Завоевание, ч. 3

Команчи и юты использовали свою мобильность и способность к быстрым перемещениям на дальние расстояния, чтобы разорвать торговые связи апачей. Они атаковали ярмарки в Новой Мексике, когда их посещали апачи, тем самым, внося сумятицу в сезонный характер торговли. В 1719 году один испанский чиновник горько стенал: «Команчи и юты приходят вместе, чтобы мешать небольшому обмену, который это королевство практикует с другими нациями, прибывающими для выкупа. Они не дают им войти и общаться с нами». Одновременно с этим, на противоположной стороне их сжимающегося жизненного пространства, апачи потеряли связи с французскими торговцами из Луизианы, чьей деятельности на западе был нанесён удар монополистическими притязаниями ужасных осейджей и конфедерации вичита, состоящей из племён тавакони, таовэйя, искани и кичаи, которые контролировали земли между долиной Миссисипи и территорией апачей. Крах апачской торговой сети не только уменьшил их способность отражать натиск команчей и ютов, но и делал их уязвимыми в их давнем соперничестве с уичитами и пауни, которое резко усилилось около 1700 года, когда уичиты и пауни начали продавать пленников апачей французским торговцам.30

Оказавшись между двумя насильственными фронтами и будучи отрезанными от своих экономических артерий, апачи утратили способность оказывать хоть какое-то эффективное сопротивление. Перед лицом неминуемого краха, хикарийя бежали в Таос, где взмолились о защите и впервые обязались принять христианство. Поражённый этим, падре Хуан де Ла Крус писал вице-королю в 1719 году: «Сир, я в миссии под названием Сан-Иеронимо-де-Лос-Таос нахожусь так близко к язычеству, что, как говорится, мы с ним идем плечом к плечу. Племя языческих апачей, народ широко рассеянный в этих краях, начал просить святого крещения». Из-за того, что предложение апачей к испанским властям содержало как стратегический, так и религиозный элемент, в августе в Санта-Фе состоялся военный совет, на котором было решено принять апачей и объявить войну альянсу команчей и ютов. Совет руководствовался тем, что крепкие в военном отношении равнинные апачи были способны словно щитом прикрывать Новую Мексику от налётов команчей и ютов, которые стали очень разрушительными в последние годы. Кроме того, коалиции испанцев и апачей предназначалась защита Новой Мексики и шахтёрских областей северной Мексики от ожидаемого вторжения французов – старой угрозы, которая стала ещё острее с всплеском европейского конфликта, войны так называемого Четвёрного Союза, начавшейся в 1718 году. Также вице-король указал из города Мехико: «Необходимо принять эту нацию (апачи) из-за военных действий, начатых французами. Нация апачей способна нанести значительный ущерб французам и блокировать их злые умыслы».31

Итак, осенью 1719 года, Вальверде, губернатор Новой Мексики, лично возглавил экспедицию из 600 солдат пресидий, милиционеров и союзников пуэбло в долину реки Арканзас в надежде «обуздать дерзость» команчей и ютов, и наказать их за «военные действия, убийства и грабежи, которые они совершают в этой области». Но вместо того, чтобы ограничить импульсивность расширения юта-команчского альянса, эта испанская кампания обнаружила, что окно благоприятных возможностей для испанцев захлопнулось. С самого начала их сопровождали зловещие знамения. На пути в военную зону Арканзаса, испанцы встретились с несколькими бегущими группами хикарийя и сьерра бланка. Одна из таких групп им рассказала, что «команчи и юты убили многих их людей, увели их женщин и детей в плен, и теперь они не знают, куда им пойти, чтобы жить в безопасности». Есть ещё одно описание эпизода туземной тотальной войны: «Команчи и юты атаковали ранчерию их нации, убили шестьдесят мужчин, захватили шестьдесят четыре женщины и ребёнка, опустошили и сожгли дом в форме башни, который был там, и даже кучи маиса. Они уничтожили всю их собственность». Стремясь заполучить испанскую помощь, хикарийя согласились «окропить себя водой святого крещения и верно служить губернатору, которого они признают своим отцом». Со своей стороны, Вальверде снабдил беженцев шоколадом и табаком, а также набрал из них союзные войска и включил в свой марш к Арканзасу. Придерживаясь старых испанских правил, он даже не допускал мысли о предоставлении ружей новым индейским союзникам Испании.32

