Завоевание, ч. 4

Вместо силового воздействия на команчей, Качупин попытался приобрести их лояльность предложением большего ассортимента товаров и лучших условий обмена на ярмарке в Таосе. Это его решение, скрепленное отчаянием, ввергло Таос в бурные события. Преподобный Андрес Варо сообщал в 1751 году: «Когда индейское торговое посольство достигает этих управляющих и алькальдов, то всё благоразумие их покидает. Движимые взрывоопасной смесью жадности и страха, губернатор и его высокопоставленные чиновники накапливают как можно больше лошадей и всевозможных скобяных изделий для обмена с команчами. В общем, здесь собирается всё сущее для торговли и обмена с этими варварами на бизоньи шкуры, и что особенно печально, для обмена на индейских рабов – мужчин и женщин, маленьких и взрослых, большое множество обоих полов – поскольку они и есть золото и серебро, и богатые россыпи сокровищ для губернаторов, которые обжираются, первыми хватая огромные куски с этого стола, а остальные потом доедают лишь крошки».57

Также Варо шокировало поведение на ярмарках самих команчей. Он писал далее: «Прежде чем уступить женских пленников, они (команчи) лишают их девственности и развращают на виду бесчисленного собрания варваров и католиков, а потом говорят своим покупателям с языческой наглостью, что теперь ты можешь взять её, теперь она хорошая». Шокированный священник приписывал такие действия характерной для команчей особенности: «распущенности, похоти и животному бесстыдству». Но вполне возможно, что прилюдные изнасилования служили для привлечения интереса к рынку рабов. По общему мнению, серийные изнасилования являлись наглядным подтверждением того ужаса, которому могут подвергнуться пленницы, если испанцы вдруг раздумают их выкупать. Иначе говоря, подобная жестокость предназначалась для узаконивания невольничьих рынков по испанскому образцу. И в самом деле, в 1751 году испанский военный инспектор называл выкуп по новомексикански «похвальной работой по освобождению маленьких индейских рабов. «Благодаря такому обмену», - рассуждал он, - «эти детские пленники могут быть обучены и введены в лоно церкви, а если обмен остановить, то команчи станут их просто убивать».58

В конце 1751 года, после двухлетнего пребывания на посту губернатора, Качупин отчаянно нуждался в переломе в отношениях с команчами, чьи подвижные игры – рейдерство, торговая политика, отличительностью которой были грубые приёмы ведения торговли – просто деморализовали новомексиканцев всех сословий, начиная от священников и чиновников до обычных поселенцев и индейцев пуэбло. Но как бы Новая Мексика не нуждалась в мире, испанские чиновники не привыкли вести переговоры с туземцами с позиции слабой стороны. И вот, в ноябре нежданный поворот в военных делах убрал все политические барьеры на пути к миру. После очередной команчской атаки на Пекос, на этот раз в лице отряда численностью в 300 воинов, Качупин бросился за налётчиками во главе 92 солдат, милиционеров и индейских союзников, а также с генисаро в качестве проводников. Войска нагнали команчей в закрытом каньоне в Льяно-Эстакадо. Бой происходил на короткой дистанции, а испанцы в этом разбирались лучше и поэтому чувствовали себя комфортно, в отличие от команчей. Через несколько часов стрельбы, уже ближе к вечеру, у команчей закончились стрелы и порох. Тогда испанцы подожгли заросли и начали залп за залпом выпускать из своих мушкетов в освящённых огнём команчей, сея среди них смерть и уничтожение. Сто двенадцать команчей были убиты и тридцать три сдались в плен. Качупин написал, что «уцелевшие плакали от огорчения и боли, и с великим благоговением преподнесли мне деревянный крест, приложив его сначала к своим губам, а потом к моим». Такая грандиозная победа позволяла губернатору вести переговоры с команчами на равных, и он не тратил времени даром. Он оставил четырёх пленных женщин в заложниках, а остальных отпустил, послав вместе с ними подарки в виде табака, а также предложение поговорить о мире. Он обещал им свободную торговлю в Таосе, но в обмен просил, чтобы они вернули всех пленников, захваченных в Абикьюи в 1747 году.59

В первой половине 18 века испанские чиновники мало заостряли своё внимание на изучение народа, который разрушил их колониальные амбиции на Юго-западе, и в тех нескольких случаях, когда они что-либо записывали о команчах, неизменно изображали их, как варваров с огромной тягой к насилию и минимальной к соблюдению общественного порядка. Но теперь, на первых официальных мирных переговорах с ними, начал прорисовываться другой образ команчей. Хотя мнение о команчах как о дикарях и варварах никуда не делось, испанцы отмечали их разумную политическую организацию, отличительной особенностью которой была иерархичность, обусловленная определёнными процедурами, акцентированными на широкое обсуждение принимаемых решений и эффективное функционирование систем связи. В декабре 1751 года, когда уцелевшие люди после катастрофического поражения распространили среди команчей мирные предложения Качупина, вожди различных ранчерий обменялись курьерами и, наконец, собрались на большой совет. Этот совет, вероятно, под председательством вождя по имени Нимириканте (Людоед), проходил тяжело. Вожди многих ранчерий горячо обсуждали предложение о мире Качупина, стараясь достичь консенсуса. Особые споры возникли насчёт пяти испанских пленников – трех женщин и двух мальчиков – главное условие Качупина по заключению мира. Брат Нимириканте отказывался отдать одну пленницу, и тогда вождь вмешался, приказав брату покинуть совет, или он будет наказан. В итоге совет достиг согласия и постановил заключить мир ради выгодной торговли на ярмарках Таоса. Вождь Эль Осо (Медведь), описанный, как «маленький король их всех», заявил, что он «приведёт своих людей в Таос только в том случае, если испанцы не откажут им в предметах, которые могут доставить им удовольствие». Совет разослал сообщения во все ранчерии, оповещая их жителей, что "отныне они становятся друзьями испанцев и не нанесут им никакого вреда в виде воровства лошадей или совершения любых других военных действий, и что те, кто имеет пленных испанских женщин, возвратят их".61

Примечание.

Juan Joseph Lobato to Cachupin, Aug. 28, 1752, and Cachupin to Revillagigedo I, Sep. 29, 1752,. Доклад Лобато был основан на показаниях пленной индианки, жившей среди команчей во время переговоров и позже проданной ютами в Новой Мексике. Ее показания были переведены на испанский язык индейским слугой, чья "искренность" позволила Лобато "понять основные факты".

