Дневник Авигель. День 26. Машенька Куськова

**26.02.2018. День 25. Машенька Куськова**

С Б-жьей помощью провели день дома. Ари завершил труд по недельной главе. 
Весь день не покидало вялое самочувствие.

День, слава Б-гу, мирный.

**Response:**

Да, дорогая, три года труда потребовалось на написание «Тора. Стихотворный пересказ». Как это было здорово! Каждое утро я вставал около пяти утра, запирался в кабинете и работал, писал, писал, писал! Писал до трёх часов дня. Ты занималась хозяйством, ребёнком. Как-то ты сказала, что какое наслаждение меня видеть вот так за работой, над тетрадью с ручкой в руках. Тогда мне казалось, что ты меня обожала. Теперь, после всех событий, я понимаю, что и это могло быть игрой. Ведь ты живёшь по формуле «Говорить то, что хотят услышать». «Поддакивать». За это ты уверена, получишь харч и будешь принята в ту или иную стаю в качестве соратницы-подпевалы.

А ведь книга получилась славная! И идея мировая! Переложить всю Библию в стихах, все 52 главы, не отступая от смысла текста! Очень бы хотелось, чтобы люди её читали. Тогда мы могли бы считать, что помогли им с первым шагом в поисках Истины. Благородное дело. Только чтобы так случилось, надо иметь «имя» — этикетку. Надо быть настолько известным, чтобы твоё имя разжигало любопытство обывателя, рождало интригу и желание узнать, прочесть, а что же написал, что хочет донести вновь до нас, до публики этот эпатажный чудак?! Нужна упаковка. За упаковку платят больше, чем за содержание.

Твои самочувствия никогда нельзя было назвать стабильными. Понятное дело, чужая страна, язык, окружение. Хлипкое здоровье. Ну что ж, надо было строить, терпеть. Ты многое достигла. Но, как и в большинстве твоих достижений, бросила всё почти на финише. Скомкала, растоптала, выбросила. Семью, традиции, веру и любовь малолетних детей. Сейчас у тебя «самочувствие не вялое», когда ты с экрана канала интернета несёшь бессмысленную околесицу про чьи-то права? Понятно, что самочувствие бодренькое, когда не надо заботиться о детях, кормить, отвозить их в школу, когда настроение бодрится от всплесков дофамина от полученных донатов и реакций в виде этикеток с сердечками, больших пальцев и прочих «смайликов». Донатами надо делиться с хозяевами-сутенёрами этого мошеннического проекта, а смайлики пропадают, как и появились, — возникает дофаминовая петля. Жалкое зрелище.

Когда ты осуществила такой неожиданный и вероломный разрыв-предательство, я молился, чтобы тебя увидеть — свою жену, мать своих детей. Однажды я увидел знакомую семенящую фигурку с «откляченной» (по твоему волгоградскому выражению) задницей. Я подъехал к тебе на самокате: «Авигель! Авигель!» — обратился я нежно, как когда-то к тебе. 
В ответ ты посмотрела неузнаваемым взглядом и враждебно. Потом перешла на другую сторону улицы, села на асфальт, стала лихорадочно пытаться заменить сим-карты в твоём телефоне. Открыла перекошенный рот, стала омерзительно визжать, пытаясь привлечь внимание. Потом ты засеменила своим характерным шагом в сторону Среднего проспекта. Я, конечно, мог вызвать скорую и отправить тебя в психбольницу, как многие инстанции советовали. Зачем? Насильно мил не будешь. Цемент, основа наших отношений была — вера в Творца и служение Ему в чистоте своего сердца. Привычная оболочка со знакомым голосом мне была не нужна.

Твоя неказистая фигурка удалялась и удалялась от меня, постоянно оглядываясь — не буду ли я преследовать. Нет, госпожа Параноя, не буду. И эта ещё родная фигурка удалялась дальше и дальше, пока не исчезла в серой питерской толпе, как наваждение, как сон.

Второй раз наша встреча состоялась, когда ты семенила рядом со мной по проезжей части, как плохо прирученный шпиц, то приближаясь, то отдаляясь от меня. Я хотел тебя ещё обнять. Ты отпрыгнула, отшатнулась от меня. Ты вела себя, как заколдованная, как одержимая. Это было 22 октября, день твоего рождения и нашего совместного посещения нотариуса, у которого ты официально отказалась от наших детей, заявив, что они тебе не нужны и их может усыновить, кто захочет. Мы направлялись в сторону Исаакиевской площади по Измайловскому проспекту. 
Потом был день рождения Дона-Ицхака, на котором ты присутствовала принуждённо и вымученно. Не поцеловала, не обняла своего мальчика, которому это было так необходимо, а тебе, очевидно, было очень жалко проявить нежность к своему сыночку. Потом и оттуда сбежала из этого кафе на Большой Морской. Как мы, твоя семья, стали тебя тяготить!