По мере приближения экспедиции к реке, они вступали в покинутый край безлюдных апачских деревень с сожжёнными маисовыми полями, «выглядевшие как рубцы, появившиеся в результате вторжения команчей и ютов». Вальверде отметил, что «апачи живут в постоянной тревоге, и уходят в горы, чтобы спасти свои жизни». Но сами команчи и юты обнаружены не были. Бесполезная экспедиция превратилась в передвижную церемониальную площадку, на которой испанцы и апачи пытались поддержать свой экспериментальный союз при помощи католических обрядов и ритуального забоя пум, диких кошек и медведей. По истечению нескольких недель бесплодных поисков, экспедиция пополнилась группой из нескольких сот апачских беженцев, которых команчи и юты изгнали из Эль-Куарталехо, нанеся сокрушительный удар по легендарному поселению апачей, расположенному в нескольких милях севернее долины реки Арканзас. Эль-Куарталехо был своего рода укреплённым центром, который стал ключевой опорой могущества апачей в конце 16 века, когда туда прибыли недовольные отступники пуэбло и снабдили апачей лошадьми и новыми методами в земледелии. Через несколько дней раненый вождь палома принёс совсем плохие новости: у реки Платт, в самых отдалённых пограничных землях апачей, «французы построили на земле пауни два больших пуэбло, которые такие же большие, как Таос». Французы вместе с пауни атаковали палома из засады, когда те засеивали свои поля, и захватили их земли. Французы нанесли ещё и оскорбление, назвав испанцев «женщинами», посылающими беженцев палома в страну пауни, чтобы сражаться с теми. Проведя почти два месяца на равнинах, экспедиция Вальверде вернулась в Санта-Фе. К концу года, слухи о том, что 6000 французов находятся в 180 милях от Санта-Фе, нашли своё отражение в сообщениях испанских чиновников в город Мехико.33
Не очень явно, но французское проникновение на центральные равнины повлияло на результат борьбы между альянсом команчей и ютов с одной стороны, и апачами с другой, за бассейн Арканзаса. Испугавшись, что Новой Мексике грозит неминуемое французское вторжение, испанские власти перенацелили свои силы на коалицию франко-пауни на центральных равнинах, оставив апачей наедине перед кошмаром в лице команчей и ютов. В июне 1720 года генерал-лейтенант Педро де Вильясур отправился во главе 45 солдат пресидий и 60 союзников пуэбло на север, чтобы изгнать французов из страны пауни. Кампания потерпела фиаско: тридцать два солдата, или треть гарнизона Санта-Фе, погибли от рук пауни и их союзников индейцев племени ото. Из-за катастрофы Вильясура и франко-испанского мира в Европе, испанские чиновники теперь с неохотой предоставляли людей и деньги в помощь апачам, считая, что теперь это является бесполезной тратой усилий и средств. Чиновники несколько лет обещали возвести пресидио в Эль-Куарталехо, или где-нибудь поближе к Новой Мексике, например, среди хикарийя, но дело так и не сдвинулось с мёртвой точки.34

Как помощники апачам, испанцы исчезли так же быстро, как и «апачские надежды на сохранение точки опоры в долине Арканзаса». К 1723 году серия команчских нападений устранила последние очаги сопротивления. В ноябре того же года, делегация вождей хикарийя и сьерра бланка сообщила в губернаторском дворце в Санта-Фе, что команчи атаковали их в больших числах, и с такой дерзостью и рвением, что поубивали многих мужчин, а женщин и детей забрали в плен. Отчаявшись в получении испанской помощи, вожди апачей сделали беспрецедентное предложение: если раньше, лишь какая-нибудь случайная незначительная группа апачей принимала христианство и вассальную зависимость от Испании, то теперь вожди заговорили о широком политическом, религиозном и культурном преобразовании. Они просили совершить таинство святого крещения со всеми их ранчериями, и пообещали, что будут жить в пуэбло, подобно другим христианским индейцам королевства. В обмен на «полное подчинение», они попросили испанцев поставить гарнизон в Ла-Хикарийя, в многочисленной Сьерра-Бланка, в Палома, а также в деревне хикарийя у реки Канейдиан, расположенной примерно в 110 милях северо-восточнее Санта-Фе. Такое предложение заставило работать испанское воображение. Быстро созванный военный совет пришёл к выводу, что пояс из лояльных осёдлых индейцев на восточном фронте Новой Мексики «мог бы послужить оплотом этого королевства, а также в части укрепления его безопасности от французского оружия». Кроме этого, колонизация Апачерии должна была посодействовать распространению испанского влияния на равнины и созданию барьера против команчей. Хуан де Оливан Револьедо, инспектор короля в Мексике, писал: «Было бы правильным продолжать завоевание до тех пор, пока все враги не будут уничтожены».35

В ноябре 1723 года губернатор Хуан Доминго де Бустаманте выехал во главе пятидесяти солдат, или более половины солдат-пресидиал в Санта-Фе, чтобы проверить Ла-Хикарийю. Апачи приветливо встретили его с гравюрами Богородицы и новыми обязательствами в подчинении. но команчи, встревоженные возможностью войны сразу на двух фронтах – как с апачами, так и с испанцами – атаковали Ла- Хикарийю в январе 1724 года с намерением полностью уничтожить поселение. Они осаждали деревню в течение четырёх ночей и пяти дней, настаивая, чтобы апачи оставили всех своих женщин и детей, а сами убрались подальше. Когда апачи, наконец, согласились на это, они открыли огонь по мужчинам, а затем пригрозили, что съедят их всех, тем самым, обратив их в бегство без оглядки. В марте, изучив обстоятельства столкновения, Бустаманте вторгся с экспедицией глубоко на территорию команчей и возвратил шестьдесят четыре пленника. Но инерционный импульс достижения Бустаманте быстро иссяк, пока чиновники в городе Мехико решали, стоит ли им снова заселять Ла-Хикарийю. Пока город Мехико пребывал в сомнениях, команчи обрушились на деревни апачей в новой серии безжалостных атак, которые венчались свирепой девятидневной битвой при Эль-Гран-Сьерра-дель-Фьерро, в северо-западном углу Техаса, на так называемом техасском панхандле.36

