и без тебя знаю. Ты к делу переходи.
— Нам бы в долг, — сказал Кузьмич. — Немножко.
Баба Зина помолчала. Потом закрыла дверь.
Кузьмич растерянно посмотрел на Заглушкина и Завтракова.
Дверь снова открылась. Уже настежь. Баба Зина стояла на пороге в цветастом платке, с трёхлитровой банкой под мышкой. Банка была набита битком.
— Сколько? — спросила она деловито.
— Ну… — Кузьмич замялся. — Рублей… скажем… рублей двести.
Баба Зина прищурилась.
— Двести рублей, — сказала она. — Это, стало быть, восемь килограмм икры. По двадцать пять.
— Откуда вы знаете? — изумился Заглушкин.
— Молодой человек, — сказала баба Зина, — я в семьдесят восьмом в гастрономе работала. Я не только знаю, сколько икра стоила. Я знаю, сколько она на самом деле стоила.
Она вытащила из банки пачку купюр, пересчитала, подумала, добавила ещё пачку.
— Двести пятьдесят, — сказала она. — Не попрётся оттуда никто? А то знаю я ваши походы. В прошлый раз портвейн принесли. А я, между прочим, не пью портвейн. Я пью чай.
— Мы вам икру принесём, — сказал Завтраков.
Баба Зина посмотрела на него долгим взглядом.
— Икру, — сказала она. — Икру я люблю. Икру приноси. И ещё — смотри у меня, — она ткнула пальцем в сторону Завтракова. — Ты человек новый, я тебя не знаю. Но если ты кого из моих девчонок обидишь — я тебе сама всё объясню. Понял?
Завтраков не понял, кого он может обидеть. Но на всякий случай кивнул.
— Вот и хорошо, — сказала баба Зина и захлопнула дверь.
________________________________________
В семьдесят восьмой они вернулись через два часа. Кузьмич нёс ящик портвейна. Заглушкин — брезентовую сумку. Сумка была тяжёлая. В ней лежало десять килограммов чёрной икры.
— Десять килограмм, — сказал Кузьмич, торжественно ставя сумку на стол в гараже. — По двадцать пять рублей. Двести пятьдесят рублей. Как заказывала.
— Молодцы, — сказал Завтраков, откидываясь на стуле.
— А один килограмм отдадим бабе Зине, — сказал Кузьмич.
— По совести — да, — согласился Заглушкин.
Отдали. Баба Зина приняла килограмм с достоинством, но глаза у неё загорелись. Она тут же позвала подруг — тётю Валю с первого этажа, тётю Шуру с третьего и тётю Машу с пятого. Подруги пришли через десять минут, принесли бутылку чая и банку варенья. И остались до вечера.
А к вечеру весь двор знал.
А к утру — весь Заречный.
________________________________________
Сначала это была просто легенда. Во дворе рассказывали, что в гаражах у Гены наливают бесплатный портвейн, а закусывать дают чёрной икрой. Столовыми ложками. Что якобы Кузьмич, который раньше мешкал с метлой по двору, теперь сидит на ящике и разливает. Что Заглушкин, который раньше только и умел, что ломать смесители, теперь подносит.
Легенда расходилась по двору, как слух о новом магазине.
Потом в гараж пришли первые гости. Не по приглашению — просто подошли и постучали. Кузьмич посмотрел на них, посмотрел на ящик, посмотрел на Заглушкина.
— Ну, — сказал он, — заходите.
Они зашли.
И пошло.
К концу недели в гараж у Гены захаживал весь Заречный. Люди узнали друг друга заново. Соседи, которые двадцать лет здоровались кивком, теперь сидели за одним столом. Мужики с пятого этажа, которые обычно ссорились из-за парковки, теперь спорили о том, кто лучше чистит селёдку. Женщины с третьего этажа, которые обычно не общались, теперь вместе резали огурцы.
А икра, между тем, кончалась.
________________________________________
И вот тут в голове Антона Андреевича Завтракова, человека из далёкого будущего, впервые за всё это время проснулся не инженер, не сантехник и не путешественник. Проснулся делец.
Он сидел в гараже, смотрел на пустой ящик из-под портвейна, на котором ещё вчера стояла сумка с икрой, и думал.
— Слушайте, — сказал он. — А ведь мы делаем это как-то нерационально.
— Чего? — не понял Кузьмич.
— Нерационально, — повторил Завтраков. — Мы икру приносим. Мы её раздаём. Она кончается. Мы снова идём. Мы снова приносим. А что если…
Он помолчал.
— Что если не раздавать, а обменивать?
Все посмотрели на него.
— Обменивать на что? — спросил Заглушкин.
— На старые купюры, — сказал Завтраков. — В семьдесят восьмом их полно. У вас — тоже полно. У бабы Зины — банка. У Денежкина — погреб. У половины двора — в шкафах, в пыли, в старых кошельках. Это же не деньги. Это же просто бумага. А мы на неё можем взять настоящую икру.
— То есть, — сказал Кузьмич медленно, — ты предлагаешь скупать у людей старые купюры?
— Не скупать, — сказал Завтраков. — Обменивать. Сдаёшь старые купюры — получаешь чёрную икру.
В гараже стало тихо.
— А это… — начал Заглушкин и не закончил.
— Это гениально, — сказал Кузьмич.
— Это законно? — спросил Заглушкин.
Все посмотрели на Завтракова.
— А кто у нас тут знает, что законно задним числом? — спросил Завтраков.
Все снова посмотрели на Заглушкина. Заглушкин задумался.
— Наверное, никто, — сказал он.
— Вот и я так думаю, — сказал Завтраков.
И на следующее утро над гаражом Гены появилась фанерная табличка, написанная от руки, с двумя орфографическими ошибками и одним сердечком:
«ПУНКТ ПРИЁМА СТАРЫХ КУПЮР. АБМЕН НА ИКРУ. СТАРЫЕ КУПЮРЫ ДОРОГИ КАК ПАМЯТЬ»
Кузьмич, прочитав табличку, перекрестился.
— Я в этом не участвую, — сказал он.
— Ты консультант, — сказал Завтраков.
— Я в этом участвую, — сказал Кузьмич.
________________________________________
Оказалось, не одна баба Зина хранила старые деньги.
В Заречном их оказалось очень много. У кого-то — в шкатулке. У кого-то — в банке из-под чая. У кого-то — в книге «Сад и огород», между страницами. У кого-то — в шкафу, в старом пальто, в кармане, про который забыли. Люди несли купюры мешками. Купюры были разные — трёхрублёвки, пятёрки, десятки, двадцать пятки. Были и казначейские билеты, и «червонцы» с Лениным. Кузьмич сначала пытался разбираться, потом махнул рукой и стал принимать всё подряд, а потом сортировал, сидя на ящике, как бухгалтер.
Скоро весь двор, а потом и весь Заречный знал: в гаражах на сервисе у Гены обмен. Сдаёшь старые купюры — получаешь икру. Ложкой.
А потом пришёл Денежкин.
________________________________________
Савелий Архипович Денежкин был старичком аккуратным, седеньким, в очках с толстыми стёклами и в старом пиджаке, который помнил ещё Брежнева. Пришёл он неспешно, с палочкой, огляделся, на табличку посмотрел. Потом подошёл к Кузьмичу и сказал:
— Слыхал я, вы старые купюры принимаете.
— Принимаем, — сказал Кузьмич. — А вы, простите, по какому делу?
— По вашему, — сказал Денежкин. — Я, видите ли, работал в Советской Сберегательной кассе. Потом — в Сбербанке. Отвечал за уничтожение старых банкнот.
Кузьмич замер.
— И что? — спросил он осторожно.
— А то, — сказал Денежкин, — что не все уничтожил. — Он поправил очки. — Зачем же добру пропадать? Я это всё на даче сложил. В погребе. Картошку перекладывал. Авось, думаю, пригодится.
— И… — Кузьмич сглотнул. — И много?
— По скромным оценкам, — сказал Денежкин аккуратно, — миллионов двести пятьдесят. Или триста.
В гараже стало очень тихо. Заглушкин выронил отвёртку. Завтраков медленно поставил чашку.
