Николай Некрасов - певец скорбей народных

Стихи мои!  Свидетели живые
За мир пролитых слез!
Родитесь вы в минуты роковые
Душевных гроз
И бьетесь о сердце людские,
Как волны об утес.
Н.А. Некрасов

Прочтите эти страдальческие песни сами, и пусть вновь оживет наш любимый и страстный поэт! Страстный к страданию поэт… 
Это было раненое сердце, раз и на всю жизнь, и незакрывающаяся рана эта и была источником всей его поэзии, всей страстной до мучения любви этого человека ко всему, что страдает от насилия, от жестокости необузданной воли...
Ф.М. Достоевский

                Не умаляя славу величайших поэтов России – Пушкина, Лермонтова и Тютчева – и не бросая тень на их святые алтари, нельзя не признать, что во всей русской классической литературе нет поэта более народного, чем Николай Алексеевич Некрасов, имя которого отзывается в русском сердце с любовью и благодарностью. В наши дни выражение «народный поэт», применяющееся к Некрасову, уже стало расхожей фразой, а между тем это – далеко не пустые слова, ведь в них содержится глубокий смысл. Во всей великой русской литературе нет писателя и поэта, которого бы выражение «русский народный поэт» определяло бы так точно, глубоко и всеобъемлюще. Одной поэмы «Кому на Руси жить хорошо» достаточно для того, чтобы убедить каждого, насколько Некрасов народный поэт. Будучи выходцем из дворянской среды – сыном мелкопоместного ярославского помещика, Николай Некрасов стал народным поэтом не только потому, что говорил о народе и писал в стихах о его жизни и думах, страданиях и надеждах,  но и потому, что он стал голосом русского народа. Русский философ и писатель Василий Розанов обратил внимание на то, что именно «Некрасову как-то удалось дать «стиль всей Руси»... Стиль ее – народной и первобытной… Некрасов вообще увеличил «лик в истории» русского человека, русской породы, русской национальности». В некрасовских поэмах и лирических стихах слышны отголоски грустных и задушевных народных песен, эхо русского народа, в них раскрывается само ядро русской души, вот отчего Некрасов – народный поэт и один из величайших национальных поэтов России, глубочайшим образом связанный с народной жизнью. Некрасов стал одним из ярчайших выразителей русского национального характера и всех самых пронзительных печалей и заветных чаяний русской души. По меткому выражению В.В. Розанова, «Некрасов запел в глубоко русском духе», чем отличался как от аристократов по духу и литературному стилю Пушкина и Лермонтова, так и от Гоголя, смеявшегося над действительностью – над всеми социальными язвами русской жизни, обличая их. Размышляя о месте Некрасова в русской литературе, русский поэт Константин Бальмонт включил его в число семи величайших поэтов России XIX века: «Пушкин – наше солнце, он гармоническое все, кудесник русской речи и русских настроений, полнозвучный оркестр, в котором есть все инструменты. Лермонтов – звездная душа, родственная с тучами и бурями, тоскующий поэт, которому грезились воздушные океаны и с которым говорили демоны и Ангелы. Тютчев – мудрец, проникший в слитные голоса стихий и впервые постигший ночной облик великого мирового Хаоса. Фет – нежнейший певец неуловимых ощущений, воздушных, как края вечерних облаков, и странно-прозрачных, как тихие жуткие воды глубокого затона. Кольцов – воссоздатель народной песни, выразивший прелесть степных пространств. Баратынский – поэт душевного раздвоения, художник философских мгновений. Некрасов – первый посмевший создать музыку диссонансов и живопись уродства, он – многослитный возглас боли и негодования, мы с детства узнаем через него, что есть тюрьмы и больницы, чердаки и подвалы, он до сих пор говорит нам, что, вот в эту самую минуту, когда мы здесь дышим, есть люди, которые задыхаются». Наш выдающийся отечественный литературный критик, поэт и почвенник Аполлон Григорьев особенно акцентировал внимание на «почвенности» Некрасова – его органической связи с народной жизнью и народной речью, отмечая глубокую любовь к народной жизни, звучащую в произведениях поэта: «одинаково любит он эту почву и тогда, когда говорит о ней с искренним лиризмом, и тогда, когда рисует мрачные или грустные картины; и мало того, что он любит: его поэзия всегда в уровень с почвою… Обращается ли он к родине с нежной и покорной любовью сына – отожествление с почвою выступает, разумеется, еще ярче». Размышляя о том, в чем состоит главная особенность поэзии Некрасова и в чем ее органическая сущность, Аполлон Григорьев критиковал поэта за то, что он иногда слишком отдавался своей «Музе мести и печали», но видел в нем – человека с народным сердцем – таким же, как у Кольцова и Островского, считая, что «место его – между Кольцовым и Островским по общественному значению его поэтической деятельности». Обращая внимание на страстную натуру Некрасова и негативно оценивая его желчную сатиру и фельетоны, Аполлон Григорьев утверждал, что его поэзия неоспорима сильна «там, где она действительно возвышенна, - она вполне народна, и причина ее неоспоримой силы, ее популярности – в органической связи с жизнью, действительностью, народностью». Для того, чтобы убедиться как глубоко и органично был связан Некрасов с Россией и с какой лирической силой любил ее – с силой столь же проникновенной как кольцовская любовь и столь же трогательной как тургеневская нежность, но овеянной какой-то светлой пушкинской печалью и неисцелимой грустью самых задушевных лермонтовских стихотворений, достаточно прочесть знаменательное начало его поэмы «Саша», исполненной высокой поэзией и едва сдерживаемым лирическим порывом, рвущимся их груди и изливающимся в беззаветно-искренние строки:

Словно как мать над сыновней могилой,
Стонет кулик над равниной унылой,

Пахарь ли песню вдали запоет –
Долгая песня за сердце берет;

Лес ли начнется – сосна да осина...
Не весела ты, родная картина!

Что же молчит мой озлобленный ум?..
Сладок мне леса знакомого шум,

Любо мне видеть знакомую ниву –
Дам же я волю благому порыву

И на родимую землю мою
Все накипевшие слезы пролью!

Злобою сердце питаться устало –
Много в ней правды, да радости мало;

Спящих в могилах виновных теней
Не разбужу я враждою моей.

Родина-мать! я душою смирился,
Любящим сыном к тебе воротился.

Сколько б на нивах бесплодных твоих
Даром не сгинуло сил молодых,

Сколько бы ранней тоски и печали
Вечные бури твои не нагнали

На боязливую душу мою –
Я побежден пред тобою стою!

Силу сломили могучие страсти,
Гордую волю погнули напасти,

И про убитою Музу мою
Я похоронные песни пою.

Перед тобою мне плакать не стыдно,
Ласку твою мне принять не обидно –

Дай мне отраду объятий родных,
Дай мне забвенье страданий моих!

Жизнью измят я... и скоро я сгину...
Мать не враждебна и к блудному сыну:

Только что я ей объятья раскрыл –
Хлынули слезы, прибавилось сил.

Чудо свершилось: убогая нива
Вдруг просветлела, пышна и красива,

Ласковей машет вершинами лес,
Солнце приветливей смотрит с небес.

                В лучших поэтических произведениях Некрасова его стих – задушевен и трогает душу до слез, достигает кольцовской лирической нежности и художественной выразительности самых сильных сцен из романов Толстого и Достоевского, а такие шедевры как «Влас», «Мороз, Красный нос» и «Крестьянские дети» – единственные в своем роде, являясь жемчужинами русской поэзии. В наши дни, когда Некрасов признан как подлинный русский классик и без его творений немыслима история русской поэзии и прозы, тем более удивителен тот исторический факт, что наша литературная критика долгое время не могла понять и по достоинству оценить его неоспоримый талант. В свое время литературный критик Александр Дружинин с сочувствием и нравственным негодованием писал о том, что Некрасову пришлось вынести много желчных оценок и оскорбительных отзывов. «Человек с озлобленным умом, ловкий стихотворец-памфлетист, желчный мизантроп, которого читать полезно для уразумения человеческих пороков» – вот как определяли Некрасова многие его современники, не понявшие ни склад его души, ни несомненную силу его таланта, ни оригинальные мотивы и темы, образы и ритмы его поэзии. Обращая внимание на то, что стихи Некрасова находили отклик у современников, но они не понимали сущности его поэзии, Дружинин связывал это с веяниями эпохи и писал, что «поприще свое Некрасов начал в то время, когда поэзия не ценилась слишком высоко, когда стихотворная дидактика одна имела право существования, когда его же стихотворение «Псовая охота» считалось гораздо прекраснейшим, нежели «Когда из мрака заблужденья…», вещь, под которой сам Пушкин подписал бы свое имя всеми буквами, не боясь за славу первого русского поэта». В литературной критике XIX века, когда гремели острые и горячие споры о сущности и назначении поэзии между сторонниками «чистого искусства» и «гражданского искусства», о творчестве Некрасова высказывались самые разноречивые суждения и оценки. Символично, что свой очерк о Некрасове русский поэт и литературный критик Сергей Андреевский начал со слов – «спорный поэт». Это суждение, опирается на собственные признания Некрасова, говорившего о себе: «Мне борьба мешала быть поэтом». В своих стихах Некрасов всегда стремился быть искренним в своих чувствах и мыслях – пламенный деятель слова, он глубоко прочувствовал то, о чем писал, отсюда – лирическая проникновенность некрасовских строк. Надо сказать, что Некрасов был крайне строг к самому себе как поэту и называл свой стих «суровым» и «неуклюжим» стихом, но в то же время он указал на то, что в его стихах кипит живая кровь:

Праздник жизни – молодости годы –
Я убил под тяжестью труда
И поэтом, баловнем свободы,
Другом лени – не был никогда.

Если долго сдержанные муки,
Накипев, под сердце подойдут,
Я пишу: рифмованные звуки
Нарушают мой обычный труд.

Все ж они не хуже плоской прозы
И волнуют мягкие сердца,
Как внезапно хлынувшие слезы
С огорченного лица.

Но не льстясь, чтоб в памяти народной
Уцелело что-нибудь из них...
Нет в тебе поэзии свободной,
Мой суровый, неуклюжий стих!

Нет в тебе творящего искусства...
Но кипит в тебе живая кровь,
Торжествует мстительное чувство,
Догорая, теплится любовь,-

Та любовь, что добрых прославляет,
Что клеймит злодея и глупца
И венком терновым наделяет
Беззащитного певца...

                Если восторженные поклонники поэзии Некрасова на похоронах этого великого поэта в ответ на речь Достоевского, сказанную о покойном, кричали – «он выше, выше Пушкина и Лермонтова», то Тургенев категорически утверждал, что в стихах Некрасова не было подлинной поэзии, и пророчил, что его имя скоро забудется – гораздо скорее, чем имя Полонского: Я убежден, что любители русской словесности будут перечитывать лучшие стихотворения Полонского, когда самое имя Некрасова покроется забвением. Почему же это? А просто потому, что в деле поэзии живуча только одна поэзия, и что белыми нитками сшитых, всякими пряностями приправленных, мучительно высиженных измышлениях Некрасова, ее-то, поэзии, и нет на грош, как нет ее, например, в стихотворениях всеми уважаемого и почтенного A. C. Хомякова, с которыми, спешу прибавить, Некрасов не имеет ничего общего». «Некрасов – поэт с натугой и штучками; пробовал я на днях перечесть его собрание стихотворений... нет! Поэзия и не ночевала тут – и бросил я в угол это жеванное папье-маше с поливкой из острой водки». Будучи сторонником «чистого искусства», Тургенев на склоне лет признавался в своем письме к Полонскому из Веймара от 29 января 1870 года, что чувствовал к поэзии Некрасова «нечто в роде положительного отвращения». Удивительно, что умевший тонко ценить и понимать поэзию везде и во всем Тургенев, отметивший стихотворение Добролюбова «Пускай умру – печали мало…» как «удивительное», напрочь отрицал Некрасова как поэта и испытывал какое-то природное отчуждение от его Музы гнева и печали. По верному замечанию Андреевского, «в некрасовской лирике было действительно нечто такое, что болезненно раздражало чуткую эстетическую натуру Тургенева». Выдающийся исследователь русской литературы Борис Эйхенбаум тонко подметивший, что суждения критически настроенных современников – бывают интереснее, содержательнее и точнее, чем расплывчатые похвалы друзей, писал о том, что на закате своих Тургенев видел священный огонек поэзии только у Полонского, считая, что Фет выдохся, Майков – стал неинтересен, а стихи Некрасова – это не поэзия и не искусство в чистом его виде. По справедливому замечанию Эйхенбаума, «Тургенев, бросающий в угол недочитанный том стихотворений Некрасова, – это исторический жест достойный внимания… Важно припомнить, что это отношение не связано с житейской враждой – будучи еще приятелем, Тургенев не скрывал от Некрасова, что до его стихов он – «не охотник» Тут – разные лагери, разные понимания того, что такое поэзия». Среди приверженцев идеи «чистого искусства» не только Иван Тургенев, но и Николай Страхов настойчиво критиковал Некрасова за наигранные эффекты в его стихах, видя в нем холодно-обдумывающего сочинителя, желающего просвещать и поучать русский народ. Надо сказать, что хоть Страхов и различал два рода литературной критики – «тенденциозную» и «объективную», его собственные суждения о Некрасове – далеко не объективны и явно предвзяты и тенденциозны. Справедливо видя в Некрасове «первообраз наших обличительных поэтов», главное дело которых – обличать язвы своего отечества и воспевать страдания простого народа во всех его многоразличных видах, Страхов безосновательно утверждал, что «толкуя беспрестанно о народе, он ни разу не воспел нам того, чем собственно живет народ – ни единого чувства, ни единой думы, в которых бы отразилось внутреннее развитие народа, оказалась бы его великая духовная сила». Для каждого читавшего такие стихи как «Влас» и поэму «Кому на Руси жить хорошо», которую можно поставит в один ряд с «Мертвыми душами» Гоголя и «Войной и миром» Льва Толстого по широте эпического размаха, очевидно, что в своей поэзии Некрасов выразил думы и чувства русского народа, намного более глубоко, чем остальные русские поэты и писатели, уловил его образ мышления и передал его манеру речи, запечатлел в стихах его печали и надежды, возвестил о его жизни и страданиях, видя свое призвание в том, чтобы быть народным поэтом:

Умру я скоро. Жалкое наследство,
О родина! оставлю я тебе.
Под гнетом роковым провел я детство
И молодость – в мучительной борьбе.
Недолгая нас буря укрепляет,
Хоть ею мы мгновенно смущены,
Но долгая – навеки поселяет
В душе привычки робкой тишины.
На мне года гнетущих впечатлений
Оставили неизгладимый след.
Как мало знал свободных вдохновений,
О родина! печальный твой поэт!
Каких преград не встретил мимоходом
С своей угрюмой музой на пути?..
За каплю крови, общую с народом,
И малый труд в заслугу мне сочти!