Разбитые команчами и ютами, брошенные испанцами, апачи ушли со всех своих земель к северу от реки Канейдиан, которая отныне становилась южной границой совместной территории команчей и ютов. Некоторые группы хикарийя пересекли горную цепь Сангре-де-Кристо, чтобы найти защиту у навахо, а другие ушли через реки Симмарон и Канейдиан в южном направлении, надеясь найти безопасное убежище в Льяно-Эстакадо – обширном плоскогорье, представлявшим собой перемежающиеся непроторенными человеком плато, глубокие каньоны и мелководные пересыхающие озёра, – которое охватывало современный восток штата Нью-Мексико и запад Техаса. Ещё часть хикарийя ушла к реке Тампас возле Таоса, где в 1733 году францисканцы построили им миссию. Но когда губернатор Гервасио Крусат Гондора запретил им торговать шкурами, они её покинули. Некоторые члены племени ассимилировались среди ютов и команчей. Палома, куарталехо и сьерра бланка немногим дольше оставались в травяных угодьях, пока поддерживалось их недолговечное перемирие с осейджами, пауни, айова, ото и канза, заключенное в 1724 году при содействии французов. Через три года французы получили сообщение о продвижении «великой силы апачей из народов палома, куарталехо и сьерра бланка в поисках команчей (народ, разбросанный по большой площади), чтобы увидеть, смогут ли они заставить их покинуть эти области». Но ничего не произошло в связи с этой апачской силой, и к концу 1720-х годов палома, куарталехо и сьерра бланка оставили сопротивление и рассеялись. Некоторые из них искали защиту в долине реки Пекос за Откосами Мескалеро, которые еще были вне досягаемости команчей, и к 1730-м годам апачи установили тесные связи с пуэбло Пекос; другие пересекли реку Канейдиан и углубились в Льяно-Эстакадо вслед за беженцами хикарийя, которые скрылись там раньше.37

Ключевым моментом в поражении апачей стала нерешительность испанцев в колонизации Ла-Хикарийи. Окончательное решение по этому вопросу оставалось за бригадным генералом Педро де Ривера, кто в 1724 году был послан в качестве специального королевского уполномоченного, чтобы инспектировать северные оборонительные системы Новой Мексики. Новичок на границе, Ривера критически отнёсся к индейской политике Новой Мексики и нашёл её неудовлетворительной. Размышляя стратегически, он пришёл к поверхностным выводам, смысл которых заключался в том, что необходимо сокращать расходы, так как « испанские поселенцы и ресурсы уже достаточно распылены, и не стоит дальше продвигать проекты по колонизации новых земель». Он писал: «Если продвигать каждое предложение по созданию пресидий, то не хватит казначейства баснословно богатого Мидаса (греческий мифологический герой)». По этой причине он посоветовал «сохранять то, что уже приобретено, чтобы наслаждаться уже имеющимися плодами, и не приращивать владения, не имея на то надежды».38

Доклад Риверы имел для Новой Мексики долгосрочные последствия, так как власти остановили колонизацию равнин и отказались от военной поддержки апачей. Обратив всё внимание на внутренние дела, испанцы в Новой Мексике в первую очередь взялись за укрепление своих позиций в долине Рио-Гранде, сфокусировавшись на демографических, экономических и политических проблемах. Несмотря на всю его финансовую и стратегическую проницательность, доклад Риверы содержал один глубочайший просчёт: отказавшись сейчас от равнин, Испания оставила распахнутой дверь для команчей, которые всего за одно поколение заняли южные равнины и атаковали всю протяжённость отдалённой северной границы Новой Мексики – с северного ее края до центрального Техаса.

Завоевание верхнего бассейна Арканзаса в 1720-х годах обозначило конец первой фазы экспансии команчей. Вместо преследования верхом в Льяно-Эстакадо разгромленных апачей, команчи останавливают свою захватническую кампанию. Через беспощадные военные действия команчи не только изгнали апачей, но и удовлетворили свои «безотлагательные территориальные амбиции и экономические потребности». Временно удовлетворённые, они почти на целое десятилетие сконцентрировались на мерах по укреплению своей власти на новой родине, которая протянулась от долины Арканзаса на севере, до реки Симаррон на юге, и от гор Сангре-де-Кристо на западе до равнин на востоке – регион промежуточных прерий на 98 меридиане, которые предоставлял команчам открытые пространства для развития навыков в конной охоте – основы их нового образа жизни.39
Примечание.

Я утверждаю здесь, что войны команчей с апачами лучше всего понимать как многогранную стратегическую борьбу за определенные природные ресурсы, речные долины и торговые привилегии. Эта точка зрения подтверждается прекращением боевых действий в конце 1720-х годов почти на десятилетие. Этими соображениями руководствовались команчи, а не территориальной жадностью или этнической ненавистью. Они прекратили войну, когда временно удовлетворяли свои потребности.