Весной 1752 года несколько делегаций команчей встречались с губернатором Качупином в Таосе и Санта-Фе, налаживая в ходе дела и личные связи, которые в итоге были скреплены печатью, тем самым, символизируя добрые отношения между двумя обществами. Качупин каждую такую делегацию загрузил дарами перед их отъездом домой, и это была обязательная процедура в отношениях с этим народом. Также он отпустил четырёх команчских заложниц, захваченных в ноябре прошлого года. По мере своего развития, мирный процесс не раз подвергался опасности из-за продолжавшихся команчских рейдов. Делегация от Эль Осо принесла извинения за эти атаки, объяснив их тем, что «некоторые команчи оказались вероломными, и хотя вожди предупреждали их, советуя так не делать, этого оказалось недостаточно для того, чтобы предотвращать подобные преступления». Благодаря таким личным контактам, обмену подарками и пленниками, а также заверениям в дружбе, команчи и испанцы постепенно налаживали мирные отношения, которые в итоге завершили более чем десятилетнее беспросветное насилие.62 Окончательное мирное соглашение – первое между европейцами и команчами – оказалось очень благосклонным к последним. В обмен на личные обязательства своих вождей в предотвращении рейдерства со стороны своих последователей, команчи получили несколько очень важных уступок. Качупин предоставил им неограниченный доступ на ярмарки в Пекосе и восстановил их право на участие в том же в Таосе, то есть – это были привилегии, которые задушили на корню попытки новомексиканских охотников за рабами монополизировать работорговлю. Кроме того, Качупин издал подробный дипломатический протокол, угождавший команчской чувствительности. Согласно новому кодексу правил, губернатор Новой Мексики отныне, по сути, должен был выступать посредником в деле поддержания мира, устраивая для этого торжественные мероприятия; также он должен был защищать команчей от жадности и грубой тактики предприимчивых колонистов. В более широком смысле, договор признавал команчей в качестве независимой нации – уступка, в которой испанцы отказали множеству мелких туземных обществ – тем самым, создавая прецедент, которому позже так же вынужденно следовали Мексика, Республика Техас и Соединенные Штаты Америки. Качупин понимал, что мир с команчами не будет похож на обычное статическое сосуществование двух сторон однажды договорившихся, что он очень шаткий и его необходимо постоянно подтверждать словами и делами. В силу вышеуказанного, он пишет инструкцию для будущих губернаторов Новой Мексики, в которой советует лично посещать торговые ярмарки, чтобы «садиться с вождями команчей, распоряжаться табаком для них и использовать различные выражения дружбы и доверительности, а также осторожно и прозорливо предугадывать их желания». Он даже давал рекомендации по внешнему виду и жестам. Своему преемнику он говорил на этот счёт: «Внешность, мимика и разные мелкие детали значительно влияют на мнение команчей, которое они должны о вас сформировать. Вы должны привнести самого себя с умением и выразительными словами, сохраняя при этом ваше выражение лица серьёзным и невозмутимым, чтобы они это положительно отметили, следовательно, продолжили соблюдать преданную дружбу». Наконец, Качупин указал, как испанские чиновники должны прислуживать торговым партиям команчей: «Солдаты должны присматривать за табунами команчей во время ярмарок и губернаторы должны лично выносить решения по любым разногласиям». Не обходя вниманием любые детали, он указал поселенцам, имевшим любой домашний скот, не торговать за пределами города во время проведения ярмарок, чтобы не вызвать этим гнев команчей. Не владея полным пониманием предмета (всего лишь предположениями), Качупин начал перестраивать испанские торговые методы с целью их соответствия команчским понятиям, согласно которым, материальная собственность должна иметь свободное хождение в кругу друзей и родственников. В культуре команчей нежелание делиться означало больше, чем просто скупость, - это было равносильно объявлению вражды.63

Кроме того, в результате мирных переговоров, Качупин распространил команчские правила и на Великие Равнины на восток от Новой Мексики, а также значительно урезал испанскую помощь апачам. Он убедил карлана, гуарталехо и палома переместить свои деревни с открытых равнин в окрестности Пекоса, таким образом, очистив север Льяно-Эстакадо для команчей. Вытесненные из бизоньих мест обитания в горные цепи Сангре-де-Кристо и Мескалеро, карлана, гуарталехо и палома в дальнейшем редко удавалось заняться охотой на травяных равнинах. У них образовались настолько тесные связи с Пекосом, что когда они отправлялись на охоту или в краткосрочные набеги, то оставляли своих женщин и детей в этом городе. Когда Бернардо де Миера Пачеко, солдат и картограф, кто несколько раз посещал Команчерию, подготовил в 1758 году карту королевства Новая Мексика, он указал бизоньи равнины к востоку от реки Пекос, как «Тьерра-де-Куманчес», а все апачские ранчерии расположил к западу от этой же реки. Апачи, не пожелав остаться в Новой Мексике, мигрировали на юг и восток, где присоединились к своим родственникам липан на техасских равнинах. Теперь, когда апачи сосредоточились в окрестностях города Пекос или отступили на юг, команчи контролировали все западные равнины от долины реки Арканзас до Ред-Ривер.64

Одновременно с заключением мира в Новой Мексике и окончательным вытеснением апачей с севера Льяно-Эстакадо, команчи добились впечатляющих дипломатических и военных побед на своих северных и восточных границах. К 1750 году их разрешившаяся напряжённость в отношениях с таовэйа повлекла за собой заключение союза с пауни, как со скиди, так и с чауи. Эти новые дружественные связи позволили команчам высвободить дополнительные силы для борьбы с осейджами на востоке. Союз команчей, таовэйя и пауни занял отчётливо выраженную антиосейджскую позицию. Эти три народа ощущали опасность со стороны осейджей, и поэтому объединили свои силы против этого племени, чьи военные отряды перемещались в широком диапазоне от реки Миссури до реки Канейдиан. В 1751 году объединенные команчи, таовэйа и пауни огромным военным отрядом атаковали своего общего врага, убив при этом двадцать два вождя и нанеся сокрушительный удар по осейджам как племени в целом.65

Примечание.

Практически ничего неизвестно об отношениях команчей со скиди-пауни, за исключением того, что их союз часто заключался для ведения совместных военных действий.

Объединение военных сил благоприятней воздействовало на пауни и команчей, чем на таовэйа, чьи изолированные деревни в среднем течении Арканзаса несли основную тяжесть атак осейджей. Сопротивление таовэйа окончательно рухнуло в 1757 году, и они отступили примерно на двести миль южнее, оказавшись в итоге западнее Кросс-Тимберс – полосе чахлых дубов, протянувшейся с севера на юг между Ред-Ривер и рекой Бразос – где они построили свои новые деревни. Готовясь отражать будущие налёты осейджей, таовэйа ставили свои травяные дома близко друг к другу и окружали свои деревни глубокими рвами, а также плотным, в двенадцать футов в высоту деревянным частоколом, и земляными насыпями. Тем временем, команчи успешно сохраняли в целостности вновь завоёванную территорию. Осейджам не удалось даже зацепиться за богатые бизоном низкотравные равнины, и граница между ними и команчами пересекала посередине реки Арканзас, Симаррон и Канейдиан. Прилегающие земли стали нейтральной территорией, в которую обе группы вступали с неохотой, рискуя жизнями. Сотворённая обоюдными страхами, эта нейтральная территория ещё сохранялась в 19 веке, и когда офицеры армии США осматривали южные равнины в 1830-х годах, они отметили её наличие.66
Заключение мирного договора 1752 года между команчами и Новой Мексикой имело различные последствия. С одной стороны это привело к умиротворению в команчи-испанских отношениях и помогло завершить длительные команчи-апачские войны, но с другой, рухнул прочный союз команчей и ютов. В начале 1750-х годов, юта-команчский альянс лежал в руинах, исчерпав свой ресурс обоюдной выгоды в этом быстро меняющемся мире. В этот период времени произошли некоторые вещи: отставка Качупина, разразилась франко-индейская война, было отказано в выкупе маленького пленного мальчика, и возникший конфликт между команчами и ютами перерос в бурно развивающиеся военные действия, которые в итоге поглотили всё пограничье. Имеющиеся источники лишь отрывочно описывают ухудшение отношений между бывшими союзниками. Первые признаки этого возникли в 1749 году, когда группа ютов попросила у испанцев в Санта-Фе военной поддержки против команчей. И когда, двумя годами позже, команчи открывали в Новой Мексике мирные переговоры, то делали они это без ютов, которые начали проведение своих переговоров с Качупином, в итоге в 1752 году достигнув отдельного согласия. Испанские источники говорят, что в конце этого же года между команчами и ютами произошло несколько сражений.67

То, что полувековой союз команчей и ютов распался одновременно с окончанием команчи-апачской войны и команчи-испанской войны, не было совпадением. Военные действия, по-видимому, были своего рода клеем, сцеплявшим этот союз, и их окончание вынесло скрытую напряжённость между этими двумя народами на поверхность. Главным предметом раздора стал доступ к рынкам в Новой Мексике, которые страдали от дефицита товаров, - бедствие, усугубляемое самими команчами и ютами. Несмотря на постоянные субсидии из города Мехико, Новая Мексика всё больше нищала в течение своей затяжной войны с команчами и ютами, и в конце 1740-х годов колония столкнулась с проблемой производства достаточного объёма товаров для всех своих туземных клиентов. В окрестностях мест проведения торговых ярмарок начали происходить столкновения между команчами и ютами, и Качупин указал своему преемнику тщательно координировать их визиты, чтобы избежать сильных конфронтации между ними.68

Примечание.

Значение общего врага для стабильности союза команчей и ютов иллюстрируется тем фактом, что коалиция пережила краткий разрыв в середине 1730-х годов, когда войны против апачей были временно прекращены.