Не торговал я лирой, но, бывало,
Когда грозил неумолимый рок,
У лиры звук неверный исторгала
Моя рука. Давно я одинок;
Вначале шел я с дружною семьею,
Но где они, друзья мои, теперь?
Одни давно рассталися со мною,
Перед другими сам я запер дверь;
Те жребием постигнуты жестоким,
А те прешли уже земной предел...
За то, что я остался одиноким,
Что я ни в ком опоры не имел,
Что я, друзей теряя с каждым годом,
Встречал врагов все больше на пути –
За каплю крови, общую с народом,
Прости меня, о родина! прости!

Я призван был воспеть твои страданья,
Терпеньем изумляющий народ!
И бросить хоть единый луч сознанья
На путь, которым бог тебя ведет,
Но, жизнь любя, к ее минутным благам
Прикованный привычкой и средой,
Я к цели шел колеблющимся шагом,
Я для нее не жертвовал собой,
И песнь моя бесследно пролетела,
И до народа не дошла она,
Одна любовь сказаться в ней успела
К тебе, моя родная сторона!
За то, что я, черствея с каждым годом,
Ее умел в душе моей спасти,
За каплю крови, общую с народом,
Мои вины, о родина! прости!..

                Эти грустные и взволнованные строки – исповедь поэта, его строжайший и суровый суд над самим собой, громогласное и многослезное покаяние в предчувствии смерти, мелькнувшей в туманной дали грядущих лет. Литературная деятельность Некрасова началась с выхода в первого сборника его стихов «Мечты и звуки» – романтического по своему духу, содержанию и стилю, в котором юный поэт подражал Жуковскому и Бенедиктову, Пушкину и Лермонтову. В отечественном литературоведении сборник «Мечты и звуки» обычно оценивается как «дань романтизму» и опыт юношеских стихов – «восторженных», но «слабых», а литературный дебют Некрасова оценивается как неудачный. В действительности же сборник Некрасова «Мечты и звуки» вызвал целую вереницу отзывов – в «Литературной газете» и «Отечественных записках», в «Современнике» и «Северной пчеле», в «Журнале Министерства народного просвещения» – с самыми разными оценками – как благосклонными, так отрицательными. В «Литературной газете» писалось, что стихи Некрасова – «это не поэтические создания, а мечты молодого человека, владеющего стихом и производящего звуки правильные, стройные, но не поэтические». Но когда читаешь эти стоки, то сразу возникает вопрос – разве стихи поэта не могут быть мечтами, излившимися из его вдохновенной души в стройные и звучные слова? Разве не Пушкин воспевал творческую фантазию и мечту в своих стихах? Разве не Тютчев восхищался «златокрылыми мечтами» и не Лермонтов восторженно воскликнул – «люблю мечты моей созданье»? Можно ли отказать в поэтичности лирическому стихотворению Некрасова «Человек» с его элегически-задумчивой тональностью, высоким и торжественным слогом и грустными думами о времени, уносящим все в былое, о смерти, властвующей над всеми живущими, о славе великого человека, сияющая во тьме веков как звезда на сумрачном небе ночи:

Когда сверкнет звезда полночи
На полусонную Неву,
Ряды былых событий очи
Как будто видят наяву…

Я мыслю: где ты, век деяний
Царя великого Петра?
Где гений мира, гений браней
И славы русского орла?

И слышу голос: «Слоем пыли
Давно покрыт прошедший век,
И дань обычную могиле
Вовремя отдал человек!»

Обоих нет. Но память века
С ним закатилась навсегда,
А память славы человека
Горит и светит как звезда…

                Когда читаешь стихи Некрасова из сборника «Мечты и звуки», то изумляешься его поэтическому мастерству – стихам звучным и мелодичным, возвышенным по духу и слогу, содержащим глубокие раздумья юного поэта о жизни и смерти, о судьбе человека и поэтическом призвании, а среди его стихотворений – есть пророческие, где он предрекает свою собственную судьбу – называет себя «плачущим поэтом», которого осмеют пошлые и циничные люди, с едкой клеветой назвав его слезы – притворными, но «презря и суд глупцов и хохот черни дикой», поэт наполнит золотую чашу поэзии своими слезами о всех скорбящих:

Мне плакать хочется, а плакать в мире стыдно,
Увидят люди – осмеют
И с едкой клеветой, с улыбкою обидной
Притворством слезы назовут.
О, горько жить, о, трудно пережить измену
Того, чем сладко было жить!..
Из чаши радостей я пил одну лишь пену,
Она мешала нектар пить...
Так прочь, прочь, чаша всех надежд и упований!
Не принесла мне счастья ты;
Меня сгубила ты; ты в чары ожиданий
Втравила тщетные мечты...
Я небу покорюсь... возьму другую чашу,
С ней съединю судьбу свою;
Не суетных надежд ее венком украшу –
Могильным плющем обовью.
И если слезы даст, по милости великой,
Бог в утешение мое,
Презря и суд глупца, и хохот черни дикой,
Наполню ими я ее.
И в день, когда совсем преполненная чаша
Ни капли боле не вместит,
Скажу «прощай» мятежной жизни нашей,
И дух мой в небо воспарит.
Там стану с ней, чужд черной ризы праха,
Все раны сердца обнажу
И у Царя Судеб, как должного, без страха,
За них награды попрошу.

                Разгадав в поэзии высочайшее призвание в своей жизни, Некрасов сложил в ее честь восторженный гимн – гимн в честь богини, умеющей волновать живую грудь, разоблачать тьму веков и уносить в надзвездный мир:

«Я владею чудным даром,
Много власти у меня:
Я взволную грудь пожаром,
Брошу в холод из огня,
Из покоя в чад похмелья;
А как песенку спою,
Благотворного веселья
Море в сердце разолью;
Разорву покровы ночи,
Тьму веков разоблачу,
Проникать земные очи
В мир надзвездный научу.
Кто пленится сим чертогом –
Крылья дам туда летать,
С Аполлоном, гордым богом,
Наравне позволю стать.
Возложу венец лавровый
На достойного жреца
Или вмиг запру в оковы
Поносителя венца.
Я властна блаженства морем
Грудь страдальца напоить
Или вмиг счастливца горем,
Как стрелою, поразить!..»

-«Кто ж ты, гордая царица?
Тайну смертным обнаружь!
Светлый дух иль чаровница,
Обольстительница душ?..»

Заструилась в небе змейка,
Свет блеснул, исчезла тьма:
«Я не дух, не чародейка,
Я поэзия сама!..».

                Уже в юношеских стихах поэтический талант Некрасова неоспорим. Нет ничего удивительного, что в «Журнале Министерства народного просвещения» Менцов опубликовал сочувственный отзыв на стихи Некрасова, отметив «его прекрасный талант» и поощрив к дальнейшим трудам на благо отечественной словесности. Литературный критик предрекал Некрасову  славу истинного поэта и почетное место в истории русской литературы, «если он будет «развивать свое природное дарование изучением творений поэтов, признанных великими от всего просвещенного мира, и чтением лучших теорий изящного». В сборнике «Мечты и звуки» Некрасов проявил себя как подлинный поэт – как с формально-художественной стороны – его стихи изящны по форме, а перу его подвластны самые разные жанры – элегии и думы, сонеты, песни и баллады, так и с идейно-смысловой стороны – как поэт-мыслитель и поэт-философ, поэт-молитвенник и поэт-тайновидец, проникающий в вечные и волнующие ум и сердце, в самые сокровенные и животрепещущие тайны бытия и воспевающий красоту и величие Божьего мира:

Передо мной Кавказ суровый,
Его дремучие леса
И цепи гор белоголовой
Угрюмо-дикая краса.
Мой друг, о сей стране чудесной
Ты только слышал от молвы,
Ты не видал в короне звездной
Эльбруса грозной головы.
Вот он. Взгляни, его вершина
Одета глыбами снегов,
Вокруг седого исполина
Стоят ряды его сынов.
Великолепные творенья!
Блистая гордой красотой,
Они вселенной украшенья,
Подпора тверди голубой.
Взгляни на них бесстрашным взором!
Но ты дрожишь: что видишь ты?
Или сравненьем, как укором,
Смутились дерзкие мечты?..
Да, да... наследник разрушенья,
Я понял ясно мысль твою
И, не без тайного крушенья,
Ее правдивой признаю:
Здесь от начала мирозданья
Водворены громады гор,
И полон гордого сознанья
Могучих сил их бурный взор;
Всеразрушающее время
Им уступать осуждено,
А между тем земное племя
В гробах истлело не одно.
Они все те ж... основы твердой
Ничто разрушить не могло.
О, как торжественно, как гордо
Их величавое чело!
Всегда и холодно и бурно
Оно, закованное в лед;
Как опрокинутая урна,
Над ним висит небесный свод,
И солнце в отблесках узорных
На нем горит, как на стекле,-
Хребет возвышенностей горных,
Не чуждый небу, чужд земле.
Лишь изредка, под небосклоном
Наскуча праздностью немой,
Сорвется с грохотом и стоном
Осколок глыбы вековой
И, весь рассыпясь мелким снегом,
Привет их долу принесет,
А дол туда же громким эхом
Благоговейный ужас шлет.

Картиной чудной вдохновенный,
Стою недвижим перед ней
Я, как ребенок умиленный.
Святой восторг души моей
И удивленья полны взоры
Шлю к тем же грозным высотам –
Чтобы заоблачные горы
Их передали небесам.

                Всякий раз, когда я перечитываю стихотворение «Горы» с его лирическим волнением и высоким слогом, с восторженными чувствами и отозвавшимся в стихах трепетом сердца, то убеждаюсь, что Некрасов – великий певец Кавказа, подобно Пушкину и Лермонтову. Но столь же священным было для него имя Василия Жуковского. Не случайно Юрий Тынянов писал, что «самое значительное для Некрасова в молодости имя – Жуковский», а сам Некрасов, вдохновляясь произведениями «певца Светланы» и «отца русского романтизма», написал целый ряд «страшных баллад», среди которых по художественной силе выделяется «Ворон» – более мрачное, чем одноименное стихотворение Эдгара По:

Не шум домовых на полночном пиру,
Не рати воинственной ропот –
То слышен глухой в непробудном бору
Голодного ворона ропот.
Пять дней, как, у матери вырвав дитя,
Его оглодал он, терзая,
И с тех пор, то взором в дубраве следя,
То в дальние страны летая,
Напрасно он лакомой пищи искал
И в злобе бессильной судьбу проклинал.

Носился туда он, где люди без слез
Лежат после хладной кончины:
Там жертву оспорил вампир-кровосос
И не дал ему мертвечины.
Был там, где недавно пожар свирепел
Вражды, честолюбья и злости:
Там раньше другой подобрать все успел,
Ему не досталось ни кости.
И вновь без добычи вернувшися в бор,
Кричит он и стонет, кругом водя взор.

Едва от усталости может сидеть,
К земле опустилися крылья.
Чу, шелест, Чу, топот!.. Рванулся лететь,
Но слабые тщетны усилья.
Вот ратник лихой. Засверкали глаза,
И демонам шлет он молитвы:
«Убей его яростных громов гроза,
Иль враг наскочи и без битвы
Тайком умертви, чтоб лишившийся сил,
И голод и жажду я им утолил».

Но тщетна нечистая просьба, промчал
Спокойно ездок мимо врана.
С коня соскочил он, его привязал
И к хижине, мраком тумана
От взоров сокрытой, направил свой путь,
Исполнен надежды отрадной,
А ворон все каркал и до крови грудь
Себе проклевал беспощадно.
Но вот встрепенулся он радостно вдруг,
Спорхнул, над конем обогнул полукруг.

Как будто бы замысел злобный тая,
Ему он закаркал приветно:
«Смотри, как летаю тожественно я,
Мне в мире ничто не заветно.
Меня не тягчит беспокойный седок,
Узда и удила мне чужды,
Быть так же счастливым и ты бы, конь, мог,
Не зная неволи и нужды.
Ты так же б свободно весь мир облетал
И бурным стремленьям преград не видал».

Тряхнул головой благородною конь,-
Понравились льстивые речи!
Рванулся, но столб устоял; лишь огонь
Копыта взметали далече.
Вновь ворон закаркал: «Тебе ли нести
Побои, позор и неволю,
И ты ли не в силах во прах разнести
Вождя хоть какого по полю.
Как сядет твой ратник, взбесися, помчи;
Срони его в бездну и сам ускачи!»

На волю порывом, как злой ураган
Могучим, ответил конь бурный.
И, радуясь вынул безжалостный вран
Несчастного жребий из урны.
А в хижине радость. Там он и она,
Играет он локоном девы,
Она ему шепчет, прекрасна, нежна,
Любви бесконечной напевы;
Она ему в очи приветно глядит.
Но жребий не даром блаженство дарит!

Они расстаются; уж близок рассвет,
И горько она зарыдала.
Он завтра приехать дает ей обет,
Но дева как будто узнала
Таинственный жребий, предчувствий полна,
Она его крестит, лобзая.
Он сел и поехал; уныло она,
Очами его провожая,
Стоит у порога. Вдруг конь на дыбы!
Заржал... и свершилася воля судьбы...

Летит без наездника конь молодой.
«О друг! что с тобою случилось?»
И быстро бежит она тайной тропой
И мертвой на труп повалилась.
На нем уже ворон голодный сидел
И рвал его в сладости дикой;
Сбылось, совершилось... Ужасный удел
Тебальда постиг с Вероникой!