Просторные, нежно стелющиеся луга давали пастбища и бизонов, а широкие долины рек Арканзас и Симаррон давали воду, дрова и защиту людям и их табунам. Но самой ценной частью молодой Команчерии были Биг-Тимберс (Большие Леса) Арканзаса – плотные тополиные рощи, протяжённостью более 60 миль вниз по течению этой реки от места слиянии с рекой Пергатоер, известные испанцам, как Ла-Каса-де-Пало. Эти Биг-Тимберс, или «дом из дерева», давали укрытие на зиму для лошадей команчей. Тополиные стволы давали защиту от холодных ветров, а их кора и ветки обеспечивали альтернативным источником питания, когда трава на равнинах высыхала или была погребена под снегом. Это были решающие факторы, так как равнинная зима даже на юге подвергала лошадей опасным последствиям от переохлаждения и голода.40

Примечание.

Немногочисленные существующие источники свидетельствуют, что в конце 1720-х и 1730-х годы команчи постепенно расширили свой контроль на несколько сотен миль к востоку от хребта Скалистых гор.

Со своими табунами, цветущими и растущими под защитой Биг-Тимберс, команчи завершили скоростной переход к экономике конного народа. В конце 1720-х годов они ещё недостаточно были снабжены лошадьми, и поэтому во время перекочёвок использовали как лошадей, так и собак, но в следующее десятилетие они накопили так много лошадей, что вынуждены были разделиться на ряд меньших групп, чтобы удовлетворять кормовые потребности своих табунов. Локальная, постоянная группа, состоящая из одного или нескольких расширенных семейств, стала их новым общественным устройством. Эти группы, или ранчерии – как испанцы их называли – включали, каждая, от одной до нескольких десятков семей (наккахнис), и их размер колебался от 20-30 до нескольких сот человек. Независимо от размера, родственные связи были фундаментальной объединяющей силой: ранчерия являлась социально расширенном обществом во главе с единственным вождём, или парайбо, чьё кровное родство, политическое влияние и личная харизма делали её организованной единицей.41

В 1730-е годы команчи накопили достаточное количество лошадей, чтобы все их люди передвигались верхом, и, следовательно, достигли критического порога верхового кочевничества. Они теперь использовали большие травуа и типи, а также выработали практику сезонных миграций, обусловленных наличием бизонов, лошадей, пастбищ, леса и воды. В этот период команчи начали применять конное преследование бизонов, что позже станет символической сутью материального преуспевания и культурного расцвета индейцев Равнин. В высшей стадии своего развития, погоня стала очень эффективной, и выглядело это, как драматичное зрелище. Верховая езда на полной скорости, рядом с несущимся бизоньим стадом, с пуском стрел в выбранных животных – с помощью такого метода группа охотников могла забить от двух до трёх сотен бизонов в одном преследовании, которое занимало по времени меньше одного часа. Этого хватало, чтобы кормить несколько сот человек в течение месяца, и на гораздо большее время, чтобы давать людям укрытие и одежду.42

В те же годы команчи заняли на севере Новой Мексики торговую нишу, освободившуюся после отступления апачей. Они восстановили свои нарушенные войной связи с пуэбло Таос и наладили новые с деревнями в округе Чама, к западу от Таоса. Вскоре эти деревни уже служили местами проведения очень хорошо организованных торговых ярмарок, которые привлекали множество команчей, ежегодно приезжавших в эти кучно расположенные друг за другом деревни в защищённой от непогоды в долине Пёргатоер. Центром разрастающейся торговли стал Таос, куда команчи приезжали совершать обмен летом, находясь под защитой так называемого «торгового мира». В этом пуэбло они находили для себя клиентов на свои бизоньи шкуры, выдубленную кожу, сушёное мясо, соль. Но над всем этим возвышались пленники. Таос, расположенный в дальнем северо-восточном углу Новой Мексики, лежал вне пределов эффективного воздействия на происходящие там процессы со стороны колониальных испанских властей, что позволяло его жителям относительно свободно заниматься официально запрещённой торговлей пленниками. К 1730 году работорговля была уже широко распространена, а в 1737 она получила негласное одобрение со стороны губернатора Энрике де Олавиде Мичелена, хотя он и распорядился, чтобы жители, прежде чем совершить сделку, должны ставить в известность соответствующих представителей власти на местах. В ответ жители Таоса начали назначать определённые даты, к которым команчи доставляли огромной количество пленников, захваченных ими в их невольничьих экспедициях дальнего радиуса действия. К 1740 году поступление рабов стало настолько обширным, что прежние индейские пленники, так называемые «генисарос», начали подавать прошения об организации их собственных поселений, так как испанские деревни уже попросту не в состоянии были размещать у себя всех пленников в качестве работников и прислуги. В обмен на невольников, жители Таоса давали команчам всё необходимое для их, ещё находящейся в стадии разработки равнинной жизни: растительную пищу с высоким содержанием углеводов, лошадей, металлические инструменты и ружья. В результате такой интенсивной обоюдовыгодной торговли, команчи ослабили свои рейды повсеместно в Новой Мексике, тем самым, предоставив провинции необходимую передышку от насилия.43

Примечание.