Но интересы команчей и ютов не просто столкнулись, они стали разными. В отличие от команчей, юты так и не восприняли полностью равнинную культуру, хотя одна их группа – муаче – прилагала для этого серьёзные усилия. В то время как команчи резко рвали свои связи с Скалистыми Горами, юты продолжали сезонно мигрировать между горами и равнинами. Они присоединялись к команчам в рейдерстве на востоке Новой Мексики в тёплое время года, но холодные сезоны проводили под сенью Скалистых Гор. Разделение усугубилось ещё больше в конце 1740-х и в начале 1750-х годов, когда команчи приступили к выстраиванию союзнической сети, ориентированной на равнины, - независимое маневрирование, окончательно вырвавшее их из союза с ютами, которые оказались вне политических соглашений с таовэйа, пауни и французами. Союзническая схема команчей выключила ютов из происходящих на равнинах торговых и дипломатических процессов, тем самым, противопоставив друг другу внешнюю политику этих двух групп. Команчи стали ключевыми игроками в имперской драме, которая разворачивалась на оспариваемых пограничных землях между Рио-Гранде и долиной Миссисипи, и это их всё больше отдаляло, как географически, так и политически, от ориентированных на локальное проживание ютов.69

Конфликт между команчами и ютами начался как столкновение между двумя бывшими союзниками, но это переросло во всеобщую пограничную войну, так как юты, в своё время обучавшие команчей верховой езде, теперь не в силах были что-либо противопоставить команчской кавалерии, и они обратились за поддержкой и защитой к испанцам. Губернатору Качупину удавалось как-то балансировать между двумя группами, не выделяя при этом кого-то из них, и с его отставкой в 1754 году хрупкий мир обрушился. Новому губернатору, по имени Франциско Марин дель Валье, не хватало понимания многополярной межкультурной дипломатии своего предшественника, и налаженные Качупином крайне важные связи личного характера с вождями команчей начали расшатываться. Позже команчи сокрушались по поводу того, что они «пришли с сердцами, наполненными благожелательностью для утверждения мира, но губернатор никак не хотел слушать, что они говорят ему». Кроме того, Валье ограничил торговлю с индейцами специальным указом, запретив продажу им огнестрельного оружия, ножей и других видов оружия. Обеспокоенный насчёт растущего команчского лошадиного богатства, которое подпитывалось их торговлей оружием с французской Луизианой, он запрещает продажу конематок, жеребцов и осликов, а также устанавливает фиксированную цену в пятнадцать шкур за хорошего мерина.70 Вскоре команчи возобновили рейдерство, грабя Пекос, Калистео и пограничные с ними деревни на предмет лошадей и пленников. В ответ испанцы сформировали свободную анти-команчскую коалицию с ютами и беженцами апачами, проживающими на границе Новой Мексики. В то же самое время испанцы держали для команчей рынки открытыми, опасаясь, что полное их отчуждение приведёт к усилению налётов. Таким образом, пограничная война, постепенно набиравшая обороты в тени расползавшейся Семилетней Войны, представляла собой запутанный многосторонний конфликт, в котором различия между врагами и союзниками зачастую были размыты, и в которой террор был главным видом деятельности. Несмотря на эскалацию команчского рейдерства, Таос продолжал радушно принимать их торговцев согласно официальному испанскому одобрению. Отец Педро Тамарон Ромераль описывал, как команчские торговые караваны каждый год приезжали на ярмарку в Таос, и как туда же прибывал губернатор Новой Мексики и «люди со всего королевства». Тамарон негодовал из-за того, что команчи расплачиваются с жителями Таоса за приобретаемые у них маис и металлические инструменты лошадьми и другими товарами, которые они забирают в других поселениях Новой Мексики. Когда он заметил одному знаменитому вождей команчей насчёт их рейдов, то тот с озлобленной бравадой заявил: «Не будьте слишком доверчивыми. Помните, что среди нас всегда найдутся воры, так же, как и среди вас. Вешайте любого из них, если поймаете». Как показали последующие события, их краснобайство было предумышленным и предназначалось для внесения неразберихи в умы испанских чиновников и сохранения для себя рынков в Таосе.71

Летняя ярмарка в Таосе 1760 года была ещё более неуправляемой, чем обычно, так как на этот раз оживлённый обмен происходил на фоне исполнения команчами ритуального танца с 24 свежими скальпами таосенос (жители долины Таос). Когда команчи собрались уезжать, то в качестве проверки искренности заявлений команчей в отношении того, что налётчиков-воров можно убивать по желанию, им показали скальпы, содранные с команчей. Команчи мирно покинули пуэбло, но возвратились с огромным военным отрядом. В замечательном показе единства и блестящей организации, три тысячи команчских воинов атаковали Таос с явным намерением «зачистить пуэбло». Не сумев преодолеть толстые стены пуэбло, команчи спустили неудержимое рейдерское веселье на долину Таос. Они сожгли двенадцать ранчо возле испанского поселения Ранчо-де-Таос и разграбили изолированную цитадель – укрепленную асьенду Пабло Франциско Вильялпандо – убив семнадцать человек и захватив в плен пятьдесят шесть женщин и детей. Регион так никогда и не восстановился. Один наблюдатель, через шестнадцать лет посетивший долину Таос, отметил «множество опустошённых, когда-то очень привлекательных ранчо».72

Следующий, 1761 год, принёс ещё больше насилия и хаоса. В декабре этого же года посольство команчей в количестве 58 типи прибыло в Таос, чтобы обменять некоторых пленников, которых они захватили в течение года. Возглавляемые вождём Онакамой, десять капитанов команчей вступили в пуэбло, чтобы встретиться с временным управляющим Мануэлем дель Портильо Уррисола. Переговоры закончились, когда один из пленников – девятилетний мальчик – отказался покинуть своих захватчиков. Портильо попытался задержать его и капитанов команчей. Разбросав охрану, команчи вырвались на свободу и забаррикадировались в конюшне Таоса. Тогда Портильо приказал войскам выступить за пределы пуэбло и, «призывая Королеву Ангелов, спустил солдат на ничего не подозревающий лагерь». С войсками Портильо находилась группа ютов, поклявшихся «сражаться рядом с испанцами до смерти».73

Результатом этого стала одна из наихудших военных катастроф в истории команчей. Ошеломлённые залпами из пушки и мушкетов, воины бежали с поля боя, бросив большинство своих женщин и детей в лагере. Портильо начал преследование, но воины ютов вернулись и разорили полностью лагерь команчей, забрав больше одной тысячи лошадей и мулов, а также более трёхсот женщин и детей разного возраста. Тем временем, солдаты Портильо продолжали погоню до тех пор, пока не достигли места, которое невозможно было преодолеть. «Здесь», - сообщал он, - «мы продолжили их убивать. Всё вокруг было покрыто их телами, так как ни один из них не пожелал сдаться живым». Он отчитался о 400 убитых команчах.

Возвратившись в Таос, он приказал поджечь конюшню с укрывшимися там вождями. Вскоре выбежали два капитана: один был убит на месте, а второй убежал, израненный и истекающий кровью.74

Примечание (А.К.).

С учетом того, что на типи приходилось 5-7 человек, можно предполагать, что в 58 типи насчитывалось всего около 400 человек, и среди них около 60-70 воинов. Следовательно, учитывая, что триста женщин и детей были захвачены в плен, не могло быть такого количества убитых.