                Это – целая драма в стихах. Надо сказать, что хоть Некрасов в последствии – явно под влиянием Белинского, пришедшего к полному отрицанию романтизма и проповедующего вульгарный реализм «натуральной школы» – отрицательно и крайне критически относился к своей романтической книге «Мечты и звуки», но Жуковский, с живым интересом прочитавший его сборник, хвалил юного поэта за его неоспоримый талант, отмечая слабость отдельных стихов и предрекая, что литературные критики, возомнившие себя судьями поэтов, раскритикуют его романтические стихи со «страшными заглавиями» – «Злой дух», «Ворон» и «Ангел смерти», хотя они прекрасны:

Придет пора преображенья,
Конец житейского пути,
Предсмертной муки приближенье
Заслышу в ноющей груди,
И снидет Ангел к изголовью,
Крестом трикраты осеня,
С неизъяснимою любовью
И грустью взглянет на меня;
Опустит очи и чуть внятно,
Тоскливо скажет: «Решено!
Под солнцем жизнь не беззакатна,
Чрез час ты – мира не звено.
Молись!» - и буду я молиться,
И горько плакать буду я,
И сам со мною прослезится
Он, состраданья не тая.
Меня учить он будет звукам
Доступных господу молитв,
И сердце, преданное мукам,
В груди их глухо повторит.
Назначит смертную минуту
Он, грустно голову склоня,
И робко спрашивать я буду:
Господь простит ли там меня?
Вдруг хлад по жилам заструится,
Он скажет шепотом: «Сейчас!»
Святое таинство свершится,
Воскликнут ближние: «Угас!»
Вдруг... он с мольбой закроет очи,
Слезой зажжет пустую грудь
И в вечный свет иль к вечной ночи
Душе укажет тайный путь...

                В отличие от С.А. Венгерова, который писал, что в «Мечтах и звуках» «мы видим Некрасова в сфере совершенно ему чуждой, в роли сочинителя баллад с разными страшными заглавиями» и его романтические стихи «никакой стадии в развитии таланта Некрасова собою не представляют», я думаю иначе – творческий диапазон Некрасова гораздо шире, чем думали советские литературоведы с их идеологизированным подходом, а его сборник «Мечты и звуки» – книга великолепных стихов. В своей сочувственной заметке Плетнев писал, что в сборнике Некрасова – «не только мечты и звуки, как выразился поэт, но и мысли, и чувства, и картины. Книжка, заключающая в себе почти одни лирические стихотворения, исполнена разнообразия. В каждой пьесе чувствуется создание мыслящего ума или воображения. Наша эпоха так скудна хорошими стихотворениями, что на подобные явления смотришь с особенным удовольствием». В то же время Плетнев зорко подметил, что у юного поэта «заметна только некоторая небрежность в отделке стихотворений». В самом деле, в книге Некрасова были не только «мечты и звуки», но и глубокие раздумья о смерти и времени – взять хотя бы его стихотворения «Мысль», «Смерти» и «Колизей», но и глубокие религиозные чувства. В почти каждом стихотворении книги «Мечты и звуки» встречается упоминание о Боге и душе, о молитве и Ангелах, о необходимости «путь к знаньям верой осветить», дух сомнения представляется злым духом – демоном, и поэт советует всем читателям не вверять сердце «его всегда недоброму внушенью»:

Дух нечистый, дух порочный,
Как прокрался ты ко мне?
Для чего ты в час полночный
Здесь, со мной наедине?
Нет в очах твоих привета,
Как на давнем мертвеце,
Лед бесстрастья на лице,
Злобной радостью одетом,-
Только демонский восторг
Смех неистовый исторг
С уст, и он вместо ответа
Мне понятно говорит:
«Сам ты звал, за данью верной
Я пришел!..». Так лицемерный
Демон душу сторожит.
Так он вьется, в час паденья,
Над главой во тьме ночей
И вливает яд волненья
В сердце холодом речей.
Чудны, страшны эти речи!
Часто им внимает ум,
И от каждой новой встречи
Больше в сердце мрачных дум.
Дух коварный искушенья
Ими душу окружит
И мятежное сомненье
В чистом сердце поселит.
Все, что юношу пленяло
Дивным блеском красоты,
Что невольно увлекало
В область мысли и мечты, -
Осмеет он; и под маской
Долгой опытности свет,
Безобразя черной краской
Зла, страданья, горя, бед,
Назовет темницей душной;
И, ребенок простодушный,
Ты погиб, когда его –
Силой духа своего –
Не отвергнешь!..

                Для того, чтобы убедиться насколько были пылки и восторженны религиозные чувства Некрасова во дни его юношеской приверженности романтизму, достаточно прочесть стихотворение «Час молитвы»:

Когда взойдет денница золотая
На небосвод
И, красотой торжественно сияя,
Мрак разнесет,
Когда звонят, к молитве созывая,
И в храм идут,
И в нем стоят, моленье совершая,
И гимн поют,-
Тогда и я, с душою умиленной,
Меж всех стою
И Богу гимн, коленопреклоненный,
Тогда пою.
Когда царь дня, в волнах купаясь чистых,
Течет к концу
И запоет хор птичек голосистых
Хвалу Творцу, -
И я пою, и я ему молюся,
И в час мольбы
Спокоен я душой и не боюся
Угроз судьбы.
Мольба всегда усладу мне приносит,
Мой дух свежа,
Но никогда молитвы так не просит
Моя душа,
Как в грозный час кипучей непогоды:
Слова мои
Тогда солью я с голосом природы
И, чужд земли,
Пошлю к Творцу усердную молитву,
И – внемля ей,
Он усмирит враждующую битву
Моих страстей...

                Настроенная на религиозный лад, душа поэта радостно возносит молитвенный гимн Богу и восхваляет Творца вселенной в час рассвета. Это – искренние и глубокие религиозные чувства Некрасова, которые заметно охладились в ходе общения с Белинским и его единомышленниками, с его обращением к реализму и прозе жизни, но до конца не угасли в его сердце до последнего вздоха. Некрасов – это страждущий поэт уязвленной совести, а русская совесть есть явление не только нравственного, но и религиозного – христианского порядка. В свое время поэт, философ и литературный критик Дмитрий Мережковский утверждал, что сознательный уровень Некрасова – это уровень людей среднего интеллигентского сознания, единомышленников Белинского, Добролюбова и Чернышевского, а потому – религиозность присутствовала в его чувствах, но не в сознании: «Религиозное чувство есть у него, но нет религиозного сознания». Но если Мережковский считал, что Некрасов думал как интеллигент, а чувствовал как религиозный человек, отсюда все строки о Христе в его стихах, то я думаю, что поэт вполне сознательно обращался к библейским сюжетам и религиозным мотивам в своем творчестве. Вся поэзии Некрасова – от «Ангела смерти», «Часы молитвы», «Жизни» и «Изгнанника» до «Власа» и его поэм «Тишина», «Несчастные» и «Кому на Руси жить хорошо» свидетельствует не только о религиозных чувствах поэта, но и о его религиозном сознании:

Я внял, я детски умилился...
И долго я рыдал и бился
О плиты старые челом,
Чтобы простил, чтоб заступился,
Чтоб осенил меня крестом
Бог угнетенных, Бог скорбящих,
Бог поколений, предстоящих
Пред этим скудным алтарем!

                Во всей русской литературе нет таких обжигающих строк – никто из русских писателей и поэтов так пламенно и задушевно не молился и не жаждал святого таинства молитвы как Некрасов, а высшая религиозная нота в его поэзии – стихотворение «Влас», которое можно назвать малой поэмой и житием кающегося грешника:

В армяке с открытым воротом,
С обнаженной головой,
Медленно проходит городом
Дядя Влас – старик седой.

На груди икона медная:
Просит он на Божий храм, -
Весь в веригах, обувь бедная,
На щеке глубокий шрам;

Да с железным наконешником
Палка длинная в руке...
Говорят, великим грешником
Был он прежде. В мужике

Бога не было: побоями
В гроб жену свою вогнал;
Промышляющих разбоями,
Конокрадов укрывал;

У всего соседства бедного
Скупит хлеб, а в черный год
Не поверит гроша медного,
Втрое с нищего сдерет!

Брал с родного, брал с убогого,
Слыл кащеем-мужиком;
Нрава был крутого, строгого...
Наконец и грянул гром!

Власу худо; кличет знахаря –
Да поможешь ли тому,
Кто снимал рубашку с пахаря,
Крал у нищего суму?

Только пуще все неможется.
Год прошел – а Влас лежит,
И построить церковь божится,
Если смерти избежит.

Говорят, ему видение
Все мерещилось в бреду:
Видел света преставление,
Видел грешников в аду,

Мучат бесы их проворные,
Жалит ведьма-егоза.
Ефиопы – видом черные
И как углие глаза,

Крокодилы, змии, скорпии
Припекают, режут, жгут ..
Воют грешники в прискорбии,
Цепи ржавые грызут.

Гром глушит их вечным грохотом,
Удушает лютый смрад,
И кружит над ними с хохотом
Черный тигр шестокрылат.

Те на длинный шест нанизаны,
Те горячий лижут пол...
Там, на хартиях написаны,
Влас грехи свои прочел...

Влас увидел тьму кромешную
И последний дал обет...
Внял господь – и душу грешную
Воротил на вольный свет.

Роздал Влас свое имение,
Сам остался бос и гол
И сбирать на построение
Храма божьего пошел.

С той поры мужик скитается
Вот уж скоро тридцать лет,
Подаянием питается –
Строго держит свой обет.

Сила вся души великая
В дело божие ушла,
Словно сроду жадность дикая
Непричастна ей была...

Полон скорбью неутешною,
Смуглолиц, высок и прям,
Ходит он стопой неспешною
По селеньям, городам.

Нет ему пути далекого:
Был у матушки Москвы,
И у Каспия широкого,
И у царственной Невы.

Ходит с образом и с книгою,
Сам с собой все говорит
И железною веригою
Тихо на ходу звенит.

Ходит в зимушку студеную,
Ходит в летние жары,
Вызывая Русь крещеную
На посильные дары; -

И дают, дают прохожие...
Так из лепты трудовой
Вырастают храмы Божии
По лицу земли родной...

                По восторженной оценке Василия Розанова, «великолепное стихотворение «Влас» – единственное в русской литературе стихотворение, которое не уступает ничему и у Пушкина, и у Лермонтова». Возвращаясь к сборнику «Мечты и звуки» следует отметить, уже в юношеских стихах Некрасова слышится не только искренний религиозный пафос, но и оригинальные ноты его поэзии, его стихи исполнены красоты и силы, а миссия поэта на земле мыслится в возвышенных и героических тонах – кто духом слаб, тот не поэт! Сборник «Мечты и звуки» – это не только плод сознательного литературного подражания романтической школе, но и зеркало души поэта – глубокой, чуткой и религиозно настроенной, романтически восторженной и верной возвышенным идеалистическим убеждениям. Во дни своего литературного дебюта Некрасов выступил как наследник и продолжатель традиции священной поэзии, представленной славными именами Жуковского, Пушкина и Лермонтова, а из-под его пера вышли шедевры чистой поэзии – взять хотя бы его изящную и изысканную лирическую сюиту «Ночь», не уступающую лучшим стиха Фета и Полонского:

1

Я не сплю, не сплю – не спится,
Сердце грустию томится,
Сердце плачет в тишине,
Сердце рвется к вышине,
К безмятежному эфиру,
Где, одетая в порфиру,
Блещет яркая звезда.
Ах, туда, туда, туда –
К этой звездочке унылой
Чародейственною силой
Занеси меня, мечта!

2

Полночь; тихо. Ангел мира
Воцарился над землей;
Вот редеет мрак эфира,
Вот раскрылся предо мной;
Вот встают из мрака тени
Очарованных видений
И вкруг звездочки златой
Вьются светлою толпой
То спускаются, то снова
Исчезают в вышине,
То кружатся над дубровой,
То взвиваются к луне;
То, сплетясь руками дружно,
Вереницею жемчужной
Над водами пролетят
И крылами прошумят.
О, спуститесь на минуту
К безмятежному приюту,
Где один с своей мечтой
Я грущу во тьме ночной,
И из сферы жизни душной
Унесите в мир воздушный,
В мир фантазии святой!

3

Зашумела страшно буря,
Ветер буйный засвистел,
Свод небесный потемнел,
Мрачно голову нахмуря,
Дуб кудрявый затрещал,
Пошатнулся – и упал.
Страшно в поле в непогоду –
Брызжет белая волна,
Из брегов фонтаном воду
Бьет, кипучая, она;
Ветер воет, ветер свищет,
Ветер вольный всюду рыщет;
То по полю пролетит,
То над бездной прокричит,
То взовьется, закружится,
В поднебесную умчится.
Он свободен! Вот звезда
Вновь блеснула из-за тучи –
Ветер вольный, ветр летучий,
Унеси меня туда!..

