Кутх и хрустальный гребень Митга

Глава 1. Когда океан сошел с ума

В те незапамятные времена, когда земля Камчатки была еще совсем юной, горячей и непослушной, а сопки курились густым дымом, словно великаны-гамулы только что растопили свои подземные очаги, случилось невиданное. Старики-ительмены, чьи жилища-полуземлянки лепились к высоким берегам бурлящих рек, первыми почуяли неладное. Воздух, обычно пахнущий соленой морошкой, сушеной юколой и горьковатой ольховой корою, вдруг сделался тяжелым, как мокрая медвежья шкура.
Великий Ворон Кутх, прародитель и творец этой суровой земли, сидел на самом краю острого мыса, свесив тяжелые лапы в пустоту. Его огромные черные крылья, способные одним взмахом разогнать тучи над Охотским морем, были сложены на спине, а мудрый клюв недовольно пощелкивал. Кутх смотрел на Тихий океан и не узнавал своего творения.
Океан сошел с ума. Великие воды, которые по законам природы должны были мерно катить свои хрустальные валы к каменистому подножию скал, теперь двигались вспять. Они бурлили, закручивались в гигантские фиолетовые воронки и шипели, точно раскаленный жир на углях. Ледяное течение, приходящее со стороны северных льдов, вдруг поменялось местами с теплыми струями, поднявшимися из глубоких придонных трещин. На поверхности океана то тут, то там вспухали огромные пузыри сиреневой пены, и от них исходил странный, дурманящий аромат цветущего иван-чая, перемешанный со вкусом глубоководной соли.
Но хуже всего было то, что творилось с рыбой. Главное богатство Камчатки, серебряный лосось — чавыча, кета, горбуша, — который в это осеннее время должен был плотными косяками заходить в устья рек, поднимаясь к верховьям на нерест, совершенно потерял покой. Миллионы рыбьих тел сбились в одну колоссальную живую карусель прямо посреди прибрежных вод. Они кружились на одном месте, тесня друг друга, выпрыгивали из воды и с глухим стуком падали обратно, словно ослепшие или околдованные. Лосось не шел в реки. Ительменские сети, расставленные вдоль песчаных кос, оставались пустыми, и над стойбищами уже поднимался тихий, тревожный плач женщин, понимавших: если рыба не придет, долгая зимняя пурга принесет в юрты лютый голод.
Кутх нахохлился, отчего стал похож на обгорелый сопочный валун.
— Эй, Мити! — крикнул он в сторону своей полуземлянки, где его мудрая жена топила очаг. — Выходи, погляди, что делается! Кажется, нижний мир решил поменяться местами с верхним, или водяные духи перепили хмельной настойки из мухоморов!
Мити вышла, прикрывая глаза ладонью от странного сиреневого блеска, идущего от воды. Она долго смотрела на безумную пляску лососевых косяков, а потом покачала головой, и тяжелые костяные подвески в её косах негромко застучали друг о друга.
— Не духи это, Кутх, — тихо сказала она. — И не гамулы в сопках балуются. Смотри глубже. Вода пахнет не серным дымом, а чистой глубиной, которая потеряла свой стержень. Это Митг, Хозяин Моря, загрустил или занемог. Океан — его живой кафтан, и если кафтан порвался или пошел складками, значит, у хозяина выпала игла. Тебе придется спуститься туда, Ворон. Твоя земля усохнет без морской жилы.
Кутх недовольно каркнул. Больше всего на свете он любил теплое солнце, сухую тундру и сладкие корни, которые выкапывали для него мыши. Вода же всегда казалась ему слишком сырой, холодной и ненадежной. Но взгляд на пустые лодки ительменов на берегу заставил его вздохнуть.
— Ну ладно, ладно, — проворчал великий Ворон. — Пойду посмотрю, что там этот старый чешуйчатый старик натворил. Надеюсь, он просто заснул в своей раковине.
Кутх поднялся во весь свой огромный рост, расправил крылья так, что они на мгновение закрыли собой полнеба, и с криком бросился со скалы вниз, прямо в самую гущу сиреневой пены. Но еще до того, как его перья коснулись ледяной воды, его тело начало стремительно меняться. Черные перья превратились в прочную, блестящую чешую цвета темного речного сланца, крылья укоротились и стали мощными боковыми плавниками, а вместо птичьих лап вырос широкий, сильный хвост, способный рассекать любые течения. Кутх оборотился гигантской рыбой — каменным окунем, чьи глаза берегу горели первозданным огнем творения. С тяжелым всплеском он ушел на глубину, оставляя позади безумный мир суши.