Кузьмич поднялся, обошёл стол, торжественно взял новую бутылку портвейна, откупорил её тут же, у стола, и налил Денежкину.
— Савелий Архипович, — сказал он проникновенно. — Заходите. Вы теперь наш человек.
— А я, — сказал Денежкин, пригубив, — собственно, и не сомневался.
А на следующий день Аркашка Звонарёв, блогер с третьего этажа, который всё это время снимал, монтировал и выкладывал репортажи с места событий, записал выпуск, который потом набрал полмиллиона просмотров и назывался «СЕКРЕТ СОВЕТСКИХ ДЕНЕГ. САМЫЙ БОГАТЫЙ ДЕД В ЗАРЕЧНОМ».
Жизнь закипела.
________________________________________
Конец первой главы.
________________________________________
Аркашка: «Это будет бомба, ребята. Это будет бомба».
Заглушкин: «Мне кажется, или в этом гараже становится тесновато?»
Гена: (крутит пульт, молчит)
Кузьмич: «Наливай, Денежкин. Ты теперь наш».

Глава 2. «Товарооборот»

Ашот Грачик появился во дворе на третий день после репортажа Аркашки.
Он приехал не на «Жигулях», не на «Волге» и даже не на стареньком «Москвиче» — он приехал на новеньком белом микроавтобусе, из которого на двор сразу пахнуло свежей кожей и каким-то южным солнцем. Вышел он неторопливо, поправил синий комбинезон, огляделся — и сразу увидел гараж, стол, Кузьмича с метлой и Заглушкина, который в этот момент пытался открыть банку с икрой отвёрткой.
— Здравствуйте, — сказал Ашот. — Тут, говорят, икру выдают.
— Выдают, — сказал Кузьмич, оценив микроавтобус. — А вы, простите, откуда будете?
— С рынка, — сказал Ашот. — Директор. Грачик.
Кузьмич присвистнул.
— И что же директору рынка у нас понадобилось?
— Ну, во-первых, — Ашот достал из кармана листок, — икра. Я уважаю икру. Во-вторых, — он поднял палец, — мне сказали, что вы тут торговлю со временем наладили. А торговля без транспорта и без площадей — это не торговля. Это хобби.
Он сделал паузу.
— А я не люблю хобби. Я люблю дело.
Заглушкин перестал бороться с банкой. Завтраков, сидевший у стены с чашкой чая, медленно поставил чашку и встал.
— Антон Андреевич, — сказал он, протягивая руку. — Завтраков.
— Слышал, — сказал Ашот, пожимая. — Человек из будущего. Хорошая профессия.
— Не жалуюсь.
— И вы, значит, хотите между двумя эпохами торговлю наладить.
— Хотим, — сказал Завтраков.
— Хотите — это хорошо, — сказал Ашот. — А умеете?
Завтраков задумался. Честно задумался, как человек, который впервые за всё это время понял, что его идея — пока только идея.
— Опыта нет, — признался он. — Теоретически знаю. Практики — не было.
Ашот посмотрел на него внимательно. Потом улыбнулся — одними губами, но с золотым зубом.
— Опыта нет — это не страшно. Опыт — дело наживное. Страшно, когда человек врёт. Вы не врёте. Это уже полдела. — Он оглянулся на гараж. — Садитесь. Рассказывайте.
________________________________________
Рассказ занял часа полтора. Кузьмич разливал, Заглушкин кивал, Гена молчал и крутил пульт. Аркашка снимал — но потом ему сказали, что это «не для блога», и он снял, но пообещал «не выкладывать до понедельника».
Когда Завтраков досказал про Денежкина, Ашот долго молчал. Потом сказал:
— Значит, миллионы.
— Миллионы, — подтвердил Завтраков.
— Старые.
— Старые.
— А вы понимаете, — сказал Ашот, — что у ваших старых денег есть один большой недостаток?
Все посмотрели на него.
— Их можно потратить только там, — сказал он. — В семьдесят восьмом. А здесь, в нашем Заречном, они никому не нужны. Даже подержать в руках — и то только мне. — Он хмыкнул. — Я их помню. Я в детстве таких держал.
— В детстве? — спросил Заглушкин.
— Мне было семь лет, — сказал Ашот. — В семьдесят восьмом. Мы жили в Заречном. Отец на рынке работал. А дед — директором рынка был.
Все переглянулись.
— Дед? — сказал Завтраков.
— Карен Грачик, — сказал Ашот. — Директор Зареченского городского рынка. С семьдесят второго по восемьдесят шестой год. Вы его не знали — он умер до того, как я в рынок пошёл. Но фотография есть. — Он вытащил из кармана бумажник, а из бумажника — маленькую карточку. На ней был снят мужчина в кепке, с усами, с папкой под мышкой, за прилавком, и рядом — мальчик лет семи, с круглыми глазами. — Вот. Я и дед. Семьдесят восьмой.
Кузьмич долго смотрел на фотографию. Потом сказал:
— У вас дед — с папкой.
— С папкой.
— А мэр наш — тоже с папкой. Но у него папка пустая.
Ашот засмеялся. Смеялся он негромко, но как-то очень душевно.
— Вот поэтому, — сказал он, — я и не мэр. Я делом занимаюсь.
Он убрал фотографию.
— Слушайте меня. Трамвай, который я вам предложу, очень простой. В семьдесят восьмом есть товары, которых здесь нет. Здесь есть деньги, которых там нет. Значит, надо не просто ходить туда-сюда с сумками, а наладить настоящий товарооборот. Регулярный. Учётный. С людьми. С транспортом. С площадями. — Он обвёл гараж рукой. — Вы вот в гараже у Гены сидите. А надо, чтобы был склад. И прилавок. И люди, которые за этот прилавок встанут.
— А зачем? — спросил Заглушкин. — Нам же хорошо. Нам же весело.
Ашот посмотрел на него.
— Затем, — сказал он, — что если это дело не оформить, оно развалится. И не через месяц, а через неделю. — Он кивнул на улицу. — Вы думаете, только во дворе знают, что в гаражах икра? Нет. Знают уже и в соседнем районе. И район этот — не ваш. И люди там — не ваши. Придут — и заберут всё. И деньги ваши, и икру, и, не дай бог, что-нибудь ещё.
В гараже стало тихо.
— А если оформить, — продолжал Ашот, — то это уже не «в гаражах у Гены». Это — организация. А организацию не заберёшь. Организацию обойти можно. Но забрать — нет.
Кузьмич задумчиво почесал затылок.
— А ты умный, Ашот, — сказал он.
— Я — практичный, — сказал Ашот. — Умный у вас есть. Вон, — он кивнул на Завтракова. — А меня в дело берите. Я пригожусь.
— А дед твой? — спросил Кузьмич. — Дед как?
Ашот помолчал.
— Дед, — сказал он, — если бы знал, что мы тут делаем, — наверное, одобрил бы. Но ругался бы. Долго. — Он улыбнулся. — Он у меня был строгий.
________________________________________
Список начали составлять тут же.
Ашот раздобыл где-то кусок обоев, приколол его к стене гаража, взял огрызок карандаша — и они с Завтраковым склонились над ним, как два генерала над картой.
— Так, — сказал Ашот. — Автомобили.
— «Волга» ГАЗ-24, — сказал Завтраков. — В семьдесят восьмом — самый ходовой. Стоит — девять тысяч рублей.
— Девять тысяч, — повторил Ашот. — Хорошо. Сколько?
— Двадцать.
— Двадцать «Волг». — Ашот записал. — Дальше.
— «Жигули» ВАЗ-2106. — Завтраков заглянул в блокнот. — Шесть тысяч. Двадцать штук.
— Двадцать «Жигулей». — Ашот записал. — Итого сорок машин. Это уже не гараж. Это автопарк.
— Погоди, — сказал Завтраков. — Дальше — ковры.
— Ковры?
— Туркменские. В семьдесят восьмом — двадцать рублей за квадратный метр. В наше время — от ста тысяч. — Завтраков чуть помолчал. — И больше.
Карандаш Ашота замер.
— Повтори.