                Казалось бы, поэтический талант Некрасова в сборнике «Мечты и звуки» – талант восторженного идеалиста и поэта-романтика, восприемника традиции священной поэзии, идущей от Жуковского, Пушкина и Лермонтова, очевиден. Но эту книгу стихов сурово и едко раскритиковал Белинский за ее романтический дух и религиозный пафос, назвав стихи юного поэта «гладкими» по форме, но банальными оп содержанию и заявив, что «стихи решительно не терпят посредственности». Глубоко не вчитавшись в стихи книги «Мечты и звуки» и не зная души Некрасова, Белинский отчего-то решил, что может вершить страшный суд над душой поэта и заклеймил его стихи как выражение отвлеченных мыслей, надменно провозглашая, что «душа и чувство есть необходимое условие поэзии, но не ими все оканчивается: нужна еще творческая фантазия, способность вне себя осуществлять внутренний мир своих ощущений и идей и выводить вовне внутренние видения своего духа. Но если этой способности в вас нет, то сколько вы ни пишите и как красиво ни издавайте ваших стихотворений, вы не дождетесь от читателей ни восторга, ни сочувствия, и много-много, если иной, закрыв вашу книгу, чтобы уже не открывать ее больше…». В резком отзыве Белинского нет ни глубокого и всестороннего анализа стихов Некрасова – их мелодики, образов и метафор, языка поэта и сюжетов его произведений, ни указания на то, в каких жанрах он творил – сонеты, думы, элегии баллады и целая лирическая сюита, ни раскрытия идейно-смыслового содержания его стихов, а лишь голословное провозглашение их бессодержательности и бездарности – и все лишь за то, что поэт – не вульгарный реалист, описывающий в стихах низкую прозу жизни, а романтик, возносящий молитвы к Богу, задумывающийся о смерти и смысле жизни, верящий в высокое призвание поэта и его священное миссию на земле, верный нравственным и эстетически идеалам Жуковского, Пушкина и Лермонтова и испробовавший свое перо в самых различных жанрах. Для всякого непредубежденного литературоведа очевидно, что отзыв Белинского был явно предвзятым и глубоко несправедливым – литературный критик не распознал будущего великого поэта и оказался слеп к его таланту. По собственным воспоминаниям Некрасова резкий отзыв Белинского подействовал настолько угнетающее на его душу, что поэт чуть не уверился в своей бездарности, и в порыве отчаяния скупил и уничтожил многие экземпляры сборника «Мечты и звуки», задумываясь о том, чтобы навсегда бросить поэзию. Вместе с тем, суровый отзыв Белинского побудил Некрасова обратиться к прозе жизни и к стихам социальной тематики. Под влиянием Белинского произошел постепенный поворот Некрасова к «правде жизни» и к русской реалистической школе, ознаменованный знаменитым некрасовским стихотворением «В дороге»:

«Скучно! скучно!.. Ямщик удалой,
Разгони чем-нибудь мою скуку!
Песню, что ли, приятель, запой
Про рекрутский набор и разлуку;
Небылицей какой посмеши
Или, что ты видал, расскажи –
Буду, братец, за все благодарен».

- «Самому мне невесело, барин:
Сокрушила злодейка жена!..
Слышь ты, смолоду, сударь, она
В барском доме была учена
Вместе с барышней разным наукам,
Понимаешь-ста, шить и вязать,
На варгане играть и читать –
Всем дворянским манерам и штукам.
Одевалась не то, что у нас
На селе сарафанницы наши,
А, примерно представить, в атлас;
Ела вдоволь и меду и каши.
Вид вальяжный имела такой,
Хоть бы барыне, слышь ты, природной,
И не то что наш брат крепостной,
Тоись, сватался к ней благородный
(Слышь, учитель-ста врезамшись был,
Баит кучер, Иваныч Торопка), -
Да, знать, счастья ей бог не судил:
Не нужна-ста в дворянстве холопка!

Вышла замуж господская дочь,
Да и в Питер... А справивши свадьбу,
Сам-ат, слышь ты, вернулся в усадьбу,
Захворал и на Троицу в ночь
Отдал богу господскую душу,
Сиротинкой оставивши Грушу...
Через месяц приехал зятек -
Перебрал по ревизии души
И с запашки ссадил на оброк,
А потом добрался и до Груши.
Знать, она согрубила ему
В чем-нибудь, али напросто тесно
Вместе жить показалось в дому,
Понимаешь-ста, нам неизвестно.
Воротил он ее на село –
Знай-де место свое ты, мужичка!
Взвыла девка - крутенько пришло:
Белоручка, вишь ты, белоличка!

Как на грех, девятнадцатый год
Мне в ту пору случись... посадили
На тягло – да на ней и женили...
Тоись, сколько я нажил хлопот!
Вид такой, понимаешь, суровый...
Ни косить, ни ходить за коровой!..
Грех сказать, чтоб ленива была,
Да, вишь, дело в руках не спорилось!
Как дрова или воду несла,
Как на барщину шла – становилось
Инда жалко подчас... да куды! –
Не утешишь ее и обновкой:
То натерли ей ногу коты,
То, слышь, ей в сарафане неловко.
При чужих и туда и сюда,
А украдкой ревет как шальная...
Погубили ее господа,
А была бы бабенка лихая!

На какой-то патрет все глядит
Да читает какую-то книжку...
Инда страх меня, слышь ты, щемит,
Что погубит она и сынишку:
Учит грамоте, моет, стрижет,
Словно барченка, каждый день чешет,
Бить не бьет - бить и мне не дает...
Да недолго пострела потешит!
Слышь, как щепка худа и бледна,
Ходит, тоись, совсем через силу,
В день двух ложек не съест толокна –
Чай, свалим через месяц в могилу...
А с чего?.. Видит бог, не томил
Я ее безустанной работой...
Одевал и кормил, без пути не бранил,
Уважал, тоись, вот как, с охотой...
А, слышь, бить - так почти не бивал,
Разве только под пьяную руку...»

- «Ну, довольно, ямщик! Разогнал
Ты мою неотвязную скуку!..»

                Стихотворение «В дороге» было с восторгом встречено Белинский, заявившим растроганному Некрасову: «Да знаете ли вы, что вы поэт – и поэт истинный?». В исследовательской литературе обычно пишется о том, что «поворот к правде» совершился у Некрасова под влиянием Белинского, чтения романа Достоевского «Бедные люди» и увлечения социальными идеями, но к трагическом реализму Некрасова подталкивала сама жизнь в нужде и лишениях. Вспоминая о днях своей юности в Петербурге, Некрасов с горечью говорил: «Я был очень молод и очень беден; видел голодную смерть лицом к лицу… Ровно три года я чувствовал себя постоянно, каждый день голодным… Я поклялся не умереть на чердаке, я убивал в себе идеализм, я развивал в себе практическую жилку». Как верно заметил Андреевский, «на Некрасова самым решительным образом повлияла нищета, перенесенная им в Петербурге в годы юности. Страшно читать в его биографии, как он умирал с голоду, как он лишился своего бедного угла за неимением средств его оплачивать, как всеми покинутый, дрогнул от холода на улице, как над ним сжалился какой-то нищий, который увел его с собою в отдаленный ночлежный приют и как здесь, среди оборванной толпы, Некрасов добыл себе кусок хлеба составлением прошения, за которое получил 15 копеек... В те горькие, незабываемые дни этот человек взглянул глазами пролетария на красивую жизнь столицы; глубоко и навсегда засело в нем чувство обиды. И когда он выбрался из «бездны труда, голода и мрака», он понял, что значит материальный достаток. «Один я между идеалистами был практик», - говорил Некрасов о кружке своих литературных друзей и сподвижников. Познав тяготы реальной жизни и обратившись к острым социальным стихам – став одним из величайших русских реалистов, Некрасов всегда высоко отзывался о побудившем его обратиться к «правде жизни»  Белинском как о «вестнике добра», «пророке новой истины» и «великом разночинце», памяти которого он посвятил целую поэму и пронзительное стихотворение:

Наивная и страстная душа,
В ком помыслы прекрасные кипели,
Упорствуя, волнуясь и спеша,
Ты честно шел к одной высокой цели;
Кипел, горел – и быстро ты угас!
Ты нас любил, ты дружеству был верен –
И мы тебя почтили в добрый час!
Ты по судьбе печальной беспримерен:
Твой труд живет и долго не умрет,
А ты погиб, несчастлив и незнаем!
И с дерева неведомого плод,
Беспечные, беспечно мы вкушаем.
Нам дела нет, кто возрастил его,
Кто посвящал ему и труд и время,
И о тебе не скажет ничего
Своим потомкам сдержанное племя...
И, с каждым днем окружена тесней,
Затеряна давно твоя могила,
И память благодарная друзей
Дороги к ней не проторила...

                По своему предназначению Некрасов был певцом народного горя, призванным «воспеть твои страданья, терпеньем изумляющий народ!». Печалование о народном горе – это главный нерв всей литературной деятельности Некрасова, та смыслообразующая ось, вокруг которой вращались его думы и муки. Как великий печальник земли Русской он видел свою жизненную задачу в защите угнетенных и обездоленных, сосредоточив в своих стихах всю силу своего морального негодования и своего сострадания. Запев в надрывных песнях о нищете и страданиях простого народа, о горестных судьбах русских женщин и мужчин, детей и стариков, о горькой доле крестьянской жизни и невыносимых тяготах бурлацкого труда, Некрасов превратил свою поэтическую речь в сильную, горячую и грозную проповедь и берущий за душу плач о всех скорбящих. Не случайно Достоевский в своей речи на похоронах Некрасова, сказал, что «как истинный человеколюбец, в своих произведениях он изображал женщину в образе матери, любящую своего ребенка, и что в своих песнях, бывших верным отголоском человеческих страданий, он явился продолжателем Пушкина и Лермонтова». По глубокомысленному суждению Достоевского, Некрасов есть страстный к страданию поэт, «это было раненное сердце, раз на всю жизнь, и незакрывшаяся рана эта и была источником всей его поэзии, всей страстной до мучения любви этого человека ко всему, что страдает от насилия, от жестокости необузданной воли, что гнетет нашу русскую женщину, нашего ребенка в русской семье, нашего простолюдина в горькой, так часто, доле его». Когда читаешь стихи Некрасова, посвященные реке Волге и русскому северу, крестьянским детям и русским женщинам, его стихотворения «В дороге» и «Тройка», его «Железную дорогу» и поэмы «Мороз, Красный нос», «Дедушка», «Коробейники» или «Кому на Руси жить хорошо» с их полифонией и удивительным богатством красок, эпическим размахом, разнообразием и трогательностью тонов, то сразу же обращаешь внимание на великорусский склад его ума и речи, на то, что его герои, темы, образы и ритмы – вышли из глубин русской жизни, на щемящую сердце печаль поэта и его скорбь за всех страждущих и обездоленных:

Пускай нам говорит изменчивая мода,
Что тема старая «страдания народа»
И что поэзия забыть ее должна.
Не верьте, юноши! не стареет она.
О, если бы ее могли состарить годы!
Процвел бы божий мир!... Увы! пока народы
Влачатся в нищете, покорствуя бичам,
Как тощие стада по скошенным лугам,
Оплакивать их рок, служить им будет муза,
И в мире нет прочней, прекраснее союза!...
Толпе напоминать, что бедствует народ
В то время, как она ликует и поет,
К народу возбуждать вниманье сильных мира –
Чему достойнее служить могла бы лира?...

Я лиру посвятил народу своему.
Быть может, я умру неведомый ему,
Но я ему служил – и сердцем я спокоен...
Пускай наносит вред врагу не каждый воин,
Но каждый в бой иди! А бой решит судьба...
Я видел красный день: в России нет раба!
И слезы сладкие я пролил в умиленьи...
«Довольно ликовать в наивном увлеченьи,-
Шепнула Муза мне. – Пора идти вперед:
Народ освобожден, но счастлив ли народ?..»

Внимаю ль песни жниц над жатвой золотою,
Старик ли медленный шагает за сохою,
Бежит ли по лугу, играя и свистя,
С отцовским завтраком довольное дитя,
Сверкают ли серпы, звенят ли дружно косы –
Ответа я ищу на тайные вопросы,
Кипящие в уме: «В последние года
Сносней ли стала ты, крестьянская страда?
И рабству долгому пришедшая на смену
Свобода, наконец, внесла ли перемену
В народные судьбы? в напевы сельских дев?
Иль так же горестен нестройный их напев?..»

Уж вечер настает. Волнуемый мечтами,
По нивам, по лугам, уставленным стогами,
Задумчиво брожу в прохладной полутьме,
И песнь сама собой слагается в уме,
Недавних, тайных дум живое воплощенье:
На сельские труды зову благословенье:
Народному врагу проклятие сулю,
А другу у небес могущества молю,
И песнь моя громка!.. Ей вторят долы, нивы,
И эхо дальних гор ей шлет свои отзывы,
И лес откликнулся... Природа внемлет мне,
Но тот, о ком пою в вечерней тишине,
Кому посвящены мечтания поэта,
Увы! не внемлет он – и не дает ответа...

                Эта великолепная элегия, написанная поэтом на закате его земного бытия – высочайший образец русской гражданской лирики и выражение самых заветных чаяний Некрасова, его сокровенных дум и воззрений на жизнь и искусство. Признаваясь, что его песни о скорбях народных слагались в уме сами собой и были живым воплощением тайных дум и обжигающих сердце чувств, Некрасов  с горечью предрекал, что русский народ не отзовется на звуки его лиры, что он умрет неведомым певцом и будет забыт будущими поколениями. Эти мрачные предчувствия не оправдались – Некрасова помнят и любят в России, его стихи учат наизусть и уже никто из ценителей искусства не сомневается, что он был истинным поэтом. Слова Тургенева о том, что в стихах Некрасова «ее-то поэзии-то и нет ни на грош» – как грубую несправедливость блестяще раскритиковал уже Валерий Брюсов, обративший внимание на то, что «у Некрасова самобытный склад стихотворной речи, свои, одному свойственные размеры и рифмы: это внешние, но безошибочные признаки истинного дарования. Некрасовские стихи легко узнать без подписи: у него свое лицо… После Пушкина и Лермонтова Некрасов запел на особый лад, не поражая своим учителям – что тоже доступно только большим дарованиям. Некрасов сумел найти красоту в таких областях, перед которыми отступали его предшественники». Для справедливости нужно внести одно уточнение в суждение Брюсова и отметить, что, будучи самобытным и оригинальным поэтом, Некрасов прошел период ученичества, о чем свидетельствует сборник его ранних стихов «Мечты и звуки» с явным подражанием Пушкину, Лермонтову и Жуковскому. Анализируя творческий путь Некрасова и обращая внимание на то, что он начал с подражания высоким образцам, Эйхенбаум указывал на то, что Некрасов быстро почувствовал, что история требует «новых приемов, новых методов и в области стиха и в области жанра. Надо было создавать новый поэтический язык и новые поэтические формы». В своем очерке Эйхенбаум настолько заостряет свои суждения о «историческом сдвиге», произведенном Некрасовым в русской литературе, что говорит о «ликвидации высокой и священной поэзии». Надо сказать, что в статье «Русские второстепенные поэты» Некрасов отмечал, что Пушкин и Лермонтов усвоили нашему языку блистательную стихотворную форму, а потому, проявив себя как оригинальный поэт, он никогда не выступал против пушкинского канона священно поэзии. Как верно писал Александр Дружинин, Некрасов никогда «не кидал грязью в алтарь чистой поэзии, но всегда подходил к нему с любовью и благоговением, даже преувеличивая свои слабости и считая себя более недостойным жрецом, чем он был им в самом деле. Он не издевался над высшими проявлениями вечного в поэзии и всегда был готов ответить на призыв музы, куда бы она его ни увлекала. Оттого мы видим и постоянно будем видеть в Некрасове истинного поэта, богатого будущностью и сделавшего достаточно для будущих читателей». Со дней туманной юности и до последнего вздоха Некрасов с благоговейным трепетом говорил о Пушкине и Лермонтове, а его высокая оценка поэзии Тютчева с ее тяготением к ораторскому пафосу речи и одическому стилю – свидетельствует о том, что Некрасов никогда не отвергал поэзию как высокое и священное искусство. В творческом наследии Некрасова есть великолепные образцы не только гражданской лирики и поэм о русском народе, но высокой и священной поэзии как в его юношеских стихах, вошедших в сборник «Мечты и звуки», так и в его поздних произведениях – взять хотя бы его задушевные элегии, стихотворения «Пророк» и «О, Муза! я у двери гроба!» и знаменитое воззвание к каждому пииту, посвященное памяти великого немецкого поэта Шиллера:

Где вы – певцы любви, свободы, мира
И доблести?.. Век «крови и меча»!
На трон земли ты посадил банкира,
Провозгласил героем палача...