Пленник юта, находившийся на тот момент среди команчей, сумел бежать и позже описал последствия этой битвы, которые он понаблюдал в Команчерии. Охваченные ужасом и горем, оставшиеся в живых команчи, насчитывавшие всего тридцать шесть человек, подожгли все свои вещи, убили всех своих лошадей, надрезали свои уши и бросились бежать. Страдания их захватили полностью, но особенно мучительными они были для тех мужчин, чьи жёны, дети и родственники находились среди мёртвых или захваченных. Согласно принятым общественным правилам, воин команчей, чья честь зависела от его способности защищать и расширять собственную сеть родства, лишившись однажды жены и детей от рук врага, становился источником невыносимого позора, что вело к неуважению к нему как к мужчине. Такая потеря ставила на нём клеймо, которое можно было стереть лишь возвратом своих родственников при помощи обмена на них женщин и детей похитителей, или символическим покрытием своих мёртвых телами убитых врагов. Другими словами, огромное горе и убыток требовали огромного возмездия.75

Качупин был избран на второй губернаторский срок, и в январе 1762 года ему пришлось возвратиться в этот пограничный хаос. Шокированный тем, что мир, который он так тщательно выстраивал, теперь был мёртв, и обеспокоенный слухами о том, что команчи готовятся к полномасштабной войне против колонии, он немедленно освобождает шесть команчских женщин и отправляет их, «как мирных послов в их страну». Подробный отчёт Качупина включал, кроме всего прочего, заявления команчей, которые дают представления об их трёхмерном видении сложного переговорного процесса. Когда бывшие пленницы прибыли в Команчерию с мирными посланиями, они обнаружили своих соплеменников на совете «обсуждающем надёжные средства ведения войны против испанцев». Однако, получив известие о возвращении Качупина на губернаторство в Новой Мексике, совет, не мешкая, принял новую повестку дня. Вожди и старейшины «решили послать девять младших вождей, двое из которых получили право высказываться от всего их правительства на встрече с губернатором». В сопровождении шестидесяти воинов, эмиссары через несколько недель прибыли в Таос, откуда они были сопровождены в Санта-Фе. По пути, исполняя приказ Качупина, испанские чиновники осыпали команчей подарками, чтобы «они прониклись нашей добротой и преданностью». Эмиссары подъехали к губернаторскому дворцу, перевозя возвышающийся над их толпой крест. Все они имели на своих шеях маленькие крестики и были вооружены французскими винтовками, тем самым, выставляли напоказ свою военную мощь и весомость своего внешнеполитического влияния. Что особенно важно, Качупин узнал в нескольких из девяти вождей своих знакомых ещё по предыдущему сроку, а это означало, что политическая система команчей базировалась на имеющих законный статус лидерских позициях.76

Команчи открыли переговоры высказыванием обид, в списке которых была ничем неспровоцированная атака бывшего губернатора Портильо в Таосе в 1761 году, а также торговые ограничения для команчей в Новой Мексике. Ответ Качупина представлял собой комбинацию раскаяния, примирения и запатентованного испанцами права на отеческое попечение. Он заявил, что последние военные действия нарушили, но не аннулировали узы дружбы, закреплённые законом в 1752 году. Он сожалел о том, что обе стороны «действовали в безрассудной манере, развязав войну между собой, хотя должны быть наилучшими друзьями». Затем он выложил условия своего мирного предложения. Он обещал вернуть команчам их прежние торговые привилегии, а также попросил, чтобы они часто посещали Новую Мексику «без боязни и отсутствия доверия». Кроме того, он напомнил, что обе стороны должны возвратить всех пленников, таким образом, умело устраняя фундаментальную причину пограничного насилия и страдания, возникавшую из-за захвата в неволю родственников и близких. С нескрываемым удовлетворением команчи пообещали уведомить об этих условиях «всех вождей и главных мужчин племени», и Качупин раздал подарки, чтобы «они могли покурить и обсудить свои решения в отношении моих целей».77

Команчский ответ пришёл через несколько месяцев, когда другие послы – четыре вождя, семь воинов и десять женщин и детей – прибыли в Санта-Фе. «Присланные двумя высшими вождями их страны», эмиссары сообщили Качупину, что во все ранчерии их племени было разослано распоряжение созывать советы и поспешить с возвращением всех пленных испанцев – взрослых и детей. Затем каждый из четырёх вождей попросил Качупина вернуть пленника - «кто-то родственника, а кто-то свою женщину, которых они могли обнаружить», - чтобы у них было доказательство его уважения к их народу. Качупин приказал представить вождям тридцать одну женщину и ребёнка, из которых каждый из них должен был «выбрать близкого своего родственника». Эти действия скрепили мирные намерения, превращая разрушительный потенциал насилия, вложенный в институт рабовладения, в перекрёстный культурный мост. После того, как вожди воссоединились со своими любимыми, восстановив, тем самым, разрушенные родственные связи, основная причина конфликта была устранена. «В результате этого действия», - ликовал позже губернатор, - «вожди выказали бесспорное удовлетворение и удовольствие, и все обнимали меня за шею и многократно меня благодарили. Они сказали, что их племя теперь не имеет причины бояться и следовать любому другому велению, кроме соблюдения реального мира и прочного союза с испанцами».78 Такие процессы, дублируемые по образцу переговоров десятилетней давности, сейчас являлись более чем мирными переговорами. Это была попытка найти политическую и культурную середину между двумя народами. Когда Качупин подробно описывал обычаи команчей и их политические методы, то он не просто утолял жажду испанской бюрократии к деталям, а писал руководство по межкультурному взаимодействию. И когда он задабривал команчей подарками, он не просто пытался выказать добрую волю, а пытался убедить команчей, что реальный мир не будет иметь места без подарков, которые превращают врагов в друзей, а чужаков в воображаемых родственников. Опережая глубокий сдвиг в испано-индейской политике, который изменил конфигурацию испанского северного пограничья в 1780-х годах, Качупин понял, что мир с индейскими племенами зависит от подарков и личных связей, а не от намерений и обязательств со стороны властей. Кроме того, требовалась замена мечты о культурном превосходстве на реальное культурное сотрудничество и обмен.79
Но испанцы не были одиноки в уступках противной стороне. Столь же стремящиеся к миру команчи, были готовы на глубокое обоюдное примирение. Они не настаивали на конструкции союза, в основе которого лежали бы похожие друг на друга льстивые обороты речи, а принимали, по крайней мере внешне это выглядело так, патриархальное мнение Качупина, что они должны «уступить покорению и вассальной зависимости от Капитана Мира – Короля Испании». Это была надуманная установка, которая не принимала во внимание реальное соотношение сил, но этот вымысел был принят обеими сторонами, и тому были свои причины. Для Качупина такая формулировка являлась политической необходимостью, единственным приемлемым методом, которым он смог бы оправдаться перед своим начальством в городах Мехико и Мадрид за союз с дикарями-язычниками. Команчи тоже рассматривали союз через собственную культурную призму. Они ожидали, что облечённые властными полномочиями лица станут щедрыми опекунами, а не автократическими правителями, и вполне возможно они ожидали, что сам король Испании будет им благоволить, предоставляя подарки, защищая торговые привилегии, и ограждая от зверств, подобных атаке на них со стороны губернатора Портильо в 1761 году. Кажется, команчи отнеслись с пониманием, даже если и не совсем мирились с тем, что Новая Мексика вовсе не является скоплением автономных обществ, с которыми они могут поддерживать разрозненные, порой противоречащие отношения. В течение нескольких лет после заключения соглашения, они отказывались от своей долговременной смешанной рейдерской, захватнической и торговой политики в Новой Мексике и поддерживали там повсеместный мир.80

Примечание.

Следует подчеркнуть, что переговоры 1762 года вместе с мирными переговорами десятилетием ранее стали лишь началом развития событий, которые в итоге могли привести к полномасштабному компромиссу. Как показал Ричард Уайт, создание промежуточной точки было трудным и деликатным процессом, который занял поколения, но так никогда и не был завершен.

Кроме гармоничного единства в умиротворении границы Новой Мексики с Команчерией, 1762 год запечатлел конечный результат десятилетней войны команчей с ютами. Теперь, когда испанцы и команчи объединились, юты больше не могли полагаться на испанскую поддержку в борьбе за сохранение своего устойчивого положения в горно-равнинной переходной зоне. Муаче – наиболее ориентированная на равнины группа ютов – отступила на запад и перенесла свои торговые операции из Таоса в Абикьюи и Охо-Кальенте – оба место были вновь заселены в 1750-х годах. Абикьюи и Охо-Кальенте были отделены о Таоса реками Чама и Рио-Гранде, и это означало, что муаче теперь находятся вне пределов зоны команчских интересов. Муаче отступили глубоко в горные парки и присоединились там к другим группам ютов, оставив все восточные пограничные земли Новой Мексики для команчей – своих прежних союзников и родственников, переросших их союз.81

Примечание.