Глава 2. В подводном чертоге Митга

Глубина встретила Кутха непривычным, пугающим гулом. Вода здесь не была тихой: она стонала, скрежетала и вибрировала, словно внутри океанского дна ворочался огромный железный пласт. Кутх мощными ударами хвоста гнал свое новое рыбье тело все ниже и ниже, мимо испуганных стаек мелкой наваги, мимо огромных медуз, которые светились тревожным, прерывистым алым светом, точно сигнальные костры на сопках.
Чем глубже погружался Ворон, тем явственнее он видел масштабы беды. Великие морские дороги — подводные течения, которые в обычные дни текли ровно и гладко, как укатанные нартовые пути в тундре, — теперь перепутались, завязались в узлы и сталкивались лбами. Теплые струи врезались в холодные, порождая страшные вихри, которые вырывали с корнем вековые подводные ламинарии. Огромные бурые водоросли, похожие на змей, носились по глубине, сбивая с толку морских зверей.
Наконец, на самом дне огромной котловины, окруженной подводными хребтами, Кутх увидел дворец Митга, Хозяина Моря. Это было величественное и одновременно жутковатое зрелище. Стены чертога были сложены из колоссальных, побелевших от времени костей гигантских китов, которые когда-либо умирали в северных водах. Вместо крыши над дворцом колыхался живой навес из миллионов светящихся неоновых анчоусов, а вместо ворот стояли две створки исполинской раковины древнего моллюска, способной захлопнуть целую лодку.
Кутх без труда проскользнул между китовыми ребрами внутрь главного зала. Там, на высоком троне, высеченном из цельного куска зеленого полупрозрачного нефрита, восседал сам Митг. Великий владыка пучины выглядел жалко. Он был огромен — втрое больше самого крупного сивуча, его тело ниже пояса переходило в массивный, покрытый изумрудной чешуей хвост, а человеческая половина была бледной и дряблой. Но самым примечательным в его облике всегда была борода. Длинная, густая, состоящая из редких морских шелковистых трав и бурой капусты, она обычно ровно струилась вокруг его плеч, олицетворяя порядок в океане.
Сейчас же борода Митга представляла собой страшное зрелище. Она была завязана в сотни мелких, грязных узлов, в ней запутались дохлые крабы, морские ежи, обрывки старых ительменских сетей и колючий песчаник. Сам Митг сидел, обхватив голову руками, и из его огромных, круглых, как плошки, глаз капали тяжелые водяные слезы, которые тут же превращались в мелкий жемчуг и с тихим стуком сыпались на нефритовый пол.
— Ну и ну, — раздался в зале глухой, булькающий голос Кутха, который подплыл ближе к трону и замер, покачивая плавниками. — Здорово, Хозяин Моря! Я-то думал, ты тут пир горой устраиваешь или с касатками наперегонки плаваешь, а ты сидишь и жемчугом мусоришь. Ты что с океаном сделал, старик? У меня на суше люди без рыбы остаются, а твои подданные кружатся у берегов, как укушенные таежным овдом!
Митг медленно поднял голову, его огромные водянистые глаза со страхом и надеждой уставились на Кутха.
— О, Кутх… Великий Ворон, создатель тверди, — запричитал Митг, и от его голоса по залу пошла тяжелая звуковая волна, заставившая затрепетать китовые кости. — Беда пришла, откуда не ждали! Посмотри на меня, посмотри на мою бороду! Я потерял свой Хрустальный Гребень!
— Подумаешь, гребень, — фыркнук Кутх, пуская изо рта пузыри. — Возьми рыбью кость да причешись, делов-то. Или у тебя от сырости последние мозги высохли?
— Ты ничего не понимаешь! — в отчаянии воскликнул Митг и всплеснул руками, отчего у косяка анчоусов над его головой случилась паника. — Это не простой гребень. Это Хрустальный Гребень Семи Течений, который мне подарила сама Великая Мать-Прародительница, когда земля еще была жидкой, как каша! Каждое утро я садился на самую высокую подводную скалу и бережно расчесывал им свою бороду. Моя борода — это карта всех морских дорог, всех теплых и холодных течений, всех нерестовых троп. Когда гребень скользит по волосам, вода течет куда нужно, рыба знает свой путь, а океан дышит ровно.