Толпа гласит: «Певцы не нужны веку!»
И нет певцов... Замолкло Божество...
О, кто ж теперь напомнит человеку
Высокое призвание его?..

Прости слепцам, художник вдохновенный,
И возвратись!.. Волшебный факел свой,
Погашенный рукою дерзновенной,
Вновь засвети над гибнущей толпой!

Вооружись небесными громами!
Наш падший дух взнеси на высоту,
Чтоб человек не мертвыми очами
Мог созерцать добро и красоту...

Казни корысть, убийство, святотатство!
Сорви венцы с предательских голов,
Увлекших мир с пути любви и братства,
Стяжанного усильями веков,

На путь вражды!.. В его дела и чувства
Гармонию внести лишь можешь ты.
В твоей груди, гонимый жрец искусства,
Трон Истины, Любви и Красоты.

                В возвышенном представлении Некрасова поэзия – это высокое и священное искусство, а истинный поэт – это «певец любви, свободы, мира и доблести», «художник вдохновенный» и «жрец искусства», в чьем сердце – «трон Истины, Любви и Красоты». В своем очерке о Некрасове Эйхенбаум утверждал, что певец народного горя вышел за границу канона священной поэзии и осознал, что в его эпоху голос толпы, а не «избранных» был голосом истории. Но стихотворение «Поэту», написанное в память о Шиллере, свидетельствует, что Некрасов совмещал в своем творчестве реализм и романтизм, оставаясь верным канону священной поэзии, вслед за Пушкиным и Лермонтовым противопоставляя толпе слепцов, кричащей, что певцы не нужны веку крови и меча, вдохновенного певца, чья высшая миссия на земле – быть гласом Божества и напоминать людям об их высоком призвании, возвышать их души и вносить гармонию в их жизнь. В русской классической поэзии, представленной блистательными именами от Пушкина, Лермонтова и Языкова до Некрасова и Блока, идеал поэта – это пророк в библейском смысле этого слова, тот, кто вещает глаголы Божьи. Апостол Павел возвещал, что пророческий дар – это один из духовных даров Господних, а «кто пророчествует, тот говорит людям в назидание, увещание и утешение» (1 Кор.14:3). По слову Пушкина, пророк – это духовно преображенный поэт, призванный обходя моря и земли глаголом жечь сердца людей. В представлении Некрасова, поэт призван зажечь факел и озарить путь спасения «гибнущей толпе»,  вооружившись «небесными громами», чтобы вещать слово Божие, что с одной стороны сближает его с пушкинским пророком, а с другой – предвосхищает образ Данко, вырвавшего горячее сердце из своей груди и указавшего его сиянием людям верный путь. Для Некрасова пророческое служение поэта не сводится к обличению низких нравов земных властителей и нравственной проповеди любви и братства, как ошибочно думала Т.А. Кошемчук в своей книге «Русская поэзия в контексте православной культуры». Библейский образ пророка не профанируется в поэзии Некрасова, а остается сакральным – это избранник небес, готовый пожертвовать собой во имя торжества Божьей правды на земле, более того – пророк идет к людям, чтобы «напомнить о Христе»:

Не говори: «Забыл он осторожность!
Он будет сам судьбы своей виной!..»
Не хуже нас он видит невозможность
Служить добру, не жертвуя собой.

Но любит он возвышенней и шире,
В его душе нет помыслов мирских.
«Жить для себя возможно только в мире,
Но умереть возможно для других!»

Так мыслит он – и смерть ему любезна.
Не скажет он, что жизнь ему нужна,
Не скажет он, что гибель бесполезна:
Его судьба давно ему ясна...

Его еще покамест не распяли,
Но час придет – он будет на кресте;
Его послал Бог Гнева и Печали
Рабам земли напомнить о Христе.

                Быть поэтом – это высокий и страшный жребий, ибо вся жизнь поэта – это жертвоприношение и восхождение на Голгофу по образу Иисуса Христа. Если Пушкин возвещал, что поэты рождены не для житейского волненья, не для корысти, не для битв, а для вдохновенья, звуков сладких и молитв, то у Некрасова нет пушкинской гармоничности – в его надрывных стихах поэт творит в эпицентре «житейских волнений» и весь в идейной борьбе, откликаясь на каждый вздох, на каждую пролитую слезу, как струны лиры, потревоженные порывом ветра. Вся жизнь некрасовского поэта протекает в неустанной борьбе и неустанных трудах, а творчество ощущается не только как высшая свобода духа и одоление смерти, но и как выражение глубоких дум и сердечных тревог, душевных мук и гражданской скорби. Восхищаясь «неподражаемыми» и «чудными» звуками пушкинской лиры, звучащими в строках –  «не для житейского волненья, не для корысти, не для битв, мы рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв», Некрасов признается, что принимает живее к сердцу гражданские стихи, сравнивая их со звездами, сверкающими на небе в темную ночь, «когда свободно рыщет зверь, а человек бредет пугливо». В представлении Некрасова для поэта мало быть верным своему творческому назначению – «пускай ты верен назначенью, но легче ль родине твоей?». Быть сладкоголосым певцом или мудрецом, чье назначенье – разговоры, все это – слишком мало для поэта-гражданина, мучающегося страданиями своего народа – принявшего «вся язвы родины своей». С риторическим пафосом и горькой иронией провозглашая – «блажен болтающий поэт и жалок гражданин безгласный!», Некрасов в то же время заявлял, что «учить других – потребен гений, потребна – сильная душа». Эту мысль Некрасов выразил в своем юношеском стихотворение «Тот не поэт» – сильном и пламенном, которое так и осталось неоцененным по своему художественному достоинству, торжественному пафосу ораторской речи, возвышенному идейно-смысловому содержанию и силе искренних чувств:

Кто духом слаб и немощен душою,
Ударов жребия могучею рукою
Бесстрашно отразить в чьем сердце силы нет,
Кто у него пощады вымоляет,
Кто перед ним колена преклоняет,
Тот не поэт!

Кто юных дней губительные страсти
Не подчинил рассудка твердой власти,
Но, волю дав и чувствам и страстям,
Пошел как раб вослед за ними сам,
Кто слезы лил в годину испытанья
И трепетал под игом тяжких бед,
И не сносил безропотно страданья,
Тот не поэт!

На Божий мир кто смотрит без восторга,
Кого сей мир в душе не вдохновлял,
Кто пред грозой  разгневанного Бога
С мольбой в устах во прах не упадал,
Кто у одра страдающего брата
Не пролил слез, в ком состраданья нет,
Кто продает себя толпе за злато,
Тот не поэт!

Любви святой, высокой, благородной
Кто не носил в груди своей огня,
Кто на порок презрительный, холодный
Сменил любовь, святыней не храня;
Кто не горел в горниле вдохновений,
Кто их искал в кругу мирских сует,
С кем не беседовал в часы ночные гений,
Тот не поэт!

                В некрасовском понимании истинный поэт – это гениальный человек с могучим и свободным духом, героическая фигура, отсюда – тот, кто слаб духом и не в силах выдержать удары судьбы, кто покорился губительным страстям и трепетал под игом тяжких бед, кто смотрит на мир Божий без восторга и никогда не падал с молитвой в прах перед Творцом, кто не проливал слез сострадания и продавал свой талант ради денег, кто не имел в сердце своем святого огня любви и не знал вдохновения – тот не поэт. Для Некрасова высшее назначение поэзии – не развлекать скучающих людей, не запечатлевать прекрасное мгновение в стихах и не уносить душу в мир светлых грез, а возвещать правду и глаголом жечь сердца людей, побуждая их задуматься и исторгая из их очей слезы. Высшая миссия поэта – быть голосом Божьим на земле, а потому – достойный сын своего отечества и избранник небес не может малодушно молчать – быть «бездействен и печален» в  те дни, когда в мире царит вражда:

Любовь и труд – под грудами развалин!
Куда ни глянь – предательство, вражда,
А ты стоишь – бездействен и печален
И медленно сгораешь от стыда.
И Небу шлешь укор за дар счастливый:
Зачем тебя венчало им оно,
Когда душе мечтательно-пугливой
Решимости бороться не дано?..

                В этих горьких строках звучит суд Некрасова над самим собой, ведь он видел в себе не праведника, а кающегося грешника. В своей жизни он знал минуты отчаянного сомнения в своем поэтическом призвании и моральных колебаний, тактические компромиссы с совестью, заставлявшие его лиру издавать «неверные звуки» – взять хотя бы написанную с целью спасти журнал «Современник» некрасовскую оду усмирителю польского восстания М.Н. Муравьеву, после событий 1863 года получившему прозвище «вешатель». В своей жизни Некрасов был далек от идеала поэта-пророка, что неминуемо влекло его совестливую натуру к острому чувству вины и душевному надрыву. Корней Чуковский писал о Некрасове: «Казниться и каяться было его постоянной потребностью... Весь этот эпизод с Муравьевым словно для того и приключился, чтобы у Некрасова до конца жизни было в чем каяться, за что обвинять себя, чем себя мучить». Подвергая себя беспощадному суду неусыпной совести, Некрасов казнил себя в безжалостных и суровых стихах:

Я за то глубоко презираю себя,
Что живу – день за днем бесполезно губя;

Что я, силы своей не пытав ни на чем,
Осудил сам себя беспощадным судом

И, лениво твердя: я ничтожен, я слаб! –
Добровольно всю жизнь пресмыкался как раб;

Что, доживши кой-как до тридцатой весны,
Не скопил я себе хоть богатой казны,

Чтоб глупцы у моих пресмыкалися ног,
Да и умник подчас позавидовать мог!

Я за то глубоко презираю себя,
Что потратил свой век, никого не любя,

Что любить я хочу... что люблю я весь мир,
А брожу дикарем – бесприютен и сир,

И что злоба во мне и сильна и дика,
А хватаясь за нож – замирает рука!

                Самые проникновенные стихи Некрасова звучат как исповедь горячего сердца, а он сам предстает как поэт-мученик и печальник земли Русской, страждущий певец всех униженных и оскорбленных, человек с высокими нравственными идеалами и больной совестью. Развернутую исповедь Некрасов вложил в уста поэта в своей пьесе «Поэт и гражданин», где каждое слово – звучит с лирическим волнением и глубокой печалью, с необыкновенной силой чувств и исповедальной откровенностью:

Не мудрено того добить,
Кого уж добивать не надо.
Ты прав: поэту легче жить –
В свободном слове есть отрада.
Но был ли я причастен ей?
Ах, в годы юности моей,
Печальной, бескорыстной, трудной,
Короче – очень безрассудной, -
Куда ретив был мой Пегас!
Не розы – я вплетал крапиву
В его размашистую гриву
И гордо покидал Парнас.
Без отвращенья, без боязни
Я шел в тюрьму и к месту казни,
В суды, в больницы я входил.
Не повторю, что там я видел…
Клянусь, я честно ненавидел!
Клянусь, я искренно любил!
И что ж?.. мои послышав звуки,
Сочли их черной клеветой;
Пришлось сложить смиренно руки
Иль поплатиться головой…
Что было делать? Безрассудно
Винить людей, винить судьбу.
Когда б я видел хоть борьбу,
Бороться стал бы, как ни трудно,
Но… гибнуть, гибнуть… и когда?
Мне было двадцать лет тогда!
Лукаво жизнь вперед манила,
Как моря вольные струи,
И ласково любовь сулила
Мне блага лучшие свои -
Душа пугливо отступила…
Но сколько б не было причин,
Я горькой правды не скрываю
И робко голову склоняю
При слове: честный гражданин.
Тот роковой, напрасный пламень
Доныне сожигает грудь,
И рад я, если кто-нибудь
В меня с презреньем бросит камень.
Бедняк! и из чего попрал
Ты долг священный человека?
Какую подать с жизни взял
Ты – сын больной больного века?..
Когда бы знали жизнь мою,
Мою любовь, мои волненья...
Угрюм и полон озлобленья,
У двери гроба я стою...