Из-за своего незаконного характера, торговля оружием между испанскими поданными и индейцами редко упоминается в источниках. Должно быть это было довольно широко распространено, потому что власти Новой Мексики сочли необходимым издать специальные "бандос"(указы), запрещающие это.

Мир на равнинах длился до конца 1730-х годов, когда команчи приступили к вторжению на земли апачей южнее долины Симаррон. Главной причиной этому, по-видимому, была демографическая проблема. Успешный переход команчей к конной охоте и кочевому образу жизни, а также их практика принятия пленных женщин и детей в свои семьи, привели к стабильному росту населения, что, в свою очередь, привело к превышению максимальной плотности населения на единицу площади. В 1740-х годах один наблюдатель сообщал, что верхняя долина реки Арканзас имеет от пятидесяти до шестидесяти лагерей команчей, которые, в совокупности, содержали приблизительно десять тысяч человек. Более того, эти лагеря, располагавшиеся разбросанно, имели множество лошадей, похищенных в Новой Мексике. Кажется, что процветание команчей стало выплёскиваться за пределы бассейна Арканзаса.44

Примечание.

Типичный лагерь команчей в этот период, вероятно, насчитывал от 100 до 300 человек, но размеры лагерей могли различаться. В 1749 году наблюдатель из французской Луизианы сообщил, что он видел лагерь команчей, состоящий из "восьмидесяти четырех палаток, вмещающий 800 человек", а также двух других, вмещающих 23 и 40 палатки, или примерно 230 и 400 человек, соответственно. В 1750 году другой француз сообщил, что он прожил четыре месяца в огромном лагере команчей, состоявшем из 400 типи.

Оживление команчской экспансии было также связано с постоянно разрастающимися и переплетёнными друг с другом запросами в организации торговых сделок, в изготовлении готовой продукции и с рейдерством. Чтобы поддерживать свою выгодную торговлю на севере Новой Мексики, команчам необходим был, в первую очередь, стабильный доступ к апачским рабам. Очень повлияло на расширение также то, что команчи должны были теперь воздерживаться от воровства лошадей в Новой Мексике, чтобы сохранять доступ к тамошним невольничьим рынкам. Атака апачских деревень на юге принесла решение по обоим вопросам: неустойчивости невольничьего бизнеса и нехватки пастбищ для лошадей.

Однако война никогда не была важна для команчей с чисто материально точки зрения, так как их мотивы в её проведении вытекали как из материальной составляющей, так и в равной степени обуславливались стратегическими, культурными и социальными причинами, следовательно, похоже, что новый круг экспансии нёс в себе и социокультурный элемент. Истребительные войны 1710-х годов и начала 1720-х отчётливо выявили военные аспекты культуры команчей, способствуя процессу, который в конце 18 века венчался образованием ранжированного общества, когда люди могли достигать значительного социального статуса через военные подвиги. Всё больше и больше внутреннее устройство команчского общества нуждалось в выплеске насилия во внешний мир, и это в итоге вылилось в непрерывную, насильственную кипучую деятельность в конце 1730-х годов. За прошедшее десятилетие после прекращения войн с апачами, подросло новое поколение молодых воинов, не имевших военного опыта своих предшественников, и эти молодые люди понимали, что без такой составляющей им не достичь высокого общественного статуса. Возобновление войны было для них полностью позитивным явлением, позволяющим растопить застывшую социальную иерархическую лестницу.45

Примечание.

Военное общество команчей стало полностью зрелым к концу 18 века, когда исторические источники начинают проливать больше света на внутреннее устройство команчей.

В конце 1730-х годов военные отряды команчей нападали на хикарийя и другие группы апачей на севере Льяно-Эстакадо, опираясь на ту же тактику, которую они применяли раньше на севере. Часто вместе с ютами, они громили деревни апачей в быстрой внезапной атаке, захватывая женщин и детей, и уничтожая всё – от жилья до посевов – нарушая налаженный земледельческий цикл. Теперь шансов у апачей было ещё меньше, чем в предыдущей войне, так как команчи к настоящему времени усовершенствовали свой и без того передовой метод конного боя. Они сражались длинными копьями с металлическими наконечниками и применяли короткие луки, которые специально были разработаны для конного метода. Кроме этого, теперь в бою они защищали своих лошадей и собственные тела доспехами из толстой кожи. Они применяли гибкую тактику чередования мелких партизанских набегов с целью грабежей и массированные лобовые (фронтальные) атаки, направленные на уничтожение противника.46