Митг тяжело вздохнул, и несколько свежих жемчужин покатились по его хвосту.
— А три дня назад прямо под моим дворцом проснулся древний термальный источник. Он ка-а-ак крутанет! Земля внизу треснула, повалил черный горячий дым, вода закипела. Я от неожиданности выронил гребень, и его унесло бешеным потоком прямо в Черную Впадину Сивучьего Камня. А без него я не могу распутать свою бороду. Видишь, какие узлы? Один узел — и теплое течение повернуло вспять. Другой узел — и лосось сошел с ума и кружится на месте. Если я не расчешусь до того, как взойдет полная луна, океан завяжется в один сплошной мертвый узел, вода протухнет, и все живое погибнет и на глубине, и на твоей суше!
Кутх понял, что дело действительно принимает скверный оборот. Насмешки пришлось оставить в стороне.
— Ладно, старик, не реви, — сказал Кутх уже серьезнее. — Черная Впадина — место темное, глубокое, я туда в своем нынешнем рыбьем виде не пройду, слишком там тесно между скалами. Да и дороги туда не знаю. Дай мне кого-нибудь в проводники, кто знает каждый камень на дне. Я принесу твой гребень, но с тебя уговор: как только причешешься, всю рыбу до единой гони в ительменские реки, чтоб у моих детей юкола на зиму была толщиной в три пальца!
— Все сделаю, все отдам! — обрадовался Митг, поспешно вытирая слезы. — Эй, Капкан! Плыви сюда, малявка!
Из-под массивного подножия нефритового трона, вздымая облачко серого ила, неторопливо выплыло странное существо. Это был маленький бычок, которого Митг  звал Капканом. Весь он состоял из огромной, широкой, покрытой пупырышками головы с вечно недовольной миной, крошечного хвостика и двух больших веерообразных плавников, на которых он мог буквально ходить по дну.
— Вот, — сказал Митг. — Капкан знает Черную Впадину как свои собственные плавники. Он скрытный, юркий и ничего не боится, потому что его самого никто есть не хочет — слишком уж он колючий и невкусный. Идите, Кутх, и торопитесь! Луна уже начинает округляться над сопками!

Глава 3. Поиски в Черной Впадине

Путешествие к Черной Впадине Сивучьего Камня оказалось суровым испытанием даже для такого могущественного существа, как Кутх. Маленький бычок Капкан плыл впереди, забавно перебирая плавниками у самого дна, и постоянно ворчал под нос что-то невнятное, но чрезвычайно авторитетное.
— Плыви левее, Великий, — булькал Капкан, не оборачиваясь. — Там, впереди, подводная крапива растет — стрекательные полипы. Если обожжешь чешую, три дня чесаться будешь, никакой шаман не вылечит. А теперь прижмись к скале, тут идет струя из тухлого источника, дышать нечем.
Они продвигались сквозь узкие, мрачные каньоны, куда никогда не проникал ни один лучик яркого камчатского солнца. Вода здесь была черной, как вороново крыло Кутха на суше, и только редкие организмы — бледные слепые креветки и странные черви, похожие на светящиеся нити, — выхватывали из темноты угрюмые контуры подводных скал.
Кутх чувствовал, как колоссальное давление воды давит на его окуневое тело, но упорно шел вперед за маленьким проводником. Наконец, каньон резко оборвался вниз. Перед ними разверзлась Черная Впадина. Оттуда веяло могильным холодом, и доносились странные, глухие щелчки, от которых у Кутха даже чешуя на загривке встала дыбом.
— Мы на месте, — прошептал Капкан, забиваясь под плоский камень так, что торчали только его огромные круглые глаза. — Туда, вниз. Гребень Митга должен быть на самом дне впадины. Но будь осторожен, Великий Кутх. Там, внизу, поселился тот, кто сильнее многих в этих водах.
Кутх осторожно спланировал вниз, активно работая плавниками, чтобы удерживать равновесие в ледяной стоячей воде. Чем ниже он опускался, тем отчетливее становились щелкающие звуки. Они походили на удары огромных кремниевых топоров друг о друга.
И вот, на песчаном пятачке, окруженном острыми базальтовыми пиками, Кутх увидел источник звука. И то, что он увидел, заставило его замереть на месте.
В центре площадки, ярко сияя в кромешной тьме, лежал Хрустальный Гребень Митга. Он был прекрасен: вырезанный из единого кристалла чистейшего горного хрусталя, он испускал мягкое, ровное голубоватое свечение, в котором были видны крошечные искры всех семи океанских течений. Но гребень был не один.