Ах! песнею моей прощальной
Та песня первая была!
Склонила Муза лик печальный
И, тихо зарыдав, ушла.
С тех пор не часты были встречи:
Украдкой, бледная, придет
И шепчет пламенные речи,
И песни гордые поет.
Зовет то в города, то в степи,
Заветным умыслом полна,
Но загремят внезапно цепи –
И мигом скроется она.
Не вовсе я ее чуждался,
Но как боялся! как боялся!
Когда мой ближний утопал
В волнах существенного горя –
То гром небес, то ярость моря
Я добродушно воспевал.
Бичуя маленьких воришек
Для удовольствия больших,
Дивил я дерзостью мальчишек
И похвалой гордился их.
Под игом лет душа погнулась,
Остыла ко всему она,
И Муза вовсе отвернулась,
Презренья горького полна.
Теперь напрасно к ней взываю –
Увы! сокрылась навсегда.
Как свет, я сам ее не знаю
И не узнаю никогда.
О Муза, гостьею случайной
Являлась ты  моей душе?
Иль песен дар необычайный
Судьба предназначала ей?
Увы! кто знает? рок суровый
Все скрыл в глубокой темноте.
Но шел один венок терновый
К твоей угрюмой красоте…

                Стихотворение «Поэт и гражданин» – это манифест Некрасова, клеймящего бездеятельных «мудрецов», привыкших только говорить, и предостерегающего поэта: «Страшись их участь разделить, богатых словом, делом бедных...». Если Пушкин считал, что «слова поэта – суть его дела», то Некрасов требовал от поэта дела – самоотверженного труда во имя счастья людей и торжества высшей правды на земле. Искренняя любовь к народу и великий самозабвенный труд на благо отечества – вот, что возвышает душу и искупает грехи. Не удивительно, что к уезжающему за границу Салтыкову-Щедрину поэт обращался со словами:

О нашей родине унылой
В чужом краю не позабудь
И возвратись, собравшись с силой,
На оный путь – журнальный путь...

На путь, где шагу мы не ступим
Без сделок с совестью своей,
Но где мы снисхожденье купим
Трудом у мыслящих людей.

Трудом и бескорыстной целью...
Да! будем лучше рисковать,
Чем безопасному безделью
Остаток жизни отдавать.

                В понимании Некрасова великий поэт – это прежде всего неутомимый труженик на ниве литературы. В труде заключается оправдание жизни человека. Развенчивая культ «блаженной лени», воспетой в пушкинскую пору, Некрасов возвещает, что праздность – это искушение поэта, недуг, пагубный для его души. Если лень развращает человека и делает его слабовольным и самодовольным, то труд – возвышает и заставляет дух торжествовать над немощной плотью. В своих песнях о труде поэт возвещает «о славе не мечтай, не будь на деньги падок, трудись по силам и желай, чтоб труд был вечно сладок». Как трагический реалист Некрасов видел, что искусство и все попытки преобразить мир и одухотворить людей оказываются тщетными – действительность остается такой же жестокой, а горя и пороков не становится меньше. В стихотворении «Стишки! стишки! давно ль и я был гений?..» отчетливо звучат мотивы разочарования и даже ноты отчаяния оттого, что поэзия не изменяет мир. В стихотворении «Еще скончался честный человек...» Некрасов размышляет о людях, не сумевших реализовать свой творческий потенциал и осуществить в жизни свое высокое и Богом данное предназначение. При всех своих скорбных думах Некрасов не утратил веру в людей и в священное назначение искусства. Поэт призывал не проводить время жизни в позорном бездействии и праздности, а «служить Добру, для ближнего трудиться». Всем праздно живущих или обагряющим руки в крови, поэт противопоставлял умирающих за великое дело любви – тех, кто не изменил своим нравственным идеалам и возложил жизнь свою на алтарь труда. По воззрению Некрасова, человека должен трудиться до последнего вздоха – до смертного часа, находя в вольном и самозабвенном творческом труде – великое счастье. Труд – великая созидающая сила, приближающая человека к Богу Творцу, а каждый трудящийся – подвижник. Свое собственное творчество Некрасов сравнивал с «тяжким трудом». В некрасовской трактовке истинный поэт – это вестник Бога на земле и неутомимый труженик на ниве литературной и общественной жизни, призванный сеять разумное, доброе, вечное, что отсылает нас к евангельской притче Иисуса Христа о Сеятеле, где земля – это сердце человека, а семя – слово Божие, именуемое глаголом жизни:

Сеятель званья на ниву народную!
Почву ты, что ли, находишь бесплодную,
Худы ль твои семена?
Робок ли сердцем ты? слаб ли ты силами?
Труд награждается всходами хилыми,
Доброго мало зерна!
Где же вы, умелые, с бодрыми лицами,
Где же вы, с полными жита кошницами?
Труд засевающих робко, крупицами,
Двиньте вперед!
Сейте разумное, доброе, вечное,
Сейте! Спасибо вам скажет сердечное
Русский народ…

                В исследовательской литературе не раз писали о загадочной двойственности Некрасова, на что обращали внимание уже современники поэта. Известный русский общественный деятель и историк-медиевист Т.Н. Грановский, входивший в кружок Станкевича и близко знавший Герцена, вспоминал, что в Некрасове было «много отталкивающего», но когда он читал свои стихи, то поражал «неприятным противоречием между мелким торгашом и глубоко и горько чувствующим поэтом». Знавший Некрасова на протяжении тридцати лет Ипполит Панаев возмущался множеству «небылиц» и «возмутительных клевет» распространявшихся о поэте и настойчиво писал о том, что «весьма важно иметь настоящее понятие о личности Некрасова» и о его нравственных качествах. Задаваясь вопросом о том, существовал ли разлад «между добрым чувством, выраженным прекрасным стихом, и чувством, живущим в сердце поэта», Панаев указывал на то, что Некрасов «был человек мягкий, добрый, независтливый, щедрый, гостеприимный и совершенно простой; но достаточною твердостью характера он не обладал… В сущности, был самый простой человек, человек с настоящею примитивною русскою натурой, - веселый и грустный, способный увлекаться и весельем и горем до чрезмерности…  Жизнь полуофициальная, жизнь в Петербурге была его искусственною жизнью... Истинная натура его проявлялась при другой обстановке – проявлялась в кругу близких… Те чувства, которые он пробуждал в нас своими стихами, он ощущал их сам, ощущал несомненно в те минуты, когда передавал эти чувства бумаге. Это был поэт искренний, человек простодушно добрый и, что бывает весьма редко, человек, не заботящийся о завтрашнем дне, когда сегодня надо помочь другому». В вину Некрасову ставили то, что он любил играть в карты и ездил в «английский клуб», где собирались весьма состоятельные люди, но критики его забывали, что поэт превратил страсть к игре в средство дохода и использовал часть выигранных денег на расходы, связанные с изданием журнала «Современник». В своей жизни Некрасов испытал немало скорбей – особенно в те годы, когда он только приехал в Петербург и жил в крайней нужде, о чем поведал в волнующих строках стихотворения «Еду ли ночью по улице темной…»:  «Помнишь ли день, как, больной и голодный, я унывал, выбивался из сил?». Пережитые жизненные невзгоды наложили отпечаток на душе Некрасова и стали причиной терзавших его тягостных дум и неисцелимой печали, столь пронзительно звучащей в его стихах:

Я сегодня так грустно настроен,
Так устал от мучительных дум,
Так глубоко, глубоко спокоен
Мой истерзанный пыткою ум,-

Что недуг, мое сердце гнетущий,
Как-то горько меня веселит –
Встречу смерти, грозящей, идущей,
Сам пошел бы... Но сон освежит –

Завтра встану и выбегу жадно
Встречу первому солнца лучу:
Вся душа встрепенется отрадно,
И мучительно жить захочу!

А недуг, сокрушающий силы,
Будет так же и завтра томить
И о близости темной могилы
Так же внятно душе говорить...

                Когда читаешь стихотворение Некрасова «Я сегодня так грустно настроен…», то поражаешься контрастным чувствам, переживаемым поэтом – с одной стороны какая-то ницшеанская любовь к року – «встречу смерти, грозящей, идущей, сам пошел бы», и жалоба на «грустное настроение» души и «недуг сокрушающей силы», а с другой – неугасимая воля к жизни вопреки всем тяготам земного бытия – «вся душа встрепенется отрадно, и мучительно жить захочу!». В своей жизни и в своем творчестве Некрасов весь в контрастах. По утверждению Корнея Чуковского, в богемной среде середины XIX века сложилось представление, что «Некрасов – первостатейный кулак и картежник». Когда Некрасов ввязался в тяжбу о наследстве бывшее жены поэта Николая Огарева, то Герцен назвал его «стервятником» и обвинял в присвоении чужого имения. Выдающийся русский поэт Афанасий Фет вспоминал, что порицая  тех, кто вбивал от мальчишек гвозди острием вверх на запятках экипажа, Некрасов сам имел ровно такие гвозди на своей карете. С моральным возмущением обличая в своих стихах медвежью охоту, Некрасов и сам любил выезжать на медвежью и лосину охоту. За такую противоречивость натуры современники называли Некрасова «двойной человек». Эту двойственность Некрасов и сам замечал в себе, писав в письме Боткину: «Во мне было всегда два человека – один официальный, вечно бьющийся с жизнью и с темными силами, а другой такой, каким создала меня природа». Загадочную двойственность Некрасова, совмещающего в своей личности прагматичного дельца и глубоко чувствующего поэта, скучающего скептика и пламенного борца за свободу русской мысли и русского слова писал Петр Боборыкин в своих воспоминаниях: «Кто знавал Некрасова в Петербурге, тот, конечно, не мог отделить в нем человека от литературного деятеля. И тут опять являлось в нем нечто совершенно своеобразное: писатель с крупным именем и большой популярностью и, в то же время, человек с образом жизни любого помещика, приезжающего на зиму в столицу, где он проводит половину дня за карточным столом… А между тем вряд ли был в последние тридцать – сорок лет редактор, более преданный интересам литературы. В нем постоянно жила не одна только хозяйственная жилка литературного предпринимателя (хотя и она несомненно сказалась в нем очень рано), но главным образом любовь к делу, к успехам свободной русской мысли, к изящной словесности, к поэзии… Некрасов мог производить впечатление человека равнодушного, скучающего, а иногда и сухого скептика, которому ни до чего нет дела. Но в нем сидел настоящий борец за русскую мысль и слово… «Только в такие удачные минуты и проявлялись во всей своей обаятельности ум, юмор я душевный склад Некрасова. Мне лично не случалось, с тех пор как я стал писателем, встречать более своеобразный, природно русский ум, как у него. Этот ум мог подчиняться в его произведениях известному публицистическому настроению, брать мотивы у других или, по крайней мере, колорит, окрашиванье; но в беседах о чем бы то ни было или в деловом разговоре, отрывочными фразами, ум этот сохранял всегда нечто неизменно свое и практически дельное, и человечно широкое, и привлекательное. Многие знают, как пленителен мог быть Николай Алексеевич, когда хотел этого. Он не говорил вам любезностей, не делал комплиментов; но одной какой-нибудь интонацией, словом, определением, а в особенности оттенком своего понимания, овладевал вашим сочувствием, и как только хандра или нездоровье, или раздражение петербургской жизни слетали с него, сейчас всплывали своего рода наивность, здоровое чувство жизни, ее хороших наслаждений, юмор и шутка. В этом человеке привычка к напряжению волн поддерживалась не только трудом, но и двумя его главными страстными утехами: охотой и картами. Ни в ком я не встречал такой внутренней заботы о том, чтобы всегда владеть собою, не сдаваться пред опасностью какого бы то ни было рода». Самым страшным обвинением был упрек в том, что вся печаль Некрасова о народном горе – наигранная и неискренняя, но это обвинение опровергает все творчество поэта. Опровергая клеветнический миф о неискренности гражданских стихов Некрасова, Василий Розанов писал: «Искренность музы Некрасовской всего лучше доказывается тем, что тон его сейчас же почти угас в литературе с ним. Значит, он и исходил из его сердца, а не то, чтобы сердце его было только резонатором несшихся кругом его звуков; чтобы он подражал или увлекаем был эпохой. Он был ее двигателем – это во всяком случае. В жалобах «покаянных стихов» он только сетует, что не двинул дальше, больше… Мне представляется Некрасов совершенно правдивым существом, богато во все стороны раздавшеюся натурою; оригинальною, сильною, до типичности великорусскою… И, в конце концов – был натурою чуткою, нежною, деликатною…». По свидетельству Анатолия Кони, «рассказы о «нечистой игре» Некрасова были несомненной клеветою,- такою же, как стремление представить его бессердечным эгоистом и человеком, двулично драпирующимся в тогу друга народа и служителя «Музы мести и печали», в то время, когда до народных скорбей ему в сущности нет никакого дела, и он, широко тратя легко достающиеся деньги на себя, остается глух и слеп к чужому горю и несчастью... Стоит вспомнить вырывавшиеся из глубины души Некрасова, орошенные внутренними слезами, крики, которыми он оплакивал случаи своего кратковременного падения или минутного малодушия, когда ему приходилось сознавать, что погрузился «в тину нечистую мелких помыслов, мелких страстей» и что «ликует враг, молчит в недоуменьи вчерашний друг, качая головой...» - стоит их вспомнить, чтобы видеть, что он был человеком искренним… Литературные и нравственные заслуги Некрасова пред русским обществом так велики, что пред ними должны совершенно меркнуть его недостатки, даже если бы они и были точно доказаны». В своей гражданской скорби и в своих душевных терзаниях Некрасов был искренен до последних глубин своей совестливой души, он был настоящим поэтом – превосходным лириком, о чем свидетельствует его стихотворение с почти магической силой воздействия:

В столице шум, гремят витии,
Кипит словесная война.
А там, во глубине России,
Там вековая тишина.
Лишь ветер не дает покою
Вершинам придорожных ив.
Да изгибаются дугою,
Целуясь с матерью-землею,
Колосья бесконечных нив...