Не в силах сдержать такой натиск, апачи бежали в Новую Мексику и попытались найти защиту в окрестностях пуэбло Таос, Пикурис, Пекос и Калистео. Но испанские власти теперь не собирались вмешиваться в их конфликт с команчами, частично из-за рекомендаций Риверы придерживаться нейтралитета и частично из-за распространённого мнения, что мирное соглашение между венценосными семьями Испании и Франции станет тем самым критерием, который предотвратит посягательства французских поселенцев из Луизианы. Кроме того, многие испанские поселенцы извлекали выгоду из команчи-апачских войн, которые обеспечивали поступление пленников на их невольничьи рынки. Количество крещёных апачей за десятилетие с конца 1730-х и до конца 1740-х годов выросло вдвое: с 136 до 313. Тем не менее, медленно, но верно, Новая Мексика втягивалась в конфликт. Испанским властям пока удавалось избегать прямого участия в нём, но то, что они приютили беженцев апачей возле Пекоса и других пограничных городов, в конце концов, привело колонистов к столкновению с команчами, которые теперь считали их кем угодно, но только не придерживающими нейтралитета. Отчуждение ещё больше углубилось, когда испанские власти начали претворять в жизнь законы, раньше игнорируемые, которые запрещали индейцам пуэбло торговать с непокорёнными племенами. Совершенно, очевидно, что этим они стремились исключить пуэбло из прибыльного невольничьего бизнеса. Но такие действия привели также к прерыванию крайне важной торговли продовольствием между Новой Мексикой и Команчерией, что повлекло возобновление команчского рейдерства в этой провинции.47
Если выражаться более абстрактно, то команчи и испанцы столкнулись на границе из-за сложившегося положения вещей, которое их и связывало, и разделяло. Когда они впервые вступили в контакт, их идеи в отношении перекрёстного социального взаимодействия – обмен, насилие, лояльность – были почти несовместимы друг с другом. В мировоззрении команчей подарки, торговля и родственные отношения были неразрывно связаны, и всё это вместе формировало центральную культурную модель, которая делала мирные отношения и материальный обмен возможными. Обмен дарами превращал чужаков в воображаемых родственников и вводил их в семейный круг, где люди обеспечивали потребности друг друга, и где бытовало относительно свободное хождение товаров, плавно переходящее от изобилия к дефициту. Торговля не являлась механизмом по созданию изобилия, а была средством, гарантирующим сохранность привязанностей и выстраивание общественных и политических хитросплетений, защищавших от бедности и нужды.48

На контрасте к этому, испанцы делали ясное различие между общественными и экономическими связями. Они тоже выстраивали торговые отношения, сообразуясь со своими общественными традициями, но при этом утверждали, что существующая на данный момент механика обмена должна руководствоваться разумностью рынка, или балансом между спросом и предложением – не потребительскими простейшими взаимоотношениями с продавцом на уровне купли-продажи, когда следовало точно определять, что подлежит обмену и по каким ставкам. Испанцы считали, что торги и текучесть валютного курса являются неотъемлемой частью торговли, что помогало определять баланс между спросом и предложением, в то время как команчи рассматривали торговлю как форму дележа между родственниками, которая обеспечивала потребности каждого и, следовательно, не предусматривала торги. Это были базовые различия. Если испанцы торговались за более выгодные для себя цены, значит, они являлись чужаками, которые выпадали из круга родственников, где всё строилось на дележе и обмене. Тем самым, они как бы отказывались от участия в дележе присвоений, не только лишая себя декоративного обрамления обмена, но и ставили команчей перед вопросом, а почему они, собственно, вообще должны торговать. Эта культурная пропасть еще больше сужалась в 1720-х и 1730-х годах, когда команчи встречались с испанскими торговцами в Таосе и других пограничных городах, но до достижения настоящего компромисса между ними в конце 1740-х годов было ещё далеко. Практика распределения политических подарков не была включена в официальную политику властей Новой Мексики, а это означало, что точность соблюдения колонистами туземной формы дипломатии разнилась у разных губернаторов и алькальдов окружных магистратов, что ввергало команчей в замешательство, разочарование и бешенство. На ярмарках испанские торговцы обменивались дарами с команчскими визитёрами и участвовали в церемониях и ритуалах, но вместе с тем, они нарушали команчский кодекс о надлежащем поведении, когда начинали торговаться за выгодные для себя цены и отказывались продавать определённые товары, такие, например, как ружья.49

Напряжённость, возникшая из-за разногласий по политическому нейтралитету, торговым привилегиям и правилам обмена, привела к открытым военным действиям в начале 1740-х годов. Команчи и юты спустили с привязи лютую рейдерскую войну на Новую Мексику, тем самым, резко расстроив привычный жизненный уклад в пограничных землях выше Альбукерке, и испанским властям время от времени приходилось высылать против них карательные экспедиции. В 1746 году военные действия начали обуславливаться лихо закрученным сюжетом, когда губернатор Хоакин Кодальос Рабаль услышал о шокирующем обстоятельстве: несмотря на постоянно растущее насилие из-за границы, жители Таоса сообщают команчам о передвижениях испанских войск. Потрясённым испанским военным, такой тип сотрудничества выглядел вполне правдоподобным в тягучей общественной среде отдалённого испанского северного пограничья. Довольно долго имея большие доходы от торговли с команчами, многие жители Таоса могли решить, что поддержка скрытых связей с команчами более выгодна, чем уступка регулирующим критериям и обязательства по выплате дани согласно требованиям провинциального центра. Разволновавшись о слухах насчёт такого предательского соглашения, губернатор Кодальос запретил в 1746 году команчам участвовать в ярмарке в Таосе, а также приказал казнить любого жителя этого пуэбло, не имевшего лицензию и отъехавшего от него на расстояние более одной лиги. В следующем году, после шквала команчских атак, почти уничтоживших район Абикьюи, Кодальос, наконец, организовал крупномасштабную карательную экспедицию. Возглавляемое им лично подразделение, состоящее из 500 солдат и индейских союзников, переселило в ожесточённом бою воинов большого совместного лагеря ютов и команчей у реки Чама, убив в сражении 107 человек и захватив 206 пленников и почти тысячу лошадей.50