Над ним возвышался чудовищных размеров старый Камчатский Краб. Его панцирь, покрытый бурыми наростами, острыми шипами и остатками ракушек-балянусов, в ширину был больше, чем размах крыльев Кутха. Огромные, массивные клешни краба были похожи на тяжелые каменные жернова. Правая клешня — исполинская, бугристая — намертво застряла между тонкими, изящными хрустальными зубьями гребня.
Краб был в ярости. Он не понимал ценности этого артефакта. Для него гребень просто показался красивой, блестящей безделушкой, которую он захотел утащить в свою нору. Но когда он схватил его, хрупкие на вид хрустальные зубья сработали как хитрая ловушка. Клешня намертво заклинила. Краб дергал лапой, пытался вырвать её, сокрушенно бил левой клешней по базальтовым скалам, порождая те самые страшные щелчки, но волшебный хрусталь не сдавался и не ломался.
— Проклятая стекляшка! — хрипел Краб на древнем языке донных тварей, пуская изо рта фонтаны густой белой пены. — Отпусти мою клешню! Я перекусывал кости серых китов, я ломал раковины самых твердых моллюсков! Почему я не могу раздавить эту мелкую расческу?!
Кутх понял, что если он сейчас бросится на Краба силой, то даже со своей божественной мощью в теле окуня рискует получить удар левой клешней, который переломит ему хребет. К тому же, в ярости Краб мог случайно повредить волшебный предмет, и тогда океан уже никто и никогда бы не спас. Здесь нужна была не сила творца, а настоящая, тонкая воронья хитрость, которой Кутх славился среди всех народов суши.

Глава 4. Хитрость Ворона

Кутх медленно, плавно выплыл из темноты, расправив свои темные плавники и стараясь выглядеть как можно более величественно и дружелюбно. Его окуневые глаза зажглись мягким, обманчивым светом.
— О-о-о! — громко и восторженно прогудел Кутх, заставив Крабовые усы-антенны нервно задергаться. — Что за невероятное, восхитительное зрелище предстало моим глазам! Неужели слухи, которые ходят по всему Великому океану от берегов Камчатки до самых дальних южных островов, оказались правдой?!
Краб замер. Его левая клешня, занесенная для очередного удара по скале, остановилась в воздухе. Маленькие глаза-стебельки высунулись из-под панциря и уставились на огромного темного окуня.
— Ты кто такой, чешуйчатый? — прохрипел Краб, недоверчиво перебирая своими многочисленными ходильными ногами. — И о каких таких слухах ты тут булькаешь? Не видишь, у меня тут важная битва с невидимым духом этой проклятой скалы!
Кутх подплыл еще ближе, сделав вид, что совершенно не замечает грозной левой клешни. Он восхищенно покачал головой.
— Как это кто я? Я — бродячий певец и сказитель глубоководных каньонов! — соврал Кутх, даже не моргнув своими рыбьими глазами. — Я плыву из самого дворца Митга, где все только и говорят, что о Великом Крабе Черной Впадины. Говорят, что на самом дне живет гениальный музыкант, который сумел укротить Хрустальную Арфу Семи Течений! Сам Владыка Моря со всеми своими касатками сидит в унынии, потому что никто из них не способен извлечь из этого инструмента ни единого звука. А ты, о величайший из членистоногих, как я вижу, уже вовсю репетируешь свой первый сольный концерт!
Краб моргнул один раз, потом другой. Тщеславие — это слабость не только людей, но и самых древних донных обитателей. Он никогда в жизни не слышал, чтобы его называли «гениальным музыкантом», обычно рыбы и морские выдры звали его «старым колючим мешком» или «жадным потрошителем». Слова Кутха легли на его крабовую душу, как теплое течение.
— Хрустальная Арфа?.. — переспросил Краб, и его голос стал чуть менее агрессивным. — Так эта штука — музыкальный инструмент? А я-то думал, это какая-то новая хитрая ловушка для двуногих… Хм. Ну да, конечно! Я именно это и делаю — играю! Я извлекаю… эти… как их… божественные звуки!
— Да-да, я сразу это понял! — подхватил Кутх, едва сдерживая смех внутри своего рыбьего тела. — Твоя посадка, твой величественный разворот панциря! Но, увы… должен признать, слухи немного преувеличили твое мастерство. Из дворца Митга мне показалось, что твоя игра безупречна. Но сейчас, глядя на тебя вблизи, я вижу, что ты совершаешь самую главную, самую глупую ошибку всех начинающих музыкантов.