— Сто тысяч рублей. За метр. Без учёта ковра.
Ашот молча положил карандаш. Потом взял его снова.
— Сколько ковров?
— Ну… — Завтраков задумался. — Для начала — двадцать. Пока не знаем объёмов.
Ашот записал.
— Ювелирка, — сказал Завтраков. — Украшения женские. В семьдесят восьмом золото — сорок рублей за грамм.
Ашот снова отложил карандаш. И сказал медленно:
— Антон Андреевич…
— Да?
— А вы вообще понимаете, — сказал Ашот, — что мы с вами за одну неделю можем стать самыми богатыми людьми в этом городе?
— Понимаю, — сказал Завтраков.
— И вы спокойны?
— Я спокоен, — сказал Завтраков. — Потому что знаю: деньги — это не цель.
Ашот замер.
— А что тогда цель?
Завтраков помолчал. Потом сказал:
— Цель — чтобы двор не развалился.
Ашот посмотрел на него долгим взглядом. Потом молча кивнул. И стал писать дальше.
________________________________________
К вечеру список был готов. Он висел на стене гаража, и его читали все, кто заходил. И читали, как меню в ресторане.
«Волга» — 20. «Жигули» — 20. Ковры туркменские — 20. Ювелирка — по мере спроса. Икра — 100 кг. Спиртное — по отдельному списку.
— Спиртное, — сказал Кузьмич, — я беру на себя.
— Ты и так на себя много взял, — сказал Заглушкин.
— А я, — Кузьмич, — в этом деле понимаю.
— Понимаешь, — согласился Завтраков. — Поэтому ты — консультант по жидкому ассортименту.
Кузьмич задумался. Потом сказал:
— А я тут, значит, главный по бутылкам.
— Так и запишем.
— Ну, — сказал Кузьмич, — это серьёзная должность.
— Ещё какая, — сказал Ашот.
И все засмеялись.
________________________________________
А потом в гараж вошла Нинка Застёжкина.
Она вошла тихо, как входят те, кого никто не ждал. Постояла у двери, огляделась. Увидела стол, ящики, список на стене, мужчин вокруг стола.
— Здрасте, — сказала она.
— Здрасте, — сказал Кузьмич. — Нина. Ты чего?
— Я, — сказала Нинка, — тут рядом живу. Напротив квартиры. — Она кивнула в сторону Гены. — Я соседка.
— Мы знаем, что ты соседка, — сказал Кузьмич. — Ты чего пришла-то?
Нинка помолчала. Потом сказала:
— Я слышала, вы тут дело налаживаете.
— Ну?
— Возьмите меня.
Все переглянулись.
— Куда? — не понял Заглушкин.
— В дело, — сказала Нинка. — Я бухгалтер. Я на бухгалтера училась. Три курса. Бросила, потому что мама заболела. Но считать умею. И честно считать умею.
Ашот с интересом посмотрел на неё.
— А зачем тебе это? — спросил он. — Работа в бухгалтерии — это скука. Это цифры.
— Я цифры люблю, — сказала Нинка.
— Все любят цифры, когда они в их пользу, — сказал Ашот. — А когда не в их?
Нинка подумала. Потом сказала:
— Тогда я тем более нужна.
Ашот усмехнулся. Посмотрел на Завтракова — долгим, оценивающим взглядом. Завтраков сидел и смотрел в свой блокнот, но было видно: он слушает очень внимательно.
— Я не против, — сказал Ашот.
— И я не против, — сказал Кузьмич.
— И я, — сказал Заглушкин.
Все посмотрели на Завтракова.
Он поднял глаза.
— А что? — сказал он. — Хорошая идея. Бухгалтер — это хорошо. Порядок нужен.
И снова опустил глаза в блокнот.
Нинка покраснела. Едва заметно, но покраснела. И сказала:
— Ну вот. Спасибо.
И села рядом, на табуретку, рядом с Геной. Гена, не отрываясь, протянул ей пульт.
— Подержи.
Она подержала.
________________________________________
А потом, вечером, когда все уже расходились, Ашот догнал Завтракова у ворот.
— Антон Андреевич.
— Да?
— Девушка эта.
— Нинка? — сказал Завтраков. — А что?
Ашот помолчал.
— Ничего, — сказал он. — Хорошая девушка. Просто учтите: она пришла не из-за икры.
Завтраков не понял.
— А из-за чего?
Ашот посмотрел на него. Потом усмехнулся и хлопнул по плечу.
— Ладно, — сказал он. — Пойдём. Завтра опять в семьдесят восьмой. Надо ещё «Волг» добыть.
И ушёл к микроавтобусу.
А Завтраков ещё долго стоял у ворот, смотрел на пустой двор и думал. Но не о «Волгах», не о коврах, и даже не о миллионах Денежкина.
Он думал о том, что сказал Ашот.
И не понимал.
Пока.
________________________________________
Конец второй главы.
________________________________________
Кузьмич: «А я, значит, по бутылкам главный. Это ж серьёзно».
Заглушкин: «А я тогда кто?»
Кузьмич: «А ты у нас специалист по всему остальному».
Заглушкин: «Это как это?»
Кузьмич: «А вот так. Что сломается — то и остальное».
Нинка: (сидит с пультом в руках, смотрит на Завтракова, молчит)
Гена: (смотрит на Нинку, потом на Завтракова, потом на пульт, но молчит)

Глава 3. «По-честному»

Гриша Пяткин жил на третьем этаже, в третьем подъезде, и был он человеком, про которого во дворе говорили: «Ну, Гриша». Не «Гриша-сантехник», не «Гриша-сосед», не «Гриша с третьего», а просто «ну, Гриша» — с той особой интонацией, в которой было всего понемножку: и узнавания, и усталости, и лёгкого, почти родственного раздражения.
Работал Гриша вахтёром. Где — точно никто не знал, потому что работу он менял примерно раз в полгода и каждый раз рассказывал, что «там перспективы». Перспективы, впрочем, не наступали. Гриша их ждал, как ждут поезд на пустой платформе: вроде расписание есть, а поезда всё нет и нет.
Появился он в гараже на девятый день.
Пришёл не как все — с купюрами, с заинтересованным лицом. Пришёл без ничего. Встал в дверях, огляделся, засунул руки в карманы и сказал:
— А чё это тут у вас?
Кузьмич, разливавший очередной чай, поднял голову.
— Гриша. Здорово.
— Здорово, — сказал Гриша. — А чё это у вас тут?
— А ты по делу, что ли?
— По делу, — сказал Гриша. — Мне сказали, вы тут икрой торгуете.
— Не торгуем, — сказал Кузьмич. — Обмениваем.
— Один чёрт, — сказал Гриша. — Я тоже хочу.
Кузьмич поставил чайник.
— Чего хочешь, Гриша?
— Долю, — сказал Гриша.
В гараже стало тихо. Заглушкин, сидевший с отвёрткой, замер. Завтраков оторвался от блокнота. Нинка, пристроившаяся на табуретке с калькулятором, подняла глаза.
Ашот, который в это время проверял списки на стене, медленно обернулся.
— Долю, — повторил Гриша. — Все тут в деле, а я чё, рыжий? Я, между прочим, тоже в этом дворе живу. Тоже имею право.
— Гриша, — сказал Кузьмич осторожно, — а ты что сделал?
— В смысле?
— Ну, вот мы в семьдесят восьмой ходим. За портвейном. За икрой. За «Волгами». Ашот транспорт даёт. Завтраков — схему. Нинка — учёт. Гена — пульт. А ты?
Гриша задумался.
— Я, — сказал он, — морально поддерживал.
Кузьмич переглянулся с Заглушкиным.
— Морально, — сказал он. — Это как?
— Ну, — сказал Гриша, — я же не против. Я же не мешаю. Это тоже, между прочим, вклад.
В гараже снова стало тихо.
— Гриш, — сказал Кузьмич, — ты пойми. Это же не просто так. Это же… ну… работа.
— А я, значит, не работаю? — обиделся Гриша. — Я, между прочим, вахтёром работаю. Я устаю.
— Вахтёром, — сказал Кузьмич.