Когда я подал обжалование на решение по этому фарсу, на фальсифицированный тобой позорный развод, на процедуру развода, мы пришли к зданию суда на Красноармейской с детьми, чтобы увидеть тебя. Ты детей только оттолкнула. Единственное, что ты сказала нашей дочери: «Ты ещё помнишь меня?» Ты думаешь, что если она вышла из тебя, то и она приняла от тебя этот «предательский ген»? Мы даже приезжали к тебе на Симонова, желая увидеться, обняться. На твоей двери предусмотрительно отсутствовал звонок, но даже на многочисленные стуки ты не открыла. Санкт-Петербург — огромный город, но мы по какому-то провидению и в нём непредсказуемо встречались. Следующую такую встречу мы просто не узнаем друг друга и пройдём мимо, как совершенно чужие люди. Ты всё разрушила. Одарённая разрушительница. Аплодисменты. Лучше бы ты, конечно, уехала в Волгоград, как говорила, как планировала. Но там не будет этих «дофаминовых пирушек», этого смехотворного «признания» и аудитории для твоих бредовых публичных излияний.

Всё это ради каких-то иллюзий относительно своей карьеры в сомнительной организации?! Размышляю над положениями Каббалы, что мужчина — это «Хесед» — доброта, а женщина — «Гвура» — суровость; женщина, достигшая каких-то своих целей, закусившая удила, не готовая ни к диалогу, ни к примирению. Зачем я здесь это всё выкладываю? Оголяю свою душу, предаю на суд неизвестно какому читателю? Наверное, для урока, совета, назидания, если кому-то будет полезно. И, наверное, потому, что при всех конфликтах, неурядицах и, по большому счёту, недоразумениях мы никогда с ней не сели за стол для переговоров, обсуждения и решения, для компромисса и понимания. Как жаль. Все проблемы могли бы быть легко решены «фейс ту фейс» — лицом к лицу, легко и мирно. Есть люди, которым нужна «драма», которые от неё зависят. «Авель авелим, аколь авель» — «Суета сует и погоня за ветром. Всё суета».

**Машенька Куськова**

— Добрый вечер! Какая замечательная картина! Это Вы нарисовали? 
— Нет. Я только продаю. 
— Вы можете рассказать об художнике, её написавшем? 
— Нет. Не могу. Особенно рассказывать нечего. Я просто продаю.

Она сидела на кожаном диване под картиной с каким-то рядовым пейзажем современного Петербурга. Я присел рядом. Я ей не мешал. Мы разговорились. Машенька, так звали продавщицу картин, была на вид скромная, милая девушка невысокого роста, с блестящими глазками, утиным носиком и мягкими, шелковистыми, негустыми, но приятно вьющимися каштановыми волосами. Она училась в Санкт-Петербургском университете на факультете журналистики. Она оставила мне свой номер телефона, и мы пожелали друг другу «доброго вечера».

Через несколько, а может и на следующий день я ей позвонил. Мы договорились о встрече. Увиделись. Где-то гуляли, болтали, как болтают подростки. Потом она попросила её проводить. Так я впервые попал в общежитие университета на проспекте Кораблестроителей. Мы шли по коридору, и почти из каждой двери выглядывали любопытные студенточки, пожирающие меня своими плотоядными взглядами.

— Вот. Здесь я живу, — показала она разведёнными руками на небольшую и аккуратненькую комнатку.

Мы присели на заправленную кровать. Она сидела рядом, достаточно юная и восторженная, и по-девичьи щебетала. Она рассказала, что она родом из города Великие Луки, что у неё есть отец и мать и младший брат.

— У тебя мама, случайно, не еврейка, Маша? 
— Да нет! Что ты?! У нас все русские, насколько я знаю. 
— Ты уверена? 
— Конечно! На все сто!

Зачем я продолжал встречи, заранее зная, что эти отношения не имеют будущего? Для чего я ей продолжал звонить, разговаривать, встречаться? Она мне звонила уже сама, хотела этих встреч, восхищалась мной и моим шуткам; хохотала от них безудержно.

Бывает, что у человека есть компас и он точно знает, в каком направлении плыть в открытом море. Где нужный ему берег. Но он абсолютно не знает, его не научили, как обращаться с парусами, как их настроить правильно. Поэтому его лодку и швыряет, бросает из стороны в сторону капризный ветер, почувствовавший свою силу, не давая направиться никуда определённо.

Она брала меня везде с собой. К каким-то своим знакомым, даже на одну из лекций на её факультете. Мы сидели на скамьях, полукругом обращённых в сторону лектора. Меня никто тогда не спросил, что я делаю и почему пришёл. Сидел и слушал вместе со всеми.

— Слушай, Ари! А давай ты тоже поступишь на журналистику и мы будем учиться вместе?