Краб оскорбился. Его левая клешня угрожающе щелкнула прямо перед носом Кутха.
— Что?! Ошибку?! Да как ты смеешь, пришелец! Моя игра идеальна! Я бью по этой штуке уже три дня!
— Вот именно! — авторитетно заявил Кутх, приняв вид строгого учителя. — Ты бьешь! Ты зажал арфу своей великой, могучей правой клешней намертво, словно это дохлая навага! Разве так играют на хрустальных струнах? Хрусталь требует свободы, легкости, виртуозного щелчка! Настоящие мастера глубин играют левой клешней, едва касаясь кончиками зубьев, в то время как правая должна находиться в свободном полете, задавая ритм всему океану! А ты застрял, зажался… Эх, а я-то хотел составить о тебе великую балладу и спеть её самому Хозяину Моря… Пожалуй, поплыву обратно, скажу, что старый Краб просто застрял в камнях и никакой он не музыкант.
— Погоди! Стой! — закричал Краб, паникуя от мысли, что его мировая слава растает, так и не начавшись. — Кто застрял? Я застрял?! Да я могу играть так, что все морские коровы у берегов затанцуют! Смотри, как надо!
Краб, ослепленный гордостью и желанием доказать свою гениальность, со всей силы рванул свою застрявшую правую клешню назад, одновременно раскрывая её до упора, чтобы продемонстрировать «свободный полет», о котором говорил Кутх. Поскольку он сделал это резко и под правильным углом, хрустальные зубья гребня, до этого прочно удерживавшие его, с тихим звоном выпустили клешню наружу.
В ту же секунду Краб победоносно занес левую клешню, собираясь эффектно «ударить по струнам», но Кутху только этого и было нужно.
Великий Ворон в облике окуня молнией метнулся вперед. Его сильный хвост сработал как мощная пружина. Он пронесся прямо под самым носом у ошеломленного Краба, подхватил Хрустальный Гребень своим широким ртом и, сделав крутой вираж в воздухе, устремился вверх, прочь из Черной Впадины.
— Эй! А как же баллада?! А как же концерт?! — растерянно закричал Краб ему вслед, щелкая клешнями в пустой воде. Но ответом ему был лишь далекий, торжествующий булькающий смех Кутха и облако серого песка, поднявшееся со дна.
Из-под своего плоского камня выскочил маленький бычок Капкан. Он развил невиданную для своей породы скорость и пристроился позади Кутха.
— Ну ты и плут, Великий! — восхищенно кричал Капкан, едва успевая шевелить плавниками. — Обвести вокруг пальца самого старого Краба! Бежим, пока он не понял, что его музыкальная карьера закончилась, так и не начавшись!

Глава 5. Мир на суше и на море

Они ворвались в главный зал дворца Митга в тот самый момент, когда над океанской гладью, далеко вверху, показался первый бледный край полной луны. Сиреневый свет воды уже начал густеть, превращаясь в зловещий темно-багровый, а стены из китовых костей дрожали так, словно дворец вот-вот готов был рухнуть.
Митг сидел на своем нефритовом троне, закрыв лицо руками, полностью погрузившись в глубокое отчаяние. Его борода превратилась в один сплошной, плотный ком грязи и узлов.
Кутх с разбегу подплыл к трону и с глухим стуком выплюнул Хрустальный Гребень прямо на колени Хозяину Моря. Артефакт упал, распространяя вокруг себя чистые, ровные голубые волны света, которые мгновенно разогнали багровую муть в зале.
— Забирай свою расческу, старый бездельник! — тяжело дыша плавниками, проговорил Кутх. — И поживее, пока луна не взошла полностью, а то я уже чувствую, как у меня на суше мыши начинают сердиться от этого твоего океанского безобразия!
Митг вскрикнул от радости. Его огромные руки дрожали, когда он бережно поднял Хрустальный Гребень. Не теряя ни секунды, владыка пучины поднялся во весь свой исполинский рост, расправил плечи и с глубоким, благоговейным вздохом погрузил зубья гребня в самый верхний узел своей запутанной бороды.
И в то же мгновение произошло чудо, которое навсегда запечатлелось в памяти подводного мира.