Примечание.

Записи содержат противоречивую информацию об этническом составе рейдовой группы, нанесшей удар по Абикьюи и об индейском лагере, который войска Кодальоса разрушили в 1747 году. Однако вполне вероятно, что в обоих случаях были смешанные отряды команчей и ютов.

Это поражение было ужасным, но самое худшее лежало впереди. Следствием этой резни стал военный кризис, поразивший команчей: вытесненные испанскими войсками с запада, они столкнулись с повышенными рисками на севере и на востоке. На севере они унаследовали от апачей их конфликт с группами скиди и чауи (или «Большими») из племени пауни вдоль реки Луп. В самом конце 1740-х годов этот конфликт перерос в яростное рейдерское противостояние, в котором пауни забирали лошадей в ранчериях команчей, а команчи в своих акциях возмездия захватывали рабов. Кроме этого, на северной границе команчи столкнулись с арапахо, которые осмелились продвинуться на юг с их родины на центральных равнинах, чтобы тоже поживиться лошадьми. На востоке всё было ещё хуже. Там команчам противостояли осейджи – мощный народ охотников и земледельцев, который господствовал в высокотравных прериях в пограничных землях между низовьями рек Миссури и Арканзас, а также имел удобный и безопасный доступ на французские рынки, расположенные в Иллинойсе и в верхней части Луизианы. Стимулируемые французским спросом на бизоньи шкуры и человеческих рабов, вооружённые французским оружием и движимые быстрым ростом своего населения, осейджи в начале 18 века приступили к решительной экспансии на юг и запад. К середине 1740-х годов они вытеснили все общества вичитов, за исключением двух примыкающих друг к другу деревень таовэйя, с земель вдоль средней части реки Арканзас на юг к реке Ред-Ривер, и теперь их пути на западные бизоньи равнины и в страну команчей оказались широко открытыми.51

Для команчей на южных равнинах настал критический момент. Их собственная экспансия, длившаяся уже полвека, сейчас перетекла в катастрофические военный действия сразу на трёх фронтах. Но в середине 1740-х команчи приступили к перенастройке своей внешнеполитической стратегии, и это в итоге позволило им выйти из постигшего их военного кризиса. Они добивались поставленных целей не всегда при помощи войны, но и действовали через дипломатию и заключение мирных договоров, и теперь они приступили к созданию тщательно продуманной сети союзников. В итоге команчи не только стабилизировали обстановку на своей северной и восточной границе, но и получили доступ к огнестрельному оружию, с которым у них появилась хорошая возможность восстановить свою военную фортуну на западе. Краеугольным камнем этой системы союзов было соглашение, которое они заключили в 1746 году с таовэйа – крепким участником конфедерации вичита и единственным племенем этой конфедерации, упорно цеплявшимся за регион в среднем течении Арканзаса. Команчи делили границу с таовэйа с начала своего завоевания верхнего бассейна Арканзаса в 1720-х годах, но две эти группы имели ограниченные контакты до середины 1740-х, когда, наконец, их интересы совпали. Союз команчей и таовэйа блокировался, возможно, французскими агентами, которые надеялись продвигать из Луизианы собственное коммерческое расширение на запад и поэтому пытались сохранять мир и спокойствие на землях вдоль Арканзаса, но в итоге их помыслы совпали с замыслами и содержанием туземного созидания. Союз между команчами и таовэйа позволил им объединить силы и отбросить безжалостное военное продвижение осейджей с севера и востока, а коммерческое партнёрство открыло тем и другим доступ к дополнительным ресурсам. Команчи предложили таовэйа лошадей, бизоньи шкуры и апачских пленников, что те частично перепродавали в Луизиане, и со своей стороны обеспечивали команчей ружьями, порохом, металлическими инструментами – всем тем, что они получали от французских торговцев – а также маисом, фасолью и кабачками, которые выращивали на полях вдоль своего берега Арканзаса. Торговля этими продуктами питания имела важнейшее значение для команчей, так как они потеряли доступ к углеводам с 1746 года, когда испанцы запретили им участвовать в ярмарках в Таосе.52