К 1770-м годам юты являлись полноценным горным народом, который основывал свою экономику на охоте на мелкую дичь, сборе диких растений и набегах за пленными в Большом Бассейне. Они всё ещё время от времени отправлялись охотиться на равнины на бизонов, но теперь эти экспедиции имели больше ритуальный характер, чем экономическое значение.

Вопреки испанским надеждам, договор 1762 года не остановил экспансию команчей. В этот же год они укрепили своё господство на лугах восточной Новой Мексики в гармоничном сочетании со следующим – третьим по счёту – отличительным этапом своей экспансии. В начале 1750-х годов, посреди военных конфликтов предшествующей экспансионистской фазы, в ту пору свирепствовавшей на Льяно-Эстакадо, несколько групп котсотека двинулись на юг, пересекая обширное плоское пространство плато Эдвардса в направлении к Бэлконес-Эскарпмент, где высокие равнины переходят в низменности Техаса. Это был один из самых значительных взрывов территориальных завоеваний в истории североамериканского континента.

В менее чем за десятилетие, все техасские равнины – бескрайняя волнообразная страна холмов и равнин, протянувшаяся от реки Пекос на западе до Кросс-Тимберс на востоке, и от Ред-Ривер на севере до Бэлконес-Эскарпмент на юге – попали под власть команчей. Этот экспансионистский взрыв превратил команчей в сверхдержаву. Утверждение Команчерии на территории площадью почти в четверть миллиона квадратных миль отодвинуло в тень европейские имперские замыслы в центральной части континента. Команчское завоевание техасских равнин стимулировалось несколькими факторами. Частично это явилось повторением уже знакомой динамики. Необходимость в расширении своей экономики, основанной на лошадях и бизонах, выталкивала команчей на рубеже 17 и 18 веков на травяные угодья, а теперь, спустя полвека, эта же необходимость выталкивала их на равнины Техаса. В 1750-х команчи полностью завершили свой переход на конную охоту и кочевой образ жизни, и в процессе этого радикально упростили свою экономическую организацию. Конная охота стало основой их экономики, отодвинув на задний план другие методы добывания средств существования. Собирательство сократилось до очень низких показателей, потребление рыбы вошло в табу, а птицу теперь ели только в том случае, если возникали серьёзные проблемы с добычей бизонов и других животных равнин. Но сейчас всё стало зависеть от одного компонента – их умения сохранять и приращивать свои табуны лошадей, следовательно, возникла необходимость продвижения на юг. Испанский Техас был усеян лошадьми, а его разбросанные по огромной территории, часто недоукомплектованные людьми миссии, пресидии и ранчо представляли собой лёгкую добычу для конной внезапной атаки. Ещё большим стимулом являлись бесчисленные дикие лошади, бродившие в холмистой стране несколько севернее техасской границы – возможно, более миллиона голов, готовых к захвату и приручению.82

Также вторжение могло быть мотивировано геополитическими изменениями. В конце 1740-х годов возникла новая анти-команчская коалиция между испанским Техасом и липан-апачами. С 1710-х годов, со времени основания Сан-Антонио и Лос-Адаес – первых испанских поселений в Техасе – испанцы сражались с липанами, которые совершали набеги в Техасе с целью приобретения европейских товаров, которые они больше не могли приобретать на рынках Новой Мексики. Это была обоюдная рейдовая война, охарактеризованная воровством липан домашнего испанского скота, ответными мерами испанцев и взаимным захватом пленников. Но в 1749 году, после нескольких неудач, стороны, наконец, заключили мир в Сан-Антонио. Это согласие сопровождалось трёхдневной церемонией, во время которой прошло ритуальное захоронение оружия, живой лошади и собственно войны. Такое единодушие было вызвано нарастающей угрозой со стороны команчей. Липаны, недавно принявшие множество беженцев хикарийя с севера, ставили своим условием мирного договора получение испанской поддержки и оружия, чтобы отбивать атаки команчей, которые начали вторгаться в их земли. Испанские власти, аналогичным образом потревоженные команчской экспансией, ухватились за возможность сотрудничества. Они считали, что вооружая липан, они смогут создать барьер между своей молодой колонией и экспансией команчей в южном направлении. Ну а команчи, чьи отряды охотников и разведчиков посещали равнины Техаса с начала 1740-х годов, вероятно, знали об этой новой для себя угрозе с самого начала.83

Устремление команчей на равнины Техаса, возможно, стало ответом на меняющуюся коммерческую географию. Произошедшее под давлением осейджей отступление их союзников таовэйа в 1750-х годах от реки Арканзас к Ред-Ривер, вынудило французских торговцев перенести свою деятельность в таком же порядке, и в 1716 году был построен важный для региона торговый пост: форт Сен-Жан-Батист на территории индейцев натчиточе (кэддо). Такое внезапное изменение коммерческого ландшафта, по-видимому, сильно повлияло на перемещение команчей в южном направлении, так как они к этому времени очень зависели от франко-таовэйа торговой оси – главного их источника в получении маиса, ружей и металлических товаров.84

Вторжение команчей на равнины Техаса проходило в дипломатическом и военном направлениях. Когда они прибыли в долину Ред-Ривер, то, в первую очередь, влились в союзническую сеть региона. Они восстановили свои торговые связи с таовэйа, что впоследствии привело их к знакомству с тонкава – сложившейся из нескольких племён группы кочевых охотников, чья территория находилась между реками Колорадо и Тринити. Кроме того, команчи наладили отношения с конфедерацией хайсинай – самого западного ответвления народа кэддо, жившего в больших посёлках между реками Куачита и Нечес, и проводившего на южных равнинах ежегодную охоту на бизонов. Новая коалиция, которую испанцы назвали «нортеньос», держалась на совместных политических интересах. Таовэйа, тонкавы и хайсинаи подобно команчам были обеспокоены заключением пакта между испанцами и липанами. Таовэйа и хайсинаи вступили в заранее проигрышную войну с липанами за бизоньи равнины, и теперь стремились заручиться поддержкой грозных команчей. Хотя испанцы и обвиняли позже французских агентов в подстрекании создания анти-испанской коалиции «нортеньос», всё же главной причиной образования альянса между команчами, таовэйа, тонкавами и хайсинаями стало объединение самих испанцев с липанами, исключающее участие в этом пакте других туземных групп.85

Таким образом, усиленные новыми союзниками и оружием, команчи в начале 1750-х годов приступили к систематическим нападениям на липан. Это было очень похоже на предшествующие команчи-апачские войны. Подобно своим северным родственникам, липаны постепенно, в небольших масштабах начали заниматься приречным земледелием, что уменьшило их способность в противостоянии действующим в широком диапазоне военных отрядов команчей. Привязка к посевам и серьёзные опустошения, нанесённые их табунам сильнейшей засухой в 1740-х годах, сделали липан беспомощными перед авангардом команчей. В 1755 году они пригласили команчей на мирные переговоры возле реки Гвадалупе. Две различных группы «вместе пели и соприкасались оружием», но этот мир не стал долговечным. Вскоре липаны обратились за поддержкой к испанцам, при этом они пообещали принять христианство и отказаться от своего кочевого образа жизни в пользу повсеместного принятия земледелия. Поступившее предложение привело в волнение колонистов, которые, после десяти лет бесполезных усилий миссионеров, получили возможность приступить к исполнению возложенной на них роли в империалистический испанской системе: преобразованию кочевников в новых христиан и создание буферной зоны из умиротворённых индейских фермеров для защиты от иностранного вторжения серебряных рудников на севере Мексики. Строительство нового комплекса миссия-пресидио началось весной 1757 года в долине реки Сан-Саба.86