Я тогда не понял, не осознал, какую великую идею и возможность Творец послал мне через эту Машеньку! Учиться на журналиста. Тогда ещё можно было легко поступить и быть счастливым от времени учёбы, новых знакомых, новых знаний и навыков! Какая-то глупая сила не дала мне правильно отреагировать на предложение, принять его. Мне для чего-то нужно было возвратиться в Нидерланды, где меня никто, собственно, не ждал, не любил; в скучную рутину от супермаркета до дома, пусть и обустроенного; на выработку навоза. Конечно, ещё, к счастью, была синагога и клубы боевых искусств, но в Питере этого добра тоже хватало.

У меня был приятель (да, вовсе и не приятель, так знакомый; познакомились в туристической поездке в Венгрию. Я о нём, собственно, мало что знал) по имени Шушок. Умер уже давно, наверное. Он пригласил меня к себе на дачу, узнав, что я сейчас из Голландии приехал в Россию. Зачем я ему звонил? От скуки? Наполнить ещё большей бессмысленностью и так бессмысленную сытую жизнь?

Я взял с собой Машеньку. Эта дача была где-то в Ленинградской области. Мы сидели и что-то ели. Стол был полон всякой снеди, но к мясу я, понятно, не притронулся. Съел немного рыбы и разных овощей. Машенька тоже ела мало. На столе было много бутылок водки. Шушок наливал себе, предлагая и мне:

— Ну, давай же! За приезд! Ну что ты? И впрямь какой-то нерусский!

Он сильно не уговаривал, как делают другие на подобных застольях. Потом его потянуло спать.

— Пойдём спать? Уже поздно, хотя и светло. Будь неладны эти «белые ночи», — добродушно выругался Шушок. — Вам в одной комнате или отдельно постелить? Как хотите. Места хватает.

— Ари. Я не хочу здесь оставаться, — прошептала она мне на ухо. — Поедем домой?

— Да ты что? Уже поздно. Давай останемся? Ты можешь ночевать в отдельной комнате. Он же сказал — «места достаточно».

— Нет. Ты знаешь, я поеду.

Уговоры не смогли изменить решение Машеньки.

— Ну, как хотите. У меня места полно. Дом большой. Я вам постелил. Бельё чистое. Ну, будьте здоровы… — уже в спину продолжал говорить нам гостеприимный хозяин.

Мы шли деревенской дорогой в сторону города. Было светло без теней, без луны и солнца, как будто Первозданный свет освещал этот прекрасно-загадочный мир. Мы шли молча. Или говорили о чём-то? Вокруг был смешанный густой лес «средней полосы» Ленинградской области. Воздух был напоён свежей прохладой и густой тишиной. Мы шли, шли и шли. Я уже не помню, чем закончилась эта прогулка, но, скорее всего, я остановил где-то такси на дороге и отвёз Машеньку в её общежитие на проспекте Кораблестроителей.

Роскоши воспоминаний о других наших встречах властная Память мне не оставила. Было ли у нас соитие, поинтересуется любопытный читатель. Да, было. Чисто, прилично, без выпивки и принуждений. Нужно нам это было? Думаю, нет. Без брака, без планов на совместную жизнь — не нужно. Так прилегли в кровать, полюбовались, «обменялись жидкостями». Я получил ожидаемое удовлетворение, она, скорее всего, нет. Разделись, легли, оделись. Забежали в кафе, выпили газировки, оплатили, вышли, разошлись. Потрясающе романтично!

Я уехал «к себе в Нидерланды». Машенька осталась в Питере доучиваться. Она писала мне письма и звонила. Я не отвечал ей. Что мог я ей дать, — рассуждал я. Я (надеюсь) никогда не смогу изменить своему образу жизни, традициям, с соблюдением Шаббата, кашрута и прочих «мелочей», которые женщине из «другого мира» будут чужды. Подделываться ей под меня? А нужно ли? Ведь во всём необходимо искреннее желание, иначе любое предприятие не продержится и распадётся. Ведь даже во времена Храма животное на жертву вели по своей воле, а не по принуждению.

А как же морально-нравственная сторона? — спросит дотошный читатель. Я отвечу — виноват. Хотя она явно не была девственницей и до меня имела связи — виноват. Виноват, что дал надежду. Виноват, что завёл знакомство, зная его бесперспективность, продолжал его и оборвал, бросил на середине повести. Виноват перед ней, виноват перед собой, перед её и своим временем и «опытом жизни», ещё одной трещиной в наших и так «разбитых сердцах». Признаю и посылаю своё искреннее «Прости» во Вселенную, поскольку Машеньку найти уже не представляется возможным, как и многих своих других знакомых и девушек.

Всё «возвращается». И раз «неотвеченные звонки», пренебрежение вниманием и даже, может быть, любовью возвратится непременно, пусть через другого даже человека, но той же «монетой».

Помню её слова, как она, скромная, милая, невысокого роста девушка с блестящими глазками и утиным носиком, стояла перед зеркалом:

— А что стоит сегодня познакомиться с парнем? Надела юбочку покороче, туфельки на шпильках, чулочки… Вот и всё…

04.11.2026 
Гаага, Абарбанель