— Ну а что? Вахтёр — это тоже профессия. Вахтёр — это ответственный человек. Он за порядком следит. — Гриша поднял палец. — А без порядка вы тут знаете что устроите? Стихию.
— Ну так и следи за порядком, — сказал Заглушкин.
— Я и слежу, — сказал Гриша. — Морально. — Он обвёл гараж взглядом. — Но, ребята, если по совести — вы же тут все на моей территории сидите. Этот двор — общий. И то, что вы тут нашли, — это тоже общее. Так что давайте делиться.
Вот тут-то гараж и загудел.
________________________________________
Пришли почти все.
Пришёл Никифоров с пятого, в спецовке, с накинутым на плечи пиджаком. Пришла тётя Шура с третьего, в платке и с решительным лицом. Пришёл дядя Коля с первого, который обычно не вмешивался, но тут вмешался. Пришёл даже Витька с четвёртого — тот самый, который оставил надпись в лифте, — и сказал, что он «тоже имеет отношение к ходу времени», потому что его подвал, и вообще.
Баба Зина пришла последней. С банкой. Банку она не отдала никому — держала при себе, как знамя.
— Что за собрание? — спросила она.
— Гриша долю требует, — сказал Кузьмич.
— Какую долю?
— Как все.
Баба Зина посмотрела на Гришу. Гриша под её взглядом слегка ссутулился.
— Гриша, — сказала баба Зина, — а ты что сделал?
— Да что вы все как сговорились! — не выдержал Гриша. — Что я, рыжий? Вон Заглушкин — он вообще смесители ломает. А тоже, слышал, техническим директором будет. А я чё, хуже?
— Заглушкин — он кактус вырастил, — сказала тётя Шура.
— И что? — не понял Гриша.
— И то, — сказала тётя Шура. — Заглушкин — ветеран двора. Он тут пятнадцать лет сантехником. А ты — через год в вахтёры. Не путай.
Гриша заткнулся. Но не сдался.
— Вот, — сказал он. — Вот значит, как. Значит, кто пятнадцать лет — тот да. А кто нет — тот нет. А по-какому праву? Двор-то общий. И икра, получается, общая. И это… машины ваши. Они же из семидесятого восьмого. А семидесятый восьмой — он же тоже общий. Он же был. Всех.
Вот тут двор и раскололся.
________________________________________
— Гриша дело говорит! — сказал дядя Коля.
— Гриша городит ерунду, — сказал Никифоров.
— Ты, Никифоров, молчи. Ты вообще с утра пьяный.
— Я не пьяный. Я отдыхаю.
— Это одно и то же!
— Так, стоп! — Ашот поднял руку, и его голос — ровный, спокойный, с той особой южной вескостью, которая не требует повышения, — вдруг перекрыл всех. Все замолчали. — Спорим неправильно.
Он обвёл двор взглядом.
— Если спорить, кто дольше в этом дворе, — Гриша проиграет. Но если спорить, кому что положено, — надо сначала понять, а что у нас есть. Наше дело — это не икра. Не машины. Не деньги. Наше дело — это схема. Схема, которая позволяет из старых денег получать новые. А схема — это не собственность. Схема — это труд. И труд у каждого свой.
Он чуть помолчал.
— Кузьмич — консультант. Завтраков — идея. Нинка — учёт. Я — транспорт и логистика. Гена — время. Заглушкин — техника. А Гриша, стало быть, спрашивает: а я что?
Он посмотрел на Гришу.
— Ну и что ты, Гриша?
Гриша открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Я… — сказал он. — Ну… я… порядок могу. Порядок — это тоже надо.
— Порядок — это хорошо, — сказал Ашот. — Порядок нужен. Так и запишем: Григорий… — он посмотрел на Гришу, — простите, как по батюшке?
— Петрович, — сказал Гриша растерянно.
— Григорий Петрович Пяткин, — Ашот проговорил это очень серьёзно, — должность: ответственный за порядок.
По двору прошёл гул.
— А это что за должность? — спросил Никифоров.
— Это, — сказал Ашот, — очень ответственная должность. Кто следит за тем, чтобы всё работало по правилам? Кто смотрит, чтобы никто не воровал? Кто отвечает за то, чтобы в гараже был не бардак, а рабочее место?
Все молчали.
— Вот, — сказал Ашот. — Гриша Петрович.
И посмотрел на Гришу очень серьёзно. И Завтраков посмотрел на Гришу очень серьёзно. И Кузьмич. И только Заглушкин не выдержал и хрюкнул, но тут же сделал вид, что это он от отвёртки.
— Правда? — сказал Гриша.
— Ну конечно, — сказал Ашот.
— И это… — Гриша осторожно потрогал воздух, — доля будет?
— Будет, — сказал Ашот. — За работу.
— А какая?
— А вот сделаете работу — тогда и увидим, какая. — Ашот улыбнулся одними губами. — Сделайте много — будет много. Сделайте мало — будет мало. По труду.
Гриша задумался. Слово «по труду» его явно настораживало. Но слово «доля» — успокаивало.
— Ладно, — сказал он. — Идёт. Я согласный.
И вот тут — вот именно в этот самый момент — и вступила Нинка.
________________________________________
Она стояла у стены, рядом с калькулятором, с листком в руке. И сказала — негромко, но в наступившей тишине её услышали все:
— А давайте по-честному.
Все посмотрели на неё.
— По-честному — это как? — спросил Кузьмич.
— По-честному — это когда мы считаем. — Нинка подняла листок. — Вот. Я тут записала. Кто что сделал. Кто что принёс. Кто сколько ходил. — Она прошлась взглядом по лицам. — И если мы сейчас просто так начнём раздавать должности всем, кто зашёл в гараж, — через неделю тут будет двадцать Пяткиных. А через месяц — сто. И тогда мы все будем сидеть без ничего.
Гриша открыл рот.
— Погоди, — сказала Нинка, и в её голосе появилось что-то такое, отчего Гриша закрыл рот. — Я не про тебя. Я про всех. Мы сейчас думаем, что деньги берутся из ниоткуда. А они не из ниоткуда. За каждую «Волгу», за каждый килограмм икры кто-то ходил. Кто-то договаривался. Кто-то вёз. Кто-то сидел ночами и считал. Мы эту схему построили — и мы её должны держать. И если мы её будем раздавать направо и налево — она развалится. И тогда действительно всем будет по нулям.
Она перевела дыхание.
— Поэтому вот что я предлагаю. Каждая должность — с обязанностями. Каждая доля — с отчётом. Кто хочет — работает. Кто работает — получает. По-честному.
Двор молчал.
Потом Кузьмич медленно сказал:
— А ведь она права, чертяка.
— Права, — сказал Никифоров.
— Права, — сказала тётя Шура.
— Ну, — сказал дядя Коля. — Ну, если по-честному — то можно.
Гриша смотрел на Нинку. Потом на Завтракова. Потом опять на Нинку.
— А я, значит, — сказал он наконец, — порядок. По-честному.
— По-честному, — подтвердила Нинка.
— И доля?
— По труду.
Гриша задумался. Очень основательно, как человек, который решает, не подвох ли тут.
— Ладно, — сказал он. — Я согласный. По-честному так по-честному.
И двор выдохнул.
________________________________________
А потом Гриша взялся за работу.
И это оказалось худшим, что могло случиться.
Потому что Гриша, получив должность, решил, что он теперь — главный. И начал наводить порядок. Сначала — в гараже. Потом — во дворе. Потом — в подъезде. Где-то он повесил объявление. Где-то запретил ставить машины не на места. Где-то начал выяснять, кто оставил мусор.
Через три дня весь двор был на ушах.
— Он у меня веник забрал! — кричала баба Зина.
— Он Никифорову на лобовое стекло записку приклеил! — кричала тётя Шура.
— Он у меня ключи от гаража потребовал! — говорил дядя Коля. — А почему, спрашивается?
А Гриша ходил по двору с планшетом, в котором была нарисована схема, и вёл учёт. Учёт был, прямо сказать, фантастический. Гриша записывал в него всё. Кто где припарковался. Кто когда вышел из подъезда. Кто что вынес. Кто с кем поздоровался.