Само предназначение миссии в Сан-Саба являлось одним из крупнейших стратегических просчётов, которые с самого начала преследовали все испанские предприятия в Северной Америке. Ошибочным стал сам выбор места для неё, хотя поначалу оно представлялось благоприятным. Долина Сан-Саба была обширна, с возможностями для орошения в нижней своей части, следовательно, была пригодна для земледелия. Также там имелись хорошие перспективы для развития добычи полезных ископаемых. Миссия в долине Сан-Саба, находящаяся в 135 милях от Сан-Антонио – главного техасского центра сосредоточения населения и политической жизни – могла стать передовым защитным техасским бастионом, расположенным глубоко во внутренних равнинах. Но большое расстояние от центра означало, что комплекс миссия-пресидио становится изолированным форпостом на самом краю территории команчей, и это делало его беззащитным в конфликте, который вскоре возник из-за самого факта его присутствия здесь. Липаны очень хорошо это понимали. В июне 1757 года около трёх тысяч липан разбили лагерь возле места застройки, но в итоге с францисканцами осталось всего несколько семейств, а остальные, отъезжая сказали, что это место находится очень близко от территории команчей. Слабо была продумана и оборона Сан-Сабы. Чтобы предотвратить сексуальные контакты между испанскими солдатами и индейскими женщинами, монахи настояли на удалении военной крепости на три мили от миссии, что делало её беззащитной перед нападением. Но, возможно, самая грубая ошибка лежала в финансовой плоскости. Несмотря на то, что миссия была профинансирована частными вложениями одного магната горнорудной промышленности, пресидио, которое было рассчитано на 400 человек, поглотило денежные средства и людей, которые были необходимы в других частях слабо защищённого и бедного Техаса. Короче говоря, Техас вложил свои и без того ограниченные ресурсы в проект Сан-Саба – невероятно рискованное предприятие, которое, фактически, спровоцировало нападение врагов.87

Это нападение произошло 16 марта 1758 года, когда перед воротами миссии внезапно появились 2000 воинов команчей, таовэйа, тонкава и хайсинаев, и их лидеры объявили, что они «пришли убивать апачей». Часть этого отряда ворвалась в миссию и приступила к грабежам и поиску апачей, а остальные отправились к пресидио. Когда индейцы приблизились вплотную, солдаты открыли по ним огонь, и они отступили обратно к миссии. «Их передняя часть, размалеванная чёрной и красной краской, оснащённая копьями, саблями, касками, металлическими нагрудниками и, по крайней мере, одной тысячей французских мушкетов, а также возглавляемая вождём команчей, одетым в униформу французского офицера, подожгла строения. Это выглядело так, что они заранее готовились к этому», - вспоминал потом один солдат. - «Затем они перестреляли тех, кто не смог найти укрытие». Солдаты из пресидио побоялись дать открытое сражение индейским силам, численно намного их превосходящим, оставившим в итоге тела восьми своих жертв.88
Несмотря на небольшие людские потери, психологической урон был огромен. Эта атака была не просто военным действием, направленным на устранение враждебного посягательства, но и символическим политическим посланием. Нападавшие совсем не скрывали свою племенную принадлежность, возможно, чтобы чётко обозначить свои территориальные претензии, или чтобы показать, что они не боятся ответных мер испанцев, а открытое бравирование французским оружием ясно указывало на их глубокие политические и коммерческие связи. Ну и, собственно насилие, было применено для утверждения своих серьёзных намерений. Воины резали быков и других домашних животных, уничтожали церковные украшения и иконы, опрокинули и обезглавили статую Святого Франциска. Они оставили после себя нагие, оскальпированные и лишённые глаз трупы, а на церковный алтарь положили обезглавленное тело одного из монахов. Если целью этого насилия было принуждение испанцев отказаться от поддержки апачей, то она была достигнута. «Вынашиваемый замысел в действительности является непомерно высокой ценой и ошибкой, - утверждал Падре Мануэль де Молина, - и они не прекратят свою деятельность, и не перестанут претворять в жизнь свои дьявольские планы. Поэтому я считаю, что нет возможности подчинить и поселить этих индейцев апачей вдоль Сан-Сабы, или во многих лигах окрестных, даже с помощью королевских сил». Выявленные факты в результате нападения – размер коалиции, изобилие французского оружия, очевидный высокий организационный потенциал – потрясли весь испанский Техас. «Индейцы настолько превосходили в огнестрельном оружии, а также в численности, - заявил один офицер, - что наше уничтожение представлялось вполне вероятным». Подозревая наличие французской интриги позади этой атаки, испанцы боялись, что подобное будет повторяться до тех пор, пока французские торговцы и французские ружья идут потоком из Луизианы на запад. Апачи тоже были деморализованы уничтожением миссии в Сан-Сабе, хотя никто из них не умер во время этого. Понимая, что испанские пресидии и солдаты не в состоянии защитить их на равнинах, липаны начали отступать на юг и восток, образуя новые деревни вдоль рек Колорадо, Гваделупе и Фрио на дальней окраине прерий.89

С липанами, бегущими с равнин, и с миссией Сан-Саба, лежащей в руинах, испанцы оказались втянутыми в военный конфликт, который был лишён стратегического обоснования. Но вместо стремления к миру с нортеньо, чиновники из города Мехико решили продолжать войну. Мотивированные более желанием восстановить испанскую честь, чем каким-то разумным тактическим планом, они приказывают сохранить пресидио Сан-Саба на прежнем месте. Но когда испанцы, всё же, убедили несколько групп липан разбить свои лагеря возле пресидио, команчи повели на него беспрерывные атаки. Тогда, в августе 1758 года, испанские власти направляют на север полковника Диего Ортиса Парилья, опозоренного командира пресидио Сан-Саба, во главе экспедиции из 360 солдат-пресидиал,134 апачских скаутов и 42 индейцев других племён. Войска Парильи одержали сенсационную победу на Клир-Форк у реки Бразос, где они во внезапном нападении уничтожили одинокий лагерь тонкава, убивая при этом 55 из них, - обоих полов и всех возрастов, - и захватывая 149 пленных. Окрылённые неожиданным триумфом, войска в быстром темпе отправились к Ред-Ривер, где оказались перед хорошо укреплённой деревни таовэйа, в которой гостило некоторое количество команчей. Парилья приказал солдатам идти в лобовую атаку, но конные воины команчей и таовэйа запустили им навстречу аналогичным образом организованную контратаку, посылая в испанцев на полном скаку град пуль. Другие мужчины таовэйа и команчей стреляли прямо с деревенских палисадов по атакующим испанцам, останавливаясь только затем, чтобы насмехаться над озадаченными войсками. По истечению четырёх часов бесполезных попыток, и в виду тревожного количественного показателя убитых, Парилья приказывает отступать, бросив на поле боя две бронзовые пушки.90

Примечание.

Потеря пушек стала серьезным ударом для Техаса, так как пушки были редкостью на северной границе. Кроме того, они имели значительную ценность как символы испанской военной мощи. Двадцать лет спустя испанцы всё ещё пытались вернуть эти пушки, что, в конце концов, удалось сделать в 1779 году.

Только после катастрофы Парильи, испанцы задумались над обоснованностью своей антикоманчской политики и идеи апачского барьера на равнинах. В 1760 году Ангел Мартос Наваррете, губернатор Техаса, приостановил кампанию против нортеньо, а те ответили той же любезностью, останавливая свои нападения на апачей и Техас. Двумя годами позже францисканцы самовольно основали в верховье реки Нуэсес две миссии: Сан-Лоренсо-де-Санта-Крус и Сеньора-де-Ла-Канделария-дель-Канон. Расположенные почти в 90 милях южнее Сан-Сабы, эти миссии предназначались в качестве приютов для апачей, подальше от территории команчей.91