Как только хрусталь коснулся волос, по дворцу пронесся удивительный звук — не то звон чистейших колокольчиков, не то нежное пение весеннего ветра, вырывающегося из горных ущелий. Гребень плавно, словно по маслу, скользил вниз. С каждым его движением узлы на бороде Митга сами собой развязывались, сухая ламинария, дохлые крабы и старые ительменские сети исчезали, превращаясь в искрящуюся морскую пену.
Один взмах гребня — и распуталось первое, великое Холодное течение. Вода в океане мгновенно очистилась от сиреневой мути, став прозрачной и глубокой, как прибрежный хрусталь.
Второй взмах гребня — и распуталось Южное Теплое течение. Страшные фиолетовые воронки, терзавшие глубины, загладились, превращаясь в мерные, ласковые волны.
Третий взмах — и борода Митга снова стала идеально ровной, густой, изумрудно-зеленой, колышущейся вокруг его плеч, точно живой подводный луг. Великий порядок вернулся в океан.
Далеко вверху, на поверхности, миллионная карусель лосося мгновенно остановилась. Рыба словно очнулась от глубокого, гипнотического сна. Вожаки косяков уверенно повернули свои серебряные носы к берегам Камчатки, и мощные, неодержимые потоки чавычи и кеты устремились в устья рек, заполняя их до самых краев, так что вода казалась живым, бурлящим серебряным ковром.
Митг, сияющий от счастья, бережно спрятал гребень в потайной карман своего чешуйчатого хвоста и с глубоким уважением посмотрел на Кутха.
— Спасибо тебе, Великий Ворон Кутх, — торжественно произнес Хозяин Моря, и в его голосе больше не было паники, только мощь самого океана. — Ты спас мой дом и мой народ. Я помню наш уговор. Вся рыба Камчатки сегодня идет к твоим детям. Но я хочу сделать тебе и твоей суше особый подарок.
Митг опустил руку на дно, поднял оттуда крупную, необычайно красивую раковину — перламутровую ракушку, которая переливалась всеми цветами радуги — от нежно-розового до глубокого индиго.
— Возьми её, Кутх, — сказал Митг, протягивая раковину Ворону. — Это Перламутровая Ракушка Слуха. Отнеси её на сушу и отдай своим детям-ительменам. Если человек приложит её к уху, стоя на берегу, он услышит не просто шум прибоя. Она нашепчет ему, в какой именно день, к какому мысу и какая именно рыба приплывет. Она научит людей слушать дыхание моря. Но помни сам и накажи им: океан щедр, но он не терпит жадности. Берите столько, сколько нужно для сытой зимы, и всегда благодарите море за его дары. Если люди нарушат этот закон — гребень снова может потеряться, и тогда уже никакая хитрость не спасет сушу.
Кутх бережно принял ракушку, зажав её в своем рыбьем рту. Он кивнул Митгу, негромко булькнул на прощание маленькому бычку Капкану, который довольно махал ему плавником из-под своего камня, и мощным ударом хвоста устремился вверх, к родному небу.
Когда Кутх выпрыгнул из воды на тот самый острый мыс, где его ждала мудрая Мити, он снова принял свой истинный облик — великого черного Ворона. Ракушка лежала у его лап, мягко сияя в лучах взошедшей полной луны.
Мити подошла к нему, улыбнулась и приложила ракушку к уху. Из глубины перламутровых завитков донеслось тихое, ласковое пение Митга, рассказывающего о том, что завтра к утру в устье реки Камчатки придет самый большой косяк нежной, жирной кеты.
На следующий день в стойбищах ительменов начался великий праздник. Люди, чьи лодки ломились от небывалого улова, радовались, смеялись и благодарили великого Ворона Кутха и щедрого Хозяина Моря Митга. Женщины весело чистили рыбу, заготавливая тонны юколы на зиму, а старики впервые вырезали из дерева маленькие фигурки Ворона и рыбы, чтобы помнить об этом великом спасении.
Кутх сидел на крыше своего чума, сытый, довольный, лениво поклевывая сладкий корень, который принесли ему благодарные мыши. Он смотрел на тихий, спокойный синий океан, на ровные валы прибоя и думал о том, что иногда все-таки полезно спуститься на самую глубину, чтобы понять, как прекрасна и дорога ему эта сухая, каменистая, созданная его собственными лапами камчатская земля. И с этими мыслями великий Ворон издал громкий, довольный крик, который разнесся по всей тундре, извещая о начале долгого мира и сытой зимы.