На четвёртый день Гриша с этой схемой подошёл к Завтракову.
— Антон Андреевич, — сказал он значительно. — Тут нестыковка.
— Какая, Гриша?
— Вот, — Гриша показал на схему. — По вашим данным, вчера в семьдесят восьмой ходили четверо. А по моим наблюдениям — трое. Кто-то врёт.
Завтраков посмотрел на схему. Схема была красивая. В ней были стрелочки, квадратики и цветные кружочки. Заглушкин бы, наверное, по такой схеме смеситель починил.
— Гриша, — сказал Завтраков. — А где ты видел, что ходили четверо?
— В блокноте Нинки.
— А Нинка записала, что ходили три человека и Гена открывал дверь.
Гриша задумался.
— А Гена — это разве не человек?
Завтраков помолчал.
— Гриша, — сказал он. — Гена — это Гена.
— Ну а я что говорю, — сказал Гриша. — Человек.
— Нет, — сказал Завтраков. — Гена — не человек. То есть, — он поправился, — он не из людей. Он с Kepler-186f.
— С кого?
— С планеты.
Гриша замер. Потом медленно посмотрел на Гену, который в это время сидел с пультом и что-то паял.
— Так, — сказал Гриша. — А это, значит, в схеме не учтено.
— Не учтено, — согласился Завтраков.
— Надо учесть, — сказал Гриша. — А то что же это получается. Порядок — так порядок.
И ушёл. Поправлять схему.
________________________________________
А на пятый день произошло страшное.
Гриша решил проверить пульт.
Он не спрашивал разрешения — он просто взял пульт, когда Гена отвлёкся. И стал его крутить. И нажимать кнопки. И удивляться: «А эта чё делает? А эта?»
И нажал не туда.
И пульт сломался.
Не совсем. Он не взорвался, не загорелся, не начал путешествия во времени. Он просто перестал работать. Совсем. Все лампочки погасли, и наступила тишина.
И вот тут в гараж зашёл Гена.
Он посмотрел на Гришу. На пульт в руках Гриши. И молчал.
А Гриша — Гриша вдруг стал очень маленьким, хотя был мужиком крупным.
— Я, — сказал он, — я не хотел. Я просто проверить. Я же порядок.
Гена молчал.
— Гена, — сказал Гриша. — Гена, ты чего. Ну, Гена. Ну, ты чего, в самом деле. Я же по-честному. Я же как лучше. Гена.
И вот тут — вот именно в этот момент — Заглушкин, который сидел в углу и всё видел, вдруг сказал:
— Ладно, ребята. Хватит.
Все посмотрели на него.
— Что хватит? — не понял Кузьмич.
— Хватит его, — Заглушкин кивнул на Гришу. — Он же не со зла. Он же правда хотел. Просто у него руки не оттуда растут.
Гриша посмотрел на Заглушкина. В глазах у Гриши стояло что-то такое, чего от него никто никогда не видел.
— И у меня, — сказал Заглушкин, — руки не оттуда. Я смесители со школы ломаю. Но меня же не выгоняют. Меня, наоборот, техническим директором ставят. — Он помолчал. — А почему? Потому что я свой. И он тоже свой. Просто он — свой неудачник. А я, выходит, — свой неудачник-технический директор. А он — свой неудачник-ответственный за порядок. И оба мы — никуда не годные. Но свои.
В гараже стало очень тихо.
Потом Завтраков сказал:
— Гриша.
— Да? — сказал Гриша шёпотом.
— Отдай пульт.
Гриша отдал.
Завтраков взял пульт. Показал его Гене.
— Гена, — сказал он. — Почини.
Гена посмотрел на пульт. На Гришу. На Завтракова.
И молча взял пульт.
И стал чинить.
А через полчаса пульт заработал.
________________________________________
Вот тогда-то двор и рассмеялся.
Не злым смехом — а тем самым, дворовым. Тёплым. Своим.
— Ну даёт, Гриша, — сказал Кузьмич.
— Шурик, — сказал Никифоров.
— Порядок навёл! — сказала тётя Шура.
— А я говорил, — сказал дядя Коля. — Я говорил: Гриша — он такой.
И потом ещё долго во дворе смеялись: как Гриша Пяткин, ответственный за порядок, сломал машину времени, потому что хотел навести порядок. И как его не выгнали. И как его, наоборот, оставили.
Потому что — свой.
А Гриша сидел на ящике, смотрел в одну точку и думал. Очень основательно. Как человек, который вот-вот поймёт что-то очень важное.
И наконец сказал:
— Слушайте. А я, кажется, понимаю, где я ошибся.
— Где? — спросил Кузьмич.
— Я думал, что порядок — это когда я говорю, а все делают. А порядок — это когда все делают, а я не мешаю. — Гриша подумал ещё немного. — Вот поэтому я и сломал. Я мешал.
Двор молчал.
А потом баба Зина сказала:
— Ну, вот. Наконец-то. Дошло. — И встала. — Ладно. Хватит сидеть. Икру давайте. По-честному.
________________________________________
Конец третьей главы.
________________________________________
Гриша: «Я всё понял. Порядок — это когда все делают, а я не мешаю. Так что я не мешаю».
Заглушкин: «А это ты сейчас не мешаешь?»
Гриша: «Не. Я вообще тут ни при чём».
Нинка: (пишет в блокноте)
Завтраков: (смотрит на Нинку, но не на блокнот, а на неё)
Гена: (чинит пульт, делает вид, что не замечает)

Глава 4. «Обновление парка»

Мэр Заречного Игорь Витальевич Кукушкин был человеком основательным. Он носил тесный пиджак, который ему был мал ещё с прошлой пятилетки, говорил с паузами, любил перерезать ленточки и терпеть не мог, когда что-то происходило без его участия. А в последние две недели в Заречном происходило много всего — и всё без него.
Сначала он не обращал внимания. Мало ли, дворовые дела. Потом на приём к нему пришла делегация — тётя Шура с третьего, дядя Коля с первого и ещё какие-то люди, которых мэр не знал. Делегация спросила, правда ли, что в гаражах у Гены выдают икру, и если правда, то почему об этом не знает администрация.
Мэр ответил, что администрация знает всё. Делегация ушла недовольной.
А через три дня мэр увидел репортаж Аркашки.
Он посмотрел его дважды. Потом позвонил в приёмную и сказал:
— Машину мне. И папку.
Папка у мэра была особая. Кожаная, с тиснением, торжественная. В ней никогда ничего не лежало. Мэр любил её носить под мышкой — для солидности.
С этой папкой он и вошёл в гараж Гены.
________________________________________
— Здравствуйте, товарищи, — сказал мэр с порога.
Гараж замер. Кузьмич, разливавший чай, поставил чайник. Заглушкин выронил отвёртку. Гриша Пяткин, дежуривший «по порядку», вытянулся так, что стал выше на голову. Ашот, изучавший бумаги в углу, поднял глаза. Завтраков медленно встал.
— Игорь Витальевич, — сказал Кузьмич. — Какими судьбами?
— По делу, — сказал мэр, оглядываясь. — А у вас тут… уютно.
— Мы стараемся.
— Вижу, — мэр посмотрел на ящик с портвейном. — И икра есть?
— Есть, — сказал Кузьмич. — Попробуете?
— Ну, — мэр задумался. — Если только для знакомства с производством.
Ему дали ложку. Он попробовал. Сначала с достоинством. Потом ещё раз — уже без достоинства. Потом спросил:
— А можно ещё?
— Можно, — сказал Кузьмич.
И мэр съел ещё три ложки.
А потом сел и сказал:
— Рассказывайте.
________________________________________
Рассказывали в четыре голоса. Завтраков — про схему. Ашот — про транспорт и площади. Нинка — про учёт. Кузьмич — про то, как всё начиналось «с простого человеческого». Гриша молчал, но стоял рядом и очень значимо держал планшет, как будто он тут главный по безопасности.
Мэр слушал. Достоинство к нему вернулось, и он снова стал основательным. Записывал в блокнот, который специально для этого достал. Кивал. Иногда переспрашивал.