Но реорганизация пограничной политики Техаса была неполной, и колония по-прежнему держала войска в пресидио Сан-Саба и даже предоставляла военный эскорт для апачей, выезжавших охотиться на равнины. Кроме того, испанцы приютили апачей в окрестностях Сан-Антонио, что мешало торговле нортеньо в этом городе. Взбешенные продолжающейся поддержкой их врага, команчи и союзники вновь начали совершать свои яростные налёты. Они безжалостно атаковали деревни апачей и поселения испанцев, создав широкую, имеющую треугольную форму зону разрушений, которая простиралась от Сан-Сабы до Сан-Антонио и миссий у реки Нуэсес. Нападения достигли кульминации в январе 1766 года, когда четыреста команчей, таовэйа, тонкава и хайсинаев подвергли тотальному разграблению Сан-Лоренсо и обратили в паническое бегство липан. В результате этого нападения, ни один индеец в миссию не вернулся. Несмотря на то, что эта экспедиция нортеньо закончилась бедствием, когда на обратном пути отряд попал в испанскую засаду и понёс тяжёлые потери от выстрелов из пушки, такая масштабная демонстрация силы перечеркнула надежды липан на сохранения плацдарма для себя хотя бы на краю равнин. В пределах одного года все липаны отступили на береговые равнины Техаса, в пустоши долины Рио-Гранде и в горы Коауилы, где они объединились со своими родственниками натахе, чтобы налаживать новую экономику, основой которой стали незаконные присвоения, а попросту – грабеж испанских деревень и ранчо на юге Техаса, в Новой Бискайе и Коауиле. Изгнание апачей с равнин было полным, и по большей части ненаселённая, в сотню миль шириной буферная зона, отделяла новое место проживание апачей от южной границы Команчерии.92
С уничтожением миссии Сан-Лоренсо техасская колониальная пограничная стратегия зашла в тупик. Всё же этому повторяющемуся сценарию требовалось вмешательство извне, что помогло бы вывести застарелые практики и политические методы на новый курс. И это вмешательство произошло в 1767 году, когда маркиз Де Руби отправился в свою знаменитую двухгодичную инспекционную поездку вдоль северных границ Новой Испаний в Техас. Подобно Педро Ривере в Новой Мексике сорока тремя годами ранее, Руби нашёл в Техасе потрёпанную, перегруженную заботами колонию, находящуюся в бедственном положении из-за давления команчей. Он сообщал, что «команчи и их союзники граничат с нашими поселениями, слабыми, неудачно расположенными и не способными создать оппозицию потоку врагов, которые имеют ощутимое превосходство в силе и численности». И, подобно Ривере, Руби предлагает несколько радикальных решений. Считая необходимым покончить с «легковерием и постыдной снисходительностью» со стороны властей Техаса, он рекомендует принять крутые меры по изменению политического пространства и настаивает на заключении мира с могущественными команчами и отказу от неудавшегося союза с липанами, который только вызвал агрессию команчей. «Если это будет необходимо, - советовал Руби, - то Техас должен рассмотреть полное искоренение липан, которые начали совершать налёты в его южных областях, и вместе с тем, наше их кормления с ложки, их лживые заверения в дружбе и воображаемые желания, должны быть отброшены».93 Предложения Руби не получали официального одобрения короны до 1772 года, но власти Техаса быстро ввели их в практику. В 1769 году, согласно рекомендации Руби, они, наконец, упразднили пресидио у реки Сан-Саба и приняли примиренческий курс по отношению к команчам. Хотя и с значительным запозданием, но испанцы поменяли точку зрения на свои пограничные равнины и стали рассматривать их как многополярный мир, окружающий две могучих державы, - команчи и испанцы, - где места для нездоровой нации апачи не было.94

«В один прекрасный день, и это не вызывает сомнений, мы получим себе в соседей Нации Севера. Они уже приближаются», - предупреждал Руби в 1768 году в своей попытке отстоять удаление апачей с равнин, разделяющих Техас от расширяющейся Команчерии. Предупреждение Руби обрело реальные черты, когда он только ставил на нём дату, - к моменту подачи рапорта команчи уже прибыли на границу Техаса, и их королевство приобрело шокирующие размеры.

Теперь, когда липаны были избиты и изгнаны, команчи контролировали почти все южные равнины, окаймлённые с боков и с севера испанским отдалённым пограничьем в виде почти полной дуги. Западная Команчерия была територией делений ямпарика, юп и котсотека, и тесно граничила с Новой Мексикой от Таоса до Альбукерке. Восточная Команчерия – первичная область расселения котсотека – находилась от Сан-Антонио, главного центра сосредоточения населения в Техасе, на расстоянии однодневной верховой поездки. Вместо грандиозного проекта по колонизации, Сан-Антонио стал передним краем испанского пограничья, вогнутого по центру, что придало ему форму полукруга, облегающего границы Команчерии.

Команчская колонизация имела ещё один удручающий для испанцев эффект: тысячи апачей, бежавших с Великих Равнин в южном и западном направлении, присоединились к другим группам своего племени в набегах и грабежах испанских деревень, асьенд и рачно. К середине 18 века апачи выковали огромную зону военных действий, простиравшуюся с севера Соноры на 750 миль на восток и юго-восток, насквозь через Сонору, Новую Бискайю и Коауилу до Дуранго и ниже, а на юге доходившую до границ с Синалоа. Всё это в целом создавало серьёзную угрозу для северных горнорудных районов Новой Испании. Конечной целью Руби была плотность и стабильность северных границ в Новой Мексике и Техасе, но в конце 1760-х годов соседствующие провинции превратились в узкие, изолированные ленты, зажатые с двух сторон быстро расширяющимися туземными владениями. Положение дел было настолько серьёзным, что испанским войскам и путешественникам, чтобы попасть из Санта-Фе в Сан-Антонио приходилось ехать на юг и делать крюк через Салтильо, на юго-востоке Коауилы, и Эль-Пасо, в центральной долине Рио-Гранде, аккуратно при этом обходя новообразованную часть Команчерии и перемещённую Апачерию.95