                Корней Чуковский видел разгадку «странной двойственности» Некрасова в его принадлежности двум эпохами – жизнь сформировала Некрасова помещиком и плебеем в одном лице. «Барин и разночинец всю жизнь боролись внутри Некрасова», и в этом вся разгадка его двойственности – он «двуликий, но не двуличный». Размышляя   о загадке Некрасова и вспоминая его слова «Как разгадаю себя?», Зинаида Гиппиус отмечала, что принадлежность Некрасова двум эпохам не дает ключ к разгадке его натуры, ведь он был чужд как людям сороковых годов XIX века – идеалистам и поклонникам чистого искусства, так и шестидесятникам – прагматикам и утилитаристам, властителями дум которых были Чернышевский, Добролюбов и Писарев. Зинаида Гиппиус верно уловила, что Некрасов был мучим внутренним терзанием – «гений уныния» и «совестливый поэт», в своих песнях он выражал думы и скорби своего сердца и муки совести. В  некрасовской гражданственности русская поэтесса Ольга Седакова верно увидела не узко-политическую позицию, а художественную и человеческую позицию социальной совести, «гамлетовскую интуицию невидимых страданий и преступлений, переживание вызова, исходящего из присутствия в мире несчастья, несправедливости и нищеты. Поэт некрасовской гражданской инспирации всегда выбирает  сторону  страдающих, а не счастливых, гонимых, а не гонителей». В стихах и поэмах Некрасов не только выразилась «гражданскую скорбь» поэта, но и зазвучал голос его совести. Как писала Зинаида Гиппиус: «Ему был послан великий дар – совесть, если в песнях его плачет она, и ею терзались его душа и тело… Совесть, - все она же! –  вырастая, переплеснулась через личное, пропитала его любовь к земле, к России, к матери и, в мучительные минуты «вдохновенья», сделала его творцом неподражаемых стонов о родине»:

И вот они опять, знакомые места,
Где жизнь текла отцов моих, бесплодна и пуста,
Текла среди пиров, бессмысленного чванства,
Разврата грязного и мелкого тиранства;
Где рой подавленных и трепетных рабов
Завидовал житью последних барских псов,
Где было суждено мне божий свет увидеть,
Где научился я терпеть и ненавидеть,
Но, ненависть в душе постыдно притая,
Где иногда бывал помещиком и я;
Где от души моей, довременно растленной,
Так рано отлетел покой благословленный,
И неребяческих желаний и тревог
Огонь томительный до срока сердце жег…
Воспоминания дней юности – известных
Под громким именем роскошных и чудесных, -
Наполнив грудь мою и злобой и хандрой,
Во всей своей красе проходят предо мной…

Вот темный, темный сад... Чей лик в аллее дальной
Мелькает меж ветвей, болезненно-печальный?
Я знаю, отчего ты плачешь, мать моя!
Кто жизнь твою сгубил… о! знаю, знаю я!..
Навеки отдана угрюмому невежде,
Не предавалась ты несбыточной надежде -
Тебя пугала мысль восстать против судьбы,
Ты жребий свой несла в молчании рабы…
Но знаю: не была душа твоя бесстрастна;
Она была горда, упорна и прекрасна,
И все, что вынести в тебе достало сил,
Предсмертный шепот твой губителю простил!..

И ты, делившая с страдалицей безгласной
И горе и позор ее судьбы ужасной,
Тебя уж также нет, сестра души моей!
Из дома крепостных любовниц и царей
Гонимая стыдом, ты жребий свой вручила
Тому, которого не знала, не любила…
Но, матери своей печальную судьбу
На свете повторив, лежала ты в гробу
С такой холодною и строгою улыбкой,
Что дрогнул сам палач, заплакавший ошибкой.

Вот серый, старый дом... Теперь он пуст и глух:
Ни женщин, ни собак, ни гаеров, ни слуг, -
А встарь?.. Но помню я: здесь что-то всех давило,
Здесь в малом и большом тоскливо сердце ныло.
Я к няне убегал... Ах, няня! сколько раз
Я слезы лил о ней в тяжелый  сердцу час;
При имени ее впадая в умиленье,
Давно ли чувствовал я к ней благоговенье?..

Ее бессмысленной и вредной доброты
На память мне пришли немногие черты,
И грудь моя полна враждой и злостью новой...
Нет! в юности моей, мятежной и суровой,
Отрадного душе воспоминанья нет;
Но все, что, жизнь мою опутав с детских лет,
Проклятьем на меня легло неотразимым, -
Всему начало здесь, в краю моем родимом!..

И с отвращением кругом кидая взор,
С отрадой вижу я, что срублен темный бор –
В томящий летний зной защита и прохлада, -
И нива выжжена, и праздно дремлет стадо,
Понурив голову над высохшим ручьем,
И набок валится пустой и мрачный дом,
Где вторил звону чаш и гласу ликованья
Глухой и вечный гул подавленных страданий,
И только тот один, кто всех собой давил,
Свободно и дышал, и действовал, и жил…

                Жизненная драма Некрасова состояла в том, что он болезненно и явственно видел ту пропасть, какая отделяла его нравственные и эстетические идеалы и высокие мечты от всей окружающей действительности и от его собственной жизни. Это горестное осознание разрыва между жизнью и идеалом сообщало его стихам меланхолический оттенок благородной печали и откровенно-лирический тон. До конца своих дней Некрасов томился от горькой неудовлетворенности не только миром, но и самим собой: «Я не слишком нравлюсь себе самому – я осудил сам себя беспощадным судом». Как метко подметил Юлий Айхенвальд, «его лирические строфы показывают, как ужас самопрезрения проникал в его душу, как изнывал писатель в неисцелимой тоске и, словно ребенок, ждал и жаждал спасения…».  Неудовлетворенность самим собой – характерная черта Некрасова как поэта и гражданина. Признаваясь, что в его сердце – «казнь мучительная» над самим собой, поэт не страшился смело смотреть в глаза своей взыскательной совести. С горечью констатируя, что ему не удалось взойти на вершину – творческую и нравственную, и бичуя себя за то, что погряз в житейской суете, Некрасов в словах полных стыда и муки признавался, что в его жизни была роковые дни, когда он пережил высшее и самое страшное горе поэта – Муза отвернулась от него: «И Муза вовсе отвернулась,  презренья горького полна». В своих стихах Некрасов свершал страшный суд над самим собой и строго оценивал свой поэтический талант, но в то же время он мог с чистым сердцем сказать о себе и своей Музе в терновом венце:

Безвестен я. Я вами не стяжал
Ни почестей, ни денег, ни похвал,
Стихи мои – плод жизни несчастливой,
У отдыха похищенных часов,
Сокрытых слез и думы боязливой;
Но вами я не восхвалял глупцов,
Но с подлостью не заключал союза,
Нет! свой венец терновый приняла,
Не дрогнув, обесславленная Муза
И под кнутом без звука умерла.

                Как певец любви и сострадания Некрасов никогда не был постыдно равнодушен к добру и злу. Помня слова великого Пушкина о том, что пока вдохновение не охватило душу поэта, он – ничтожнее всех детей ничтожных мира, он не мог утешиться и избавиться от мук совести. До последнего вздоха Некрасов чувствовал себя только рыцарем на час, сокрушаясь о том, что не стал могучим пророком и до конца не освободился от мелких страстей. Но при всех своих нравственных изъянах, не почвенник Достоевский с его призывом к смиренному терпению скорбей, а именно Некрасов с его моральным возмущением был певцом униженных и оскорбленных, принимающим в сердце свое горе страждущих, не призывая их покорно терпеть, а рыдая с ними и разделяя их скорбь, горячо протестуя и обличая социальные язвы России. Как верно писал Айхенвальд: «Все трудящиеся и работающие, все голодные и холодные, все униженные и обиженные, несомненно, в лучшие, истинно некрасовские мгновенья его духа имеют к нему желанный доступ. Он от всего сердца оказывает им свое человеческое и поэтическое гостеприимство. Крепостное право, великая неправда рабства, в самом деле разъело ему душу; и вот, сам жертва, моральная жертва его, он глубоко сочувствует другим мученикам общественного зла». Не один Достоевский с необыкновенной остротой поднимал острую и животрепещущую во все века тему теодицеи и мучился слезинкой невинно убиенного ребенка и страданиями безвинных детей. С какой щемящей сердце печалью, с каким душевным волнением и с какой нестерпимой мукой сердца Некрасов писал о плаче детей:

Равнодушно слушая проклятья
В битве с жизнью гибнущих людей,
Из-за них вы слышите ли, братья,
Тихий плач и жалобы детей?

«В золотую пору малолетства
Все живое - счастливо живет,
Не трудясь, с ликующего детства
Дань забав и радости берет.
Только нам гулять не довелося
По полям, по нивам золотым:
Целый день на фабриках колеса
Мы вертим – вертим – вертим!

Колесо чугунное вертится,
И гудит, и ветром обдает,
Голова пылает и кружится,
Сердце бьется, все кругом идет:
Красный нос безжалостной старухи,
Что за нами смотрит сквозь очки,
По стенам гуляющие мухи,
Стены, окна, двери, потолки, -
Все и все! Впадая в исступленье,
Начинаем громко мы кричать:
«Погоди, ужасное круженье!
Дай нам память слабую собрать!»
Бесполезно плакать и молиться –
Колесо не слышит, не щадит:
Хоть умри – проклятое вертится,
Хоть умри – гудит – гудит – гудит!
Где уж нам, измученным в неволе,
Ликовать, резвиться и скакать!
Если б нас теперь пустили в поле,
Мы в траву попадали бы – спать.
Нам домой скорей бы воротиться, -
Но зачем идем мы и туда?..
Сладко нам и дома не забыться:
Встретит нас забота и нужда!
Там, припав усталой головою
К груди бледной матери своей,
Зарыдав над ней и над собою,
Разорвем на части сердце ей...»

                Во всей русской литературе нет такого поэта, которому бы так покорилась «Муза пламенной сатиры» и который бы так призывал к свободе, равенству и братству и так беспощадно изображал социальное зло – будь то крепостное право, финансовые махинации, описанные в сатирической поэме «Современники», и рекрутчина, сравнивающаяся поэтом с могилой в стихотворении «Балет», бедность народа и униженное положение женщины, доведенной нуждой до отчаяния и нравственного падения:

Еду ли ночью по улице темной,
Бури заслушаюсь в пасмурный день –
Друг беззащитный, больной и бездомный,
Вдруг предо мной промелькнет твоя тень!
Сердце сожмется мучительной думой.
С детства судьба невзлюбила тебя:
Беден и зол был отец твой угрюмый,
Замуж пошла ты – другого любя.
Муж тебе выпал недобрый на долю:
С бешеным нравом, с тяжелой рукой;
Не покорилась – ушла ты на волю,
Да не на радость сошлась и со мной...

Помнишь ли день, как, больной и голодный,
Я унывал, выбивался из сил?
В комнате нашей, пустой и холодной,
Пар от дыханья волнами ходил.
Помнишь ли труб заунывные звуки,
Брызги дождя, полусвет, полутьму?
Плакал твой сын, и холодные руки,
Ты согревала дыханьем ему.
Он не смолкал – и пронзительно звонок
Был его крик... Становилось темней;
Вдоволь поплакал и умер ребенок...
Бедная, слез безрассудных не лей!
С горя да с голоду завтра мы оба
Так же глубоко и сладко заснем;
Купит хозяин, с проклятьем, три гроба –
Вместе свезут и положат рядком...

В разных углах мы сидели угрюмо.
Помню, была ты бледна и слаба,
Зрела в тебе сокровенная дума,
В сердце твоем совершалась борьба.
Я задремал. Ты ушла молчаливо,
Принарядившись, как будто к венцу,
И через час принесла торопливо
Гробик ребенку и ужин отцу.
Голод мучительный мы утолили,
В комнате темной зажгли огонек,
Сына одели и в гроб положили...
Случай нас выручил? Бог ли помог?
Ты не спешила печальным признаньем,
Я ничего не спросил,
Только мы оба глядели с рыданьем,
Только угрюм и озлоблен я был...

Где ты теперь? С нищетой горемычной
Злая тебя сокрушила борьба?
Или пошла ты дорогой обычной
И роковая свершится судьба?
Кто ж защитит тебя? Все без изъятья
Именем страшным тебя назовут,
Только во мне шевельнутся проклятья –
И бесполезно замрут!..

                Зоркий к мрачной стороне действительности и осознавая как социальные язвы России, так и то, что мир лежит во зле, Некрасов не впал в беспросветное отчаяние и не разочаровался в человечестве. Не случайно в знаменитой пьесе «Поэт и гражданин», называя поэта избранником неба, гражданин призывает его не верить в то, что нищий не стоит звука вещих струн, не верить в том, что Бог умер в душах людей, словно предвосхищая и оспаривая высказывание Ницше о смерти Бога. По глубоко выстраданному убеждению Некрасова, каждый поэт, служа Богу и искусству, призван быть достойным гражданином своего отечества и подчинить свой гений чувству «Всеобнимающей Любви», чтобы животворные лучи святой поэзии озарили мир:

А ты, поэт! избранник неба,
Глашатай истин вековых,
Не верь, что не имущий хлеба
Не стоит вещих струн твоих!
Не верь, чтоб вовсе пали люди;
Не умер бог в душе людей,
И вопль из верующей груди
Всегда доступен будет ей!
Будь гражданин! служа искусству,
Для блага ближнего живи,
Свой гений подчиняя чувству
Всеобнимающей Любви;
И если ты богат дарами,
Их выставлять не хлопочи:
В твоем труде заблещут сами
Их животворные лучи.
Взгляни: в осколки твердый камень
Убогий труженик дробит,
А из-под молота летит
И брызжет сам собою пламень!

                Как поэт Некрасов поставил перед собой грандиозную задачу – быть певцом целого народа и сострадальцем его великих страданий. Для того, чтобы искренне и достойно воспеть страдания народа, изумляющего своим терпением, нужно перестрадать его муками – воспринять его страдания в свое сердце, стать добровольным мучеником и озарить тьму скорбей своей песнью как солнечным лучом. Некрасова называли «скорбным певцом» и «гением уныния», но он не хотел скорби и уныния, отсюда его слова – «мне самому, как скрип тюремной двери, противны стоны сердца моего». Сердцу его была желанна и понятна отрада бытия – он любил жизнь и умел наслаждаться «зеленым шумом» расцветающей весны, избавляющей от лютых дум и примиряющей с жизнью, дающей силы любить, терпеть и прощать:

Идет-гудет Зеленый Шум,
Зеленый Шум, весенний шум!

Играючи, расходится
Вдруг ветер верховой:
Качнет кусты ольховые,
Подымет пыль цветочную,
Как облако,- все зелено:
И воздух, и вода!

Идет-гудет Зеленый Шум,
Зеленый Шум, весенний шум!

Скромна моя хозяюшка
Наталья Патрикеевна,
Водой не замутит!
Да с ней беда случилася,
Как лето жил я в Питере...
Сама сказала, глупая,
Типун ей на язык!