А потом отложил блокнот и сказал:
— Так. Значит, вы тут, товарищи, наладили межвременную торговлю.
— Наладили, — сказал Ашот.
— С семидесятым восьмым годом.
— С ним.
— И, получается, можете возить оттуда что угодно? В разумных пределах?
— Можем, — сказал Завтраков.
Мэр задумался. Надолго. Потом сказал:
— А автобусы можете?
Все переглянулись.
— Какие автобусы? — не понял Кузьмич.
— ЛиАЗ-677, — сказал мэр. — И ЛАЗ-697. По десять штук каждого. Для обновления городского парка. А то у нас автобусы старые. Двадцать лет старые. А эти — они же новые. Они же только с завода.
В гараже стало тихо.
— Игорь Витальевич, — сказал Завтраков осторожно. — Вы понимаете, что автобусы будут… как бы это сказать… из семидесятых?
— Конечно, понимаю, — сказал мэр. — Они и будут как новые. С конвейера. Я же не в музее их беру.
— Но они же… — Завтраков подбирал слово, — …старые. По конструкции.
— А нам что, — мэр посмотрел на него, — по конструкции? Нам по пассажировместимости. ЛиАЗ-677 — это семьдесят мест. А у нас старые автобусы — сорок. Им же двадцать лет, их ремонтировать уже некуда.
— Но их же… — Завтраков всё ещё не мог подобрать слово, — …нельзя. Они же сняты с производства.
— А это уж, — сказал мэр с достоинством, — моя забота. Сняты — не сняты. Мне надо, чтобы люди ездили. И чтобы в городе был парк. И чтобы, — он поднял палец, — все видели, что администрация работает.
Ашот тихонько засмеялся в углу.
— И ещё, — сказал мэр, — двадцать самосвалов ЗИЛ-130.
— Зачем? — не выдержал Заглушкин.
— Для местного стройуправления, — сказал мэр. — У них техника совсем убитая. А так — раз, и обновились. И стройка пойдёт. И дороги появятся. — Он мечтательно посмотрел в потолок. — И ленточку перережем.
— Вы хотите перерезать ленточку, — уточнил Ашот.
— Ну а как же, — сказал мэр. — Без ленточки — это не мероприятие. Это так, самодеятельность.
________________________________________
Гена взялся за автобусы.
Не потому, что его попросили. И не потому, что ему заплатили. Просто он посмотрел на первый ЛиАЗ — большой, жёлтый, с округлой мордой и характерным завыванием в двигателе — и вдруг сказал:
— Я хочу тебе помочь.
— Кому? — не понял Кузьмич.
— Автобусу.
И с тех пор пропал.
Он пропадал в течение двух недель в старом депо на краю Заречного, куда свозили технику из семьдесят восьмого. Приходил в гараж редко, всегда — с руками в мазуте и с масляными пятнами на комбинезоне. И говорил мало. И всё больше про автобусы.
— ЛиАЗ-677, — говорил он. — Это же легенда. У него двигатель ЗИЛ-375. Восемь цилиндров. Двести литров. Он как самолёт.
— Гена, — говорил Кузьмич. — Ты бы поел.
— Поел, — говорил Гена. — Потом. Сейчас надо клапана отрегулировать.
И уходил.
________________________________________
А через две недели автобусы выехали.
Их было двадцать. Жёлтые, круглые, блестящие — с иголочки, прямо с конвейера. С запахом новой краски и старого завода одновременно. С табличками на бортах: «ЗАРЕЧНЫЙ — ЦЕНТР», «ЗАРЕЧНЫЙ — РЫНОК», «ЗАРЕЧНЫЙ — БОЛЬНИЦА».
Весь город вышел на них смотреть.
Мэр стоял на площади с ножницами. Рядом заместитель держал красную ленточку. Аркашка снимал. Тётя Шура плакала. Дядя Коля махал фуражкой. Гриша Пяткин стоял в оцеплении и говорил «не напираем, граждане», хотя никто и не напирал.
Завтраков стоял в стороне. Нинка — рядом с ним.
— Красивые, — сказала она.
— Красивые, — согласился он.
— И мы это сделали.
— Сделали.
Нинка посмотрела на него. Завтраков смотрел на автобусы.
Мэр перерезал ленточку. Все зааплодировали.
________________________________________
А потом наступил момент для Заглушкина.
К этому моменту Заглушкин уже был техническим директором. Правда, он не совсем понимал, что это значит. Но Ашот сказал: «Ты отвечаешь за технику». И Заглушкин ответил: «Я отвечаю». И с тех пор ходил очень гордый.
И вот когда автобусы выехали, Заглушкин решил, что пришло время показать всем, что он не зря технический директор. Он подошёл к первому ЛиАЗу, постучал по колесу и сказал торжественно:
— Надо проверить. Всё ли там в порядке. А то знаю я это — с конвейера, с конвейера. А потом на дороге встанет.
— Может, не надо? — спросил Завтраков.
— Надо, — сказал Заглушкин. — Я же технический директор.
— Ну, — сказал Завтраков, — если технический…
— Вот, — сказал Заглушкин. — Именно.
И полез в автобус.
Сначала всё шло хорошо. Он осмотрел двигатель. Проверил масло. Потрогал ремень. Постучал по аккумулятору. Пощёлкал чем-то ещё. Всё было в порядке.
А потом он полез в ящик с инструментами, который принёс с собой.
И начал.
Он что-то подкручивал. Что-то подтягивал. Что-то регулировал. Он делал это очень уверенно — как человек, который пятнадцать лет чинил смесители и точно знает, что делает.
И в тот самый момент, когда он подтягивал последний болт, автобусы стояли в линейке, на площади, и весь город смотрел на них. И в этот самый момент ЛиАЗ, в котором ковырялся Заглушкин, вдруг издал звук.
Сначала — тонкий писк. Потом — скрежет. Потом — вздох. Потом — хлопок. И из-под капота пошёл дым.
Заглушкин замер.
— Ой, — сказал он.
________________________________________
Дым поднялся над площадью. Мэр побледнел. Дядя Коля охнул. Тётя Шура вскрикнула. Гриша Пяткин закричал: «Пожарная! Пожарная!» — хотя пожарной в Заречном не было.
И только Гена, стоявший в стороне, вдруг ожил. Он бросился к автобусу, открыл капот, заглянул внутрь — и сказал:
— Заглушкин. Что ты сделал?
— Я… — Заглушкин вылез из-под капота, весь в мазуте, с отвёрткой в руке. — Я хотел проверить.
— Что именно?
— Ну… — Заглушкин посмотрел на отвёртку. — Вот это.
— Это, — сказал Гена, — это карбюратор.
— Карбюратор, — повторил Заглушкин.
— Отвёрткой.
— Отвёрткой.
Гена закрыл глаза. Потом открыл.
— Ты, — сказал он, — его перекрутил. Переобогатил смесь. Заслонка закрылась. Бензин пошёл. И — дым.
— Дым, — сказал Заглушкин.
— Дым.
Пауза.
— А он, — Заглушкин показал на автобус, — он восстановится?
— Да, — сказал Гена. — Сейчас отрегулирую.
— А я, значит, — Заглушкин посмотрел на отвёртку, — технический директор.
— Технический директор, — подтвердил Гена, и в его голосе вдруг прозвучало что-то такое, чего от него раньше никто не слышал. — Но не карбюраторный.
И засмеялся.
И — вот это было удивительно — засмеялся не зло. А как-то очень по-доброму. Как смеются над своими. Как смеются над теми, кого уже приняли, кого уже не выгонишь, и над кем уже можно смеяться, потому что свой.
________________________________________
Двор смотрел на Заглушкина. Заглушкин стоял, весь в мазуте, с отвёрткой, и вид у него был такой же жалкий и одновременно смешной, как у кота, который уронил банку со сметаной и теперь делает вид, что так и было.
И двор зааплодировал.
Сначала — неуверенно. Потом — громче. Потом — уже в голос, с хохотом.
— Ну, Заглушкин! — крикнул Кузьмич. — Ну, технический директор!
— Заглушкин — молодец! — крикнул Никифоров.