Когда неожиданно для всех образовалась эта новая геополитическая действительность, испанские власти в городе Мехико, в Новой Мексике и в Техасе отнесли ошеломляющие успехи туземных конкурентов на собственные неудачи по распространению испанского управления во внутренних районах Северной Америки, и поэтому команчская кампания по колонизации новых земель стала объектом их пристального изучения. Многие испанские наблюдатели, анализируя доминирование команчей, возникшее, словно из ниоткуда, и за сравнительно небольшое время, ставшее в регионе преобладающем фактором влияния, таким же образом упражнялись в мучительной самокритичности. На крайнем севере, в большей степени, чем где-либо ещё, испанцам недоставало критического подхода к собственным колониальным проектам, что могло бы предотвратить масштабное распространение европейских технологий среди непокорённых бродячих индейских племён. По всей своей северной границе, от Новой Мексики до Техаса, испанским поселенцам приходилось противостоять команчам, которые воевали на лошадях, используя при этом кремневые ружья и копья с железными наконечниками, то есть, применяя испанские технологии для сдерживания испанского же империализма. Такой техногенный военный переворот, в сочетании с само собой разумеющейся, характерной команчам жестокостью, объясняет их возвышение в испанских умах. В 1778 году Миер де Пачеко выдвинул типичное определение из серии связанных с этим преданий: «Этот народ очень воинственный и жестокий», - очень распространённое предание, а следующее, такое же повсеместное, изображало колонизацию команчами южных равнин, как эпическое военное завоевание: «Они приобрели лошадей и железное оружие, а также научились хорошо обращаться и с тем, и с другим, благодаря чему теперь превосходят все племена в ловкости и смелости. Они самих себя сделали лордами всей бизоньей страны, вырвав её у народа апачи, который раньше был самым распространённым из всех туземных племён в Америке. Они уничтожили многие их (апачей) группы, а оставшиеся вытеснили к границам провинций нашего Короля».96
Подобные отчёты показывают прописную истину: команчи являлись незаурядными бойцами, которые какое-то время были равны испанцам, но в итоге превзошли их в конном единоборстве. Их быстрая, в широком охвате внезапная атака, доведённая до совершенства в ходе войн с апачами, сеяла хаос среди испанских поселенцев и солдат, которые предпочитали сражаться в закрытых местах и в плотно организованных порядках. Сверхмобильные команчи ударяли неожиданно, рассеивая и дезорганизовывая врагов, казалось бы, спонтанными отдельными натисками, которые так же неожиданно завершались резким выходом из боя и последующей бешеной скачкой к безопасному месту на расстояние с десяток миль. Если за ними была погоня, они рассеивались по бескрайней непроторенной равнине, оставляя своих преследователей в раздумьях в отношении выбора умножившихся в геометрической прогрессии целей. Но все оправдания, придающие особое значение этой примитивной военной уловке пропускают принципиальный момент, - подавляющая военная мощь команчей вытекала из обладающего огромной внутренней силой экономического, социального и культурного ядра. Под лежащей на поверхности воинственности находились умеющие приспосабливаться люди, которые активно воспринимали новшества, самих себя подвергая непрерывному обновлению. Команчская силовая составляющая была более чем военным творчеством, - прежде всего она представляла собой политическое явление. Их колонизация южных равнин была военным предприятием, за которым стояла хитроумная и деятельная дипломатия. По мере своего продвижения по южным равнинам команчи заключили ряд стратегических союзов, опорой которым служила их собственная мощь, при этом их конкуренты оказывались разобщёнными, а их военная мощь резко снижалась. Они разбили апачей и их союзников испанцев в нескольких последовательных военных конфликтах, в которых они сами сражались бок о бок с собственными мощными союзниками. Они поддерживали свой альянс с ютами на протяжении десятилетий, и сами отделились от него в 1750-х годах, когда окончательно рухнуло сопротивление апачей на Льяно-Эстакадо и юты из полезных союзников превратились в конкурентов. Используя раскол между испанскими поселенцами и их индейскими подданными, команчи взлелеяли тесные связи с жителями Таоса, которые снабжали их лошадьми и оружием, даже в то время, когда между Новой Мексикой и команчами шла открытая война. Дважды, в начале 1750-х и в начале 1760-х годов, команчи заключали выгодные для себя мирные соглашения с Новой Мексикой, чередуя при этом дипломатическое убеждения и угрозу насилия, чтобы принудить испанцев сделать их активно продвигаемую попечительскую политику более услужливой и терпимой. Вершиной команчской дипломатии стала широкая союзная сеть, которую они сплели в начале 1750-х годов с таовэйа, скиди и чауи-пауни, тонкава, хайсинаями и французской Луизианой. Эта группа альянсов преобразовала зарождающуюся Команчерию из изолированного милитаризированного ландшафта в место соединения и пересечения многочисленных торговых путей, а апачи и испанцы лишились политического и коммерческого влияния на равнинах. Команчи получили широкий доступ к ружьям, пороху, свинцу и другим европейским товарам, и это позволяло им вести на своих условиях дела с испанцами, без оглядки на находящихся на удалении их французских конкурентов. Кроме того, они могли теперь мобилизовать большие многонациональные военные кампании, которые в итоге перемололи последние очаги сопротивления апачей и вынудили Новую Испанию смириться с новым геополитическим раскладом сил в своих северных пограничных землях. В экономике тоже отчётливо выявилась доминирующая роль команчей, так как между территориальной экспансией и производительными мощностями существовала прямая связь. Как первый народ на равнинах, перешедший полностью на верховое кочевничество и охоту, команчи получили решающее преимущество, так как могли по полной использовать имеющиеся там обширные биоэнергетические ресурсы громадной бизоньей популяции, в отличие от любых своих конкурентов. Преобразовав самих себя в конных охотников на бизонов, команчи значительно упростили и наполнили энергией свою экономику. Лишь несколько обществ в истории полностью полагались на один-единственный источник пищи, и очень немногие из них вкусили такое внезапное увеличение совокупного приёма калорий, как команчи в начале 18 века. А это, в свою очередь, сделало возможным быстрый и устойчивый рост их населения, - исключительно важной предпосылки «команчизации» равнин. С несколькими периодами затишья, команчи-апачский конфликт представлял собой продолжительную, полувековую войну на истощение, в которой связь между демографической продуктивностью и военной мощью была очень заметна, - рост населения апачей сначала остановился, а потом резко пошёл на убыль, но команчи, напротив, быстро росли в числах, покрывавших с излишком их тоже немаленькие потери. Они несли повторяющиеся и опустошительные убытки в войнах, особенно в 1747, 1751 и 1761 годах, когда испанские войска атаковали военные отряды, переезжающие с семьями, тем самым, навязывая им открытое генеральное сражение. Однако устойчивый рост населения не ослабевал. Согласно одной оценке (или недооценке), в 1726 году насчитывалось 1500 команчей, но к 1750 году их население, вероятно, превышало уже 10000 человек, и, возможно, достигало и 15000. Для апачей, команчское вторжение стало подобно опухоли, или непреодолимыми человеческими волнами, которые накрыли южные равнины, сметая в сторону их образ жизни исключительно силовыми методами.97

Примечание.

Оценка численности команчей в 1750 году сделана на основании следующих источников. В том же году Пьер Сатрен, француз, живший в Команчерии в течении двух месяцев, сообщил, что ранчерии в верхней части долины реки Арканзас могут собрать две тысячи воинов. Если к этому числу добавить женщин, детей и стариков, то, кажется, можно говорить, что от восьми до десяти тысяч команчей жили только в долине реки Арканзас. К этому числу следует добавить все ранчерии команчей в Льяно-Эстакадо.


Но если полный переход на конный образ жизни предлагал такие очевидные экономические, демографические и военные преимущества, почему только команчам удалось его совершить? Почему апачи цеплялись за свои поля и деревни даже после того, как стало окончательно ясно, что их упрямство толкает их равнинную цивилизацию в забвение? Часть ответа содержится в двух отличающихся друг от друга эволюционных траекториях, а также в итоговых различиях в их собственных отношениях к нововведениям и культурным изменениям. Когда команчи-апачские войны начались в начале 18 века, то апачи находились посередине длинного процесса, преобразовывающего их в земледельческий народ. Начавшийся на рубеже 16 и 17 веков, этот процесс получил значительное ускорение в начале 18 века. К этому времени все отчётливые признаки сельскохозяйственного общества - сезонность земледелия, связанные с этим трудовые, общественные отношения, убеждения и церемонии - стали преобладающими в апачской культуре, что делало почти невозможным их возвращение к кочевому образу жизни и охоте. Внешнеполитическое давление ещё больше сузило варианты выбора апачей, так как каждое их обращение за испанской военной поддержкой для отражения натиска команчей, продвигало их к полному отказу от охоты, поселению на постоянном месте и окончательному переходу на земледельческий образ жизни.98

В отличие от апачей, команчам переход к верховому кочевничеству дался легко. В целом, этот переход был лишь стадией их ускоренной эволюции, - их быстрое перемещение от центральных равнин на юг от Скалистых Гор, а также временной отрезок в несколько лет, в котором они превратились из пеших охотников каменного века в конных воинов с ружьями и наконечниками на их стрелах и копьях, использующих рабский труд, ворующих домашний скот и имеющих связи с торговцами в испанских пограничных землях. За декорацией полномасштабного перехода к верховому кочевничеству на южных равнинах, с меньшей интенсивностью совершалась культурная революция, которая и обеспечила поэтапное введение этого самоприспосабливающегося к окружающим условиям рывка. В повторной своей обширной миграции, команчи прибыли на южные равнины уже как народ, имеющий необычайные способности к приспособлению и готовый в полной мере применить возможности своего конного образа жизни. В итоге, ошеломляющее конное вмешательство и страшная внезапная атака, что так воспламеняет современное изображение, обуславливались не чем иным, как подавляющими экономическими и демографическими показателями, которые были достигнуты благодаря приспособленческому ускоренному маневрированию. Атанас де Мезьер, французский и позже испанский кадровый офицер, кто имел возможность наблюдать за изменением соотношений сил на южных равнинах с близкого расстояния, отметил то же самое в 1770 году. Вместо определения военного мастерства в качестве фундамента команчского доминирования, он поставил на это место важнейшие предпосылки для экономического развития, - рост людских ресурсов, изобилие животных и пастбищ, а также экономическую самостоятельность. По его мнению, завоевание команчами южных равнин стало выражением экономического и демографического империализма. Он писал: «Команчи разбросаны от большой реки Миссури до окрестностей пограничных пресидий Новой Испании. Этот народ настолько многочисленный и надменный, что когда их спрашивают об их количестве, они без лишних сомнений сравнивают его со звёздами. Они настолько искусные в верховой езде, что не имеют себе в этом равных; настолько смелые, что никогда не просят или не предоставляют перемирия; и владеют такой обширной территорией, что имеют в избытке пастбища и невероятное число скота, снабжающего их одеждой, пищей и укрытиями. Единственно, им не хватает всех земных удобств, и у них нет нужды заниматься торговлей, которой занимаются остальные индейцы, которых они по этой причине называют рабами европейцев и которых они презирают".99
Империй Команчей (Пекка Хямяляйнен)