Торговый альянс между команчами, таовэйа и французами превратил долину Арканзаса в оживленный торговый проспект, с постоянно перемещающими в противоположных направлениях совместными команчи-таовэйа торговыми караванами. В путешествиях таовэйа в Команчерию их часто сопровождали французские торговцы, которые подгребали на своих каноэ к их деревням, чтобы затем продолжить уже сухопутным путём продвижение к ранчериям команчей. По мере укрепления связей, команчские лагеря в верхней долине Арканзаса начали приобретать значение торгового центра. В 1748 году испанские чиновники сильно обеспокоились, когда узнали, что 33 француза посетили команчей северо-восточнее Таоса с мулами «вдоволь нагруженными мушкетами». Вскоре широкий ассортимент товаров наводнил торговые ярмарки команчей. Испанские власти в Новой Мексике сильно тревожились из-за того, что французы везли на них ружья, пистолеты, порох, пули, сабли, грубое сукно всех цветов и оттенков, а в Луизиану возвращались со «шкурами, содранными с оленей и других животных, а также с лошадьми, мулами, осликами и несколькими индейскими пленниками, которых команчи держат как заложников, захваченных в других племенах, враждебных им». Испанские чиновники хорошо понимали торговые схемы, но они явно недооценивали объём невольничьего перемещения. В 1753 году губернатор Луизианы пришёл к выводу, что по колонии распространилось так много апачских рабов, что стало очень тяжело поддерживать старые торговые связи и союзнические отношения с апачами.53

Фактически в одночасье альянс между команчами и таовэйа изменил баланс сил в войне между теми же команчами и Новой Мексикой Вооружённые французскими мушкетами, железными топориками, и снабжённые металлическими наконечниками для своих луков и пик, команчи повернули вспять ход событий, которым испанцы наслаждались с начала 1747 года. Вместе с ютами с середины 1740-х они непрерывно атаковали испанские города Пекос и Калистео и их окрестности, доставая несколько ослабленными ударами отдалённые деревни. Согласно одному сообщению, между 1744 и 1749 годами команчи убили 150 жителей Пекоса. Севернее, в округе Чама, кошмар совместного рейдерства команчей и ютов, часто осуществляемый в ночное время, вынудил поселенцев толпами покидать недавно основанные деревни Абикьюи, Охо-Кальенте и Квемадо. К 1748 году команчи являлись полными хозяевами положения, и губернатор Кодальос восстановил их торговые привилегии в Таосе. На следующий год его сменил Томас Велес де Качупин, кто сделал команчей внешнеполитическим приоритетом для Новой Мексики. Он укреплял Пекос и Калистео башнями, воротами и траншеями, но одновременно искал пути для заключения мира с команчами и их союзниками ютами.54

Эти подвижки в испанской политике явились не только реакцией на военные действия команчей, но и в равной степени были ответом на их активную дипломатию, которая изменила стратегические притяжения в испанском пограничье не в пользу самих испанцев. Союз команчей с таовэйа поместил Новую Мексику в опасную геополитическую позицию, когда для французских торговцев открылся доступ на южные равнины, и в понимании испанцев расширял возможности для проникновения французского империализма. В конце 1740-х и в начале 1750-х годов испанские чиновники нервно отслеживали французскую деятельность на равнинах и, особенно, среди команчей, которых Качупин описал, как «могучее племя, которое господствует над остальными». Далее он продолжал: «Французы собирают практические знания о земле, прилегающей к нашим поселениям, где свободно перемещаются с разрешения команчей». Губернатор с досадой осуждал коммерческие действия французов, чьи рынки домашнего скота в Луизиане стимулировали налёты команчей за лошадьми в Новой Мексике: «Торговля, которую французы осуществляют с команчами через посредничество хумано (вичита) обернётся самым сильным вредом для этой провинции. Несмотря на то, что народ команчи продолжает торговать с нами, приходя в пуэбло Таос, всегда, когда предоставляется случай украсть лошадей или атаковать пуэбло Пекос и Калистео, они не упускают его».55

Ситуация для Качупина сложилась очень унизительная, но его руки были связаны динамикой утончённой решающей партии: он не мог наказывать команчей запретом приходить им на ярмарки в Таос, так как рисковал потерять страну команчей, следовательно, полностью отдать южные равнины под французское влияние. Качупин, причитая о «порочной природе» ярмарок в Таосе, подчёркивал, что в течение его срока пребывания в должности необходимо сохранять «дружбу и торговлю с племенем команчи и отчуждать их как можно сильней от французов, потому что это племя является единственным, способным помешать французскому доступу к этой местности и последующему краху Новой Мексику». Губернатор выказывал особое беспокойство насчёт торговой оружейной цепи, которая начиналась в Луизиане и проходила через таовэйа к команчам: «Такая торговля имеет потенциал, способный нанести нам большой ущерб, особенно с учётом того, что эта провинция сильно ограничена в вооружениях и его жители очень бедны для того, чтобы самим себя обеспечивать, и их так мало, что они не смогут выдержать бремя непрерывных военных действий». Наконец, Качупин не был расположен использовать войска против команчей из-за того, что Новая Мексика нуждалась в торговле с ними для поддержания своего экономического благосостояния. Он утверждал, что «с развязыванием войны будет утеряна очень выгодная отрасль торговли, и французский Новый Орлеан захватит её целиком».56