— Он же хотел как лучше! — крикнула тётя Шура.
— Он всегда хочет как лучше! — крикнул дядя Коля.
И Заглушкин, весь в мазуте, вдруг выпрямился. И очень серьёзно сказал:
— Я хотел как лучше.
— Мы знаем, — сказал Кузьмич.
— Я всегда хочу как лучше.
— Мы знаем, — повторил Кузьмич.
И двор снова засмеялся, и Заглушкин — впервые за пятнадцать лет — засмеялся вместе с ним.
А потом Гена закрыл капот и сказал:
— Всё. Работает.
Автобус завёлся. Из-под капота больше не шло дыма. Мэр, который всё это время стоял бледный, выдохнул.
— Работает, — сказал он. — Слава богу.
И — уже спокойно, уже с достоинством — добавил:
— Ну что ж. Обновление парка состоялось.
Аплодисменты возобновились. Аркашка снимал. Гриша Пяткин оцепенел на посту. А Нинка, стоявшая рядом с Завтраковым, вдруг сказала тихо:
— А знаешь, я когда-то в этом дворе была просто соседкой.
Завтраков посмотрел на неё.
— А теперь? — спросил он.
Нинка помолчала.
— А теперь — не знаю.
И отвела глаза.
________________________________________
Конец четвёртой главы.
________________________________________
Мэр: «А это точно новые автобусы?»
Ашот: «Абсолютно новые. С конвейера».
Мэр: «А почему у них запах… того времени?»
Ашот: «А вы зайдите в них. Вы зайдите. И вы всё поймёте».
Мэр: (заходит в автобус, нюхает воздух, долго молчит) — «Пломбира… да? И бензина…»
Ашот: «И пломбира, и бензина».
Мэр: (вытирает глаза) — «Прекрасно. Прекрасно. Значит, будем обновляться».

Глава 5. «ЗаречПромПоставка»

Компанию зарегистрировали в конце августа.
Название придумал Ашот — он же и настоял. Сказал: «Надо, чтобы солидно. Чтобы не „двор“, а организация. Организацию не заберёшь». И на свет появилась «ЗаречПромПоставка» — с уставом, с печатью, с бланками, которые Нинка распечатала на старом принтере в гараже Гены, а потом весь вечер вырезала ножницами по линейке.
Печать заказали у знакомого гравера — того самого, который делал бабе Зине ключи. Гравер долго не понимал, зачем нужна печать «ЗаречПромПоставке», но потом махнул рукой и сделал. На печати был якорь, потому что гравер решил, что «поставка» — это про море.
Штатное расписание придумали в тот же вечер. Его писали на том же куске обоев, на котором когда-то составили список закупок. Список закупок к тому времени уже стёрся. А расписание — осталось.
— Так, — сказал Ашот, взявший на себя роль председателя. — Генеральный директор.
Все посмотрели на Завтракова.
— Я? — сказал Завтраков.
— А кто? — сказал Ашот. — Идея твоя. Схема твоя. Ты и будешь генеральный.
— А я думал, ты, — сказал Завтраков.
— Я — председатель совета. Это выше, но сбоку. — Ашот ухмыльнулся. — Мне так спокойнее.
Завтраков задумался. Потом кивнул.
— Ладно. Генеральный — так генеральный.
— Заглушкин, — продолжил Ашот, — технический директор.
Заглушкин выпрямился на табуретке.
— Это я уже.
— Ты уже.
— Значит, — Заглушкин оглядел всех с достоинством, — я тут по технике.
— По технике, — подтвердил Ашот. — Только ты, Заглушкин, в карбюраторы больше не лезь.
Заглушкин помрачнел.
— Больше не полезу, — сказал он.
— Вот и хорошо.
— Тарелкин — главный инженер, — сказал Ашот.
Гена поднял голову от пульта. Он впервые за всё время выглядел удивлённым.
— Я?
— Ты. Кто у нас автобусы починил? — Ашот посмотрел на него. — Кто у нас карбюратор отрегулировал? Кто у нас вообще понимает, как это всё работает? Только ты, Гена. Только ты.
Гена помолчал. Потом сказал:
— Мне приятно.
И действительно было видно, что ему приятно.
— Кузьмич, — сказал Ашот, — консультант.
Кузьмич приосанился.
— По жидкому ассортименту, — уточнил он.
— По общим вопросам, — поправил Ашот. — По общим. А по жидкому — это ты сам себе.
— По общим, — согласился Кузьмич. — Мне нравится. Звучит.
— Баба Зина, — сказал Ашот.
Баба Зина сидела на ящике, держала банку и смотрела на всё происходящее с видом человека, который всё это уже видел. И не такое.
— Начальник отдела кадров, — сказал Ашот.
Баба Зина подняла бровь.
— Это что за должность?
— Это, — сказал Ашот, — когда вы решаете, кого в компанию брать. А кого — нет.
Баба Зина помолчала.
— А я, стало быть, — сказала она, — кого хочу, того беру? А кого не хочу — того нет?
— Именно.
Баба Зина задумалась. Потом улыбнулась — очень нехорошо.
— А вот это, — сказала она, — мне нравится.
— Нинка Застёжкина — главный товаровед, — сказал Ашот.
Нинка подняла глаза от блокнота.
— Товаровед?
— Товаровед. Учёт, отчётность, приёмка — всё на тебе.
— А я думала, я бухгалтер.
— Бухгалтер — это должность для внутреннего использования, — сказал Ашот. — А товаровед — это лицо. Лицо компании. Понимаешь?
Нинка не совсем понимала, но кивнула.
— И Гриша Пяткин, — сказал Ашот.
Гриша, стоявший в углу с планшетом, вытянулся.
— Ответственный за порядок.
Гриша торжественно кивнул.
— По общим вопросам?
— По общегосударственным, — сказал Ашот.
Гриша задумался, что это значит. Не понял. Но кивнул ещё торжественнее.
— И Аркашка Звонарёв, — закончил Ашот. — Связь с общественностью.
Аркашка, сидевший с телефоном, поднял голову.
— Это как?
— Это когда ты снимаешь нас и выкладываешь. И рассказываешь всем, какие мы молодцы.
— А если что-то не так? — спросил Аркашка. — Ну, если Заглушкин опять что-нибудь сломает?
— Тогда, — сказал Ашот, — ты это тоже снимаешь. Но с правильным комментарием. «Специалисты „ЗаречПромПоставки“ проводят плановые испытания».
Заглушкин посмотрел на Ашота с благодарностью.
А двор засмеялся.
________________________________________
На следующее утро над гаражом Гены появилась новая табличка. Теперь она была не фанерная, а настоящая — металлическая, с гравировкой:
ЗАРЕЧПРОМПОСТАВКА
И под ней мелко:
ПРИЁМ СТАРЫХ КУПЮР • ОБМЕН НА ТОВАРЫ НАРОДНОГО ПОТРЕБЛЕНИЯ
Кузьмич, прочитав, перекрестился.
— Я в этом не участвую, — сказал он.
— Ты консультант, — сказал Завтраков.
— Я в этом участвую, — сказал Кузьмич.
________________________________________
А потом случилось то, что должно было случиться.
Заглушкин торжественно ломал ЛиАЗ.
Но не так, как в прошлый раз. В этот раз всё было официально. Был повод — приёмка новой партии автобусов. Были гости — представители стройуправления и городского парка. Был мэр с папкой. Был Аркашка с телефоном. И был Заглушкин, технический директор, который вызвался «лично провести осмотр».
— Я лично проведу осмотр, — сказал Заглушкин.
— Может, не надо? — спросил Завтраков.
— Надо, — сказал Заглушкин. — Я же технический директор.
— Уже был случай.
— Тот случай — это был карбюратор. А сейчас — я только посмотрю. Ничего не трону.
— Обещаешь?
— Обещаю.
И Заглушкин полез в автобус.
А через пятнадцать минут из-под автобуса повалил дым.
Двор замер. Мэр побледнел. Ашот прикрыл глаза рукой. Аркашка начал снимать с особым выражением лица.
— Заглушкин! — крикнул Кузьмич.