В избе сам-друг с обманщицей
Зима нас заперла,
В мои глаза суровые
Глядит – молчит жена.
Молчу... а дума лютая
Покоя не дает:
Убить... так жаль сердечную!
Стерпеть – так силы нет!
А тут зима косматая
Ревет и день и ночь:
«Убей, убей изменницу!
Злодея изведи!
Не то весь век промаешься,
Ни днем, ни долгой ноченькой
Покоя не найдешь.
В глаза твои бесстыжие
Соседи наплюют!..»
Под песню-вьюгу зимнюю
Окрепла дума лютая –
Припас я вострый нож...
Да вдруг весна подкралася...

Идет-гудет Зеленый Шум,
Зеленый Шум, весенний шум!

Как молоком облитые,
Стоят сады вишневые,
Тихохонько шумят;
Пригреты теплым солнышком,
Шумят повеселелые
Сосновые леса;
А рядом новой зеленью
Лепечут песню новую
И липа бледнолистая,
И белая березонька
С зеленою косой!
Шумит тростинка малая,
Шумит высокий клен...
Шумят они по-новому,
По-новому, весеннему...

Идет-гудет Зеленый Шум,
Зеленый Шум, весенний шум!

Слабеет дума лютая,
Нож валится из рук,
И все мне песня слышится
Одна – в лесу, в лугу:
«Люби, покуда любится,
Терпи, покуда терпится,
Прощай, пока прощается,
И – Бог тебе судья!»

                Анализируя стихотворение «Зеленый шум», Розанов пришел к мысли, что в «благовести зеленого шума» весны выражен «пантеизм любви» Некрасова и жизнеутверждающая нота его поэзии. Лирические стихи и поэмы Некрасова проникнуты глубокой печалью, но они примиряют с жизнью и пробуждают в сердце любовь к природе и родине, наполняют душу крепкой верой в силу и мощь русского народа: «Лишь Бог помог бы русской груди вздохнуть пошире, повольней – покажет Русь, что есть в ней люди, что есть грядущее в ней…». Для всех беспристрастных читателей Некрасова и исследователей его творчества невозможно на манер Страхова сомневаться в горячей любви поэта к русскому народу и русской интеллигенции, ко всем униженным и оскорбленным, ко всем обездоленным и голодающим. Любовь Некрасова к народу имеет самые различные оттенки – от раздирающей душу скорби («Мороз, Красный нос»), обличений сильных мира сего («Размышления у парадного подъезда») и ласки отца («Крестьянские дети») до морального возмущения («Плач детей», «Железная дорога»). Не случайно Андреевский, отмечал, что в оценке поэзии Некрасова «объективность изменила Страхову. Стихи, взятые им из Некрасова, нисколько не доказывают его положений. Грубая живопись Некрасова соответствует грубости предмета; она рассчитана на то, чтобы показать убожество жизни крестьянина, его почти животное существование, его ироническое примирение со всякими невзгодами; глумления же над народом самого поэта нигде решительно нет и следа в его произведениях». Никто так задушевно и так пронзительно, с таким лирическим волнением и такой драматургической силой не воспел народное горе и долготерпение русского народа, печаль и самоотверженность русской женщины, резвость, наблюдательность и смелость крестьянских детей, и никто так едко не бичевал сатирическим стихом, полным «печали и гнева» пороки, российского общества как Некрасов. В стихах Некрасова кипит живая кровь, в его строках застывают пролитые слезы и роковые думы, но в них же – теплится любовь, «та любовь, что добрых прославляет, что клеймит злодея и глупца и венком терновым наделяет беззащитного певца». Нет ничего удивительного в том, что Чехов признавался: «Я очень люблю Некрасова, уважаю его, ставлю высоко, и если говорить об ошибках, то почему-то ни одному русскому поэту я так охотно не прощаю ошибок, как ему». В своих стихах Некрасов порой злоупотреблял гиперболой, на что указывал целый ряд литературных критиков – от Страхова до Андреевского – взять хотя бы хрестоматийный пример, когда жалкий чиновник в некрасовском произведение «О погоде» «четырнадцать раз прогорал» или строки Некрасова о том, что во время наводнения «целую ночь пушечный гром грохотал» и «вся столица молилась», или описание «трудовой» улицы в Петербурге, где «все сливается, стонет, гудет», или строки о неисчислимых слезах русских женщин в «Тишине», где после поэтического воззвания к родине и описания поля с колосистой рожью и леса, вдруг сказано, что на дороге «прибитая к земле слезами рекрутских жен и матерей, пыль не стоит уже столбами». В отечественной литературной критике преувеличение в поэзии Некрасова рассматривали как «дешевый эффект» и «фальшивую ноту» – «как слабую струнку Некрасова», столь пристрастного к приему гиперболизации – как Гоголь и Бенедиктов. В то же время в лучших своих произведениях Некрасов проявил себя как пламенного деятеля слова и великолепного художника реалиста, стихи которого часто сравнивают с картинами русских художников-передвижников – особенно с Репиным и Перовым, чье творчество ознаменовало поворот в русской живописи к реализму и изображению народной жизни. Сцены из некрасовского «Размышления у парадного подъезда» часто сравнивают с картинами передвижников и с реалистическими прозаическими произведениями – с «физиологическим очерком» за точность и реалистичность изображения:

Вот парадный подъезд. По торжественным дням,
Одержимый холопским недугом,
Целый город с каким-то испугом
Подъезжает к заветным дверям;
Записав свое имя и званье,
Разъезжаются гости домой,
Так глубоко довольны собой,
Что подумаешь – в том их призванье!
А в обычные дни этот пышный подъезд
Осаждают убогие лица:
Прожектеры, искатели мест,
И преклонный старик, и вдовица.
От него и к нему то и знай по утрам
Все курьеры с бумагами скачут.
Возвращаясь, иной напевает «трам-трам»,
А иные просители плачут.
Раз я видел, сюда мужики подошли,
Деревенские русские люди,
Помолились на церковь и стали вдали,
Свесив русые головы к груди;
Показался швейцар. «Допусти»,- говорят
С выраженьем надежды и муки.
Он гостей оглядел: некрасивы на взгляд!
Загорелые лица и руки,
Армячишка худой на плечах.
По котомке на спинах согнутых,
Крест на шее и кровь на ногах,
В самодельные лапти обутых
(Знать, брели-то долгонько они
Из каких-нибудь дальних губерний).
Кто-то крикнул швейцару: «Гони!
Наш не любит оборванной черни!»
И захлопнулась дверь. Постояв,
Развязали кошли пилигримы,
Но швейцар не пустил, скудной лепты не взяв,
И пошли они, солнцем палимы,
Повторяя: «Суди его Бог!»,
Разводя безнадежно руками,
И, покуда я видеть их мог,
С непокрытыми шли головами...

А владелец роскошных палат
Еще сном был глубоким объят...
Ты, считающий жизнью завидною
Упоение лестью бесстыдною,
Волокитство, обжорство, игру,
Пробудись! Есть еще наслаждение:
Вороти их! в тебе их спасение!
Но счастливые глухи к добру...

Не страшат тебя громы небесные,
А земные ты держишь в руках,
И несут эти люди безвестные
Неисходное горе в сердцах.

Что тебе эта скорбь вопиющая,
Что тебе этот бедный народ?
Вечным праздником быстро бегущая
Жизнь очнуться тебе не дает.
И к чему? Щелкоперов забавою
Ты народное благо зовешь;
Без него проживешь ты со славою
И со славой умрешь!
Безмятежней аркадской идиллии
Закатятся преклонные дни.
Под пленительным небом Сицилии,
В благовонной древесной тени,
Созерцая, как солнце пурпурное
Погружается в море лазурное,
Полосами его золотя, -
Убаюканный ласковым пением
Средиземной волны, - как дитя
Ты уснешь, окружен попечением
Дорогой и любимой семьи
(Ждущей смерти твоей с нетерпением);
Привезут к нам останки твои,
Чтоб почтить похоронною тризною,
И сойдешь ты в могилу... герой,
Втихомолку проклятый отчизною,
Возвеличенный громкой хвалой!..

Впрочем, что ж мы такую особу
Беспокоим для мелких людей?
Не на них ли нам выместить злобу? –
Безопасней... Еще веселей
В чем-нибудь приискать утешенье...
Не беда, что потерпит мужик:
Так ведущее нас Провиденье
Указало... да он же привык!
За заставой, в харчевне убогой
Все пропьют бедняки до рубля
И пойдут, побираясь дорогой,
И застонут... Родная земля!
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?
Стонет он по полям, по дорогам,
Стонет он по тюрьмам, по острогам,
В рудниках, на железной цепи;
Стонет он под овином, под стогом,
Под телегой, ночуя в степи;
Стонет в собственном бедном домишке,
Свету Божьего солнца не рад;
Стонет в каждом глухом городишке,
У подъезда судов и палат.
Выдь на Волгу: чей стон раздается
Над великою русской рекой?
Этот стон у нас песней зовется –
То бурлаки идут бечевой!..
Волга! Волга!.. Весной многоводной
Ты не так заливаешь поля,
Как великою скорбью народной
Переполнилась наша земля, -
Где народ, там и стон... Эх, сердечный!
Что же значит твой стон бесконечный?
Ты проснешься ль, исполненный сил,
Иль, судеб повинуясь закону,
Все, что мог, ты уже совершил, -
Создал песню, подобную стону,
И духовно навеки почил?..

                По рассказу А.Я. Панаевой, однажды осенним петербуржским утром Некрасов увидел из окна своей квартиры, как озябших крестьян, подошедших к дому, отгоняли от подъезда дворники и полицейские. Если в описанном Панаевой эпизоде из жизни петербуржское осеннее утро было холодное и дождливое, то Некрасов решил изобразить крестьян, палимых солнцем. В сознании поэта на миг мелькнула картина жарких пустынь и бредущих по раскаленным пескам под палящим солнцем паломников. В исследовательской литературе не раз отмечали схожесть некрасовских странников с народными заступниками и «каликами перехожими» из русских народных песен и духовных стихов. По своей композиции стихотворение «Размышления у парадного подъезда» разделено на три части – в первой Некрасов дал зарисовку будничной уличной сцены из «одержимого холопским недугом» Петербурга, где у «парадного подъезда» собираются просители с их надеждами и муками, во второй – поведал о нравах, жизни и смерти «владельца роскошных палат», а в третьей – излил свою скорбь о простом русском народе и задался вопросом о его исторической судьбе. В реалистической манере изображая «обычные дни», когда разные нуждающиеся лица – «плачущие просители»  – собираются у «пышного подъезда» – «прожектеры, искатели мест, и преклонный старик, и вдовица», Некрасов начинает свое повествование с гневно-саркастического тона, вплетая в повествование казенные выражения и интонацию чиновничьей речи – «записав свое имя  званье», «все курьеры с бумагами скачут», но с появлением крестьян тон поэта меняется и речь его становится схожа с народно-песенной речью. «Деревенские русские люди» вызывают явное сочувствие рассказчика, но описание странников, помолившихся и «свесивших русые головы», прерывается появлением швейцара, оглядевшего нищих гостей и надменно прогнавшего их прочь. В заветные двери «парадного подъезда» в лице бедных странников стучалась вся Россия, но «счастливые» обитатели «роскошных палат», упоенные «лестью бесстыдной», остаются равнодушны к скорбям обездоленных и глухи к их гласу: «Но счастливые глухи к добру…». Обличая «владельца роскошных палат», равнодушного к народному горю – «Что тебе эта скорбь вопиющая, что тебе этот бедный народ?»,  поэт предрекает, что «безмятежная аркадская идиллия» жизни вельможи быстро пронесется – «закатятся преклонные дни» и он умрет, окруженный притворным попечением «дорогой и любимой семьи», с нетерпением ждущей его смерти. Символично, что Некрасов говорит о «аркадской идиллии», обращаясь к образу Аркадии – легендарной страны счастья, замечая, что и в Аркадии торжествует смерть. Смерть пресечет  жизнь богатого и властного вельможи – он сойдет в могилу «возвеличенный хромкой хвалой», раздающихся из льстивых уст, и «втихомолку проклятый отчизной». Когда вдумчиво читаешь «Размышления у парадного подъезда», то сразу бросается в глаза, что нравственный смысл рассказа Некрасова напоминает евангельскую притчу Иисуса Христа о богаче и Лазаре и изобличает порок равнодушия к скорбям ближних и презрительного отношения «счастливых» к несчастным – ко всем  униженным и оскорбленным. В поэзии Некрасова сливаются в одно гармоничное целое – романтические мотивы и реалистические сцены, а конкретные образы приобретают символический смысл – «крест на шее» становится символом мученической жизни, а конкретные деревенские русские люди – олицетворением всего простого русского народа. Примечательно, что в стихотворении Некрасова сказано не о крестах на шее, а о кресте – крест один на всех, о кресте, выступающем как символ страдания и подвижничества, а то, что странники именуются «пилигримами» – паломниками, обходящими святые места, идущими под палящими лучами солнца – возвещает о глубокой православной вере русского народа. Религиозная вера дает человеку смысл бытия и силы выдержать самые тяжкие испытания жизни. В представлении Некрасова лучшие русские люди – это не только страдальцы за правду, но и подвижники, они не только униженные и оскорбленные, но и одухотворенные, обладающие высокими нравственными качествами. Как отмечал советский литературовед Н.Н. Скатов, «это особенно явственно обнаруживается в контрасте с образом вельможи, нарисованным в тоже высокой, но уже сатирико-одической манере, восходящей к Державину и показывающей лишни раз, как широк творческий диапазон Некрасова, как углублен он в русскую поэтическую культуру». Завершается произведение Некрасова горьким плачем о долготерпеливом и страждущем русском народе – «великою скорбью народной переполнена наша земля», «где народ, там и стон», а также мучительными раздумьями о судьбе России и ее песне-стоне, роковым вопросом – волнующим и животрепещущим вопросом о судьбе всего русского народа: «Ты проснешься ль, исполненный сил, иль, судеб повинуясь закону, все, что мог, ты уже совершил, - создал песню, подобную стону, и духовно навеки почил?..». Веруя в высокие нравственные качества русского народа и в его великую судьбу, Некрасов не только принял его надежды и муки, но и обличал его грехи – в том числе рабскую покорность, и возносил молитву за тех, кто живет «без понятья о праве, о Боге, как в подземной