Заглушкин вылез из-под автобуса. Весь в мазуте. С отвёрткой.
— Я не трогал! — сказал он. — Я только посмотрел!
— А дым откуда? — спросил Завтраков.
— Он был! — сказал Заглушкин. — Он уже был!
— Кто был? — не понял Завтраков.
— Дым! Я только посмотрел — а он уже.
— Так, — сказал Гена. Он подошёл, заглянул под капот и долго молчал. Потом сказал: — Заглушкин.
— Что? — Заглушкин смотрел на него с надеждой.
— Ты ничего не сломал.
Заглушкин замер.
— Как ничего?
— Ничего. — Гена выпрямился. — Дым — от соседнего автобуса. Там кто-то из ваших, — он посмотрел на стройуправленцев, — уже успел что-то подкрутить.
Все повернулись к стройуправленцам. Стройуправленцы смотрели в разные стороны.
— А Заглушкин, — сказал Гена, — ничего не сломал.
Заглушкин стоял, весь в мазуте, с отвёрткой, и в глазах у него было такое изумление, что весь двор засмеялся.
— Я ничего не сломал! — сказал Заглушкин.
— Ничего, — подтвердил Гена.
— Я технический директор!
— Технический.
— Я ничего не сломал!
И Заглушкин так обрадовался, что полез обнимать Гену. Гена стойко выдержал.
А потом оказалось, что дым — не просто дым. Оказалось, что стройуправленец, который «подкручивал», реально сломал автобус. Сильно. По-настоящему. И Заглушкин, который «ничего не сломал», теперь стоял рядом с поломанным автобусом и смотрел на него с видом человека, который наконец понял, что в мире есть вещи похуже его.
— Это же надо, — сказал Заглушкин. — Я не сломал. А он сломал.
— Бывает, — сказал Кузьмич.
— А я, значит, — Заглушкин посмотрел на отвёртку, — я, значит, ничего не сломал.
— Ничего.
— И я теперь — что?
— А ты теперь, — сказал Завтраков, — технический директор, который умеет не ломать.
Заглушкин задумался. Потом сказал:
— Это новая должность?
— Это та же должность.
— А, — сказал Заглушкин. — Хорошо.
________________________________________
Мэр перерезал ленточку.
Все зааплодировали.
А потом, когда все начали расходиться, случилось то, ради чего, наверное, вся эта история и была.
Баба Зина подошла к Завтракову.
Она держала свою трёхлитровую банку. Банка была уже неполная — купюры ушли в дело, — но всё ещё тяжёлая.
— Антон Андреевич, — сказала она.
— Да, Зинаида Петровна?
Баба Зина помолчала. Потом огляделась — на гараж, на стол, на автобусы, на мусор, на людей, на Аркашку, который всё ещё снимал.
— А зачем нам всё это? — спросила она.
Завтраков не сразу понял.
— В смысле?
— Ну вот это всё, — баба Зина обвела рукой. — Автобусы. Машины. Ковры. Икра эта. Деньги. Купюры эти. — Она потрясла банкой. — Я в семьдесят восьмом в гастрономе работала. Я помню, как это всё было. Тогда — было. А теперь — есть. — Она посмотрела на Завтракова. — И что?
Завтраков молчал.
— Вот ты, — сказала баба Зина. — Ты же из будущего. Ты же знаешь, как это всё. Ну и что? Будет у нас всё это — и что? Мы от этого счастливее станем?
Завтраков молчал.
И вот тут — вот именно в этот момент — он вдруг понял, что всё это время смотрел не туда.
Не на ящики. Не на список. Не на «Волги». Не на ковры.
Он посмотрел на Нинку.
Она стояла рядом с Геной, держала блокнот, и смотрела на него — на Завтракова — очень внимательно. И в её глазах было что-то такое, чего он раньше не замечал. Может быть, потому, что не смотрел.
И Завтраков сказал.
Не бабе Зине. Не Ашоту. Не двору.
Нинке.
— А за тем, — сказал он, — что теперь можем помочь другим.
Двор замолчал.
— Кому? — спросила баба Зина.
— Ну… — Завтраков огляделся. — Тем, кому там, в семьдесят восьмом, плохо. Тем, у кого ничего нет. Тем, кому мы можем помочь. — Он чуть помолчал. — Мы же теперь можем. У нас же есть. И время. И машины. И люди. И… — он снова посмотрел на Нинку, — и всё остальное.
Нинка покраснела.
Сильно. До самых корней.
— Ну, — сказала баба Зина, — это ты хорошо сказал. — Она помолчала. — Помочь другим — это по-нашему.
И ушла.
А Нинка осталась стоять, красная, с блокнотом, и смотрела на Завтракова. А Завтраков смотрел на неё.
И ничего больше не говорил.
Потому что — вот именно в этот момент — ему показалось, что говорить больше ничего и не надо.
________________________________________
Гена сидел на ящике в углу гаража.
Он крутил пульт. Лампочки на пульте мигали, переливались, гасли и зажигались снова. Рядом с ним на столе стоял горшок с кактусом.
— Гена, — сказал Кузьмич. — А ты чего?
Гена поднял голову.
— А я ничего, — сказал он.
— А чего сидишь?
— Думаю.
— О чём?
Гена помолчал. Потом сказал:
— О том, что я тут уже давно.
— Давно, — согласился Кузьмич.
— И я уже не помню, как там, — Гена тоже обвёл рукой гараж, двор, улицу. — У себя. На Kepler-186f. Не помню.
— Это хорошо, — сказал Кузьмич.
— Почему?
— Потому что если не помнишь — значит, привык. А привык — значит, свой.
Гена посмотрел на него. Долго.
А потом — впервые за всё время — улыбнулся.
— Свой, — сказал он.
И пульт в его руках мигнул — и погас.
— Ой, — сказал Гена.
— Что? — не понял Кузьмич.
— Ничего, — сказал Гена. — Просто так. Надо будет починить.
— Починишь.
— Починю.
Гена поднял пульт. Покрутил его в руках. Потом положил рядом с кактусом.
А сам остался сидеть. Смотреть на двор.
И двор смотрел на него.
________________________________________
Вечером всё было как обычно.
Кузьмич разливал чай. Заглушкин что-то чинил. Завтраков что-то писал в блокноте. Нинка сидела рядом. Баба Зина пришла с банкой — уже почти пустой — и с пирогом. Гриша Пяткин ходил по двору и «следил за порядком». Ашот уехал на своём микроавтобусе, но обещал вернуться. Аркашка снимал.
А Гена сидел на своём ящике в углу и смотрел на пульт.
И вот тут Кузьмич сказал:
— Ну что, ребята. За дело.
— За дело, — сказал Завтраков.
— За «ЗаречПромПоставку», — сказал Ашот.
— За порядок, — сказал Гриша.
— За технику, — сказал Заглушкин.
— За учёт, — сказала Нинка.
— За кадры, — сказала баба Зина.
Все посмотрели на Гену.
Гена подумал. Потом сказал:
— За двор.
— За двор, — повторил Кузьмич.
И все подняли стаканы с чаем.
А потом — потому что это был двор, а не заседание — кто-то хлопнул кого-то по плечу. Кто-то засмеялся. Кто-то сказал: «А помнишь, как Заглушкин карбюратор?» И все засмеялись. И Заглушкин тоже.
А потом стемнело, и над Заречным зажглись звёзды.
И Гена — впервые за всё время — посмотрел на них не как на что-то, откуда он пришёл.
А как на что-то, куда он, может быть, однажды вернётся. Но не сейчас.
Сейчас — он был здесь.
И пульт лежал рядом с кактусом. И лампочки на нём тихо мигали.
А двор жил.
________________________________________
Конец третьей новеллы.
________________________________________
Кузьмич: «Ну что, генеральный. За дело?»
Завтраков: «За дело. Только… Кузьмич».
Кузьмич: «Чего?»
Завтраков: «Ты зачем на Нинку смотришь?»
Кузьмич: «А я не смотрю».
Завтраков: «Смотришь».
Кузьмич: «Ну и что? Я, может, тоже человек».
Нинка: (краснеет)
Гена: (смотрит на звёзды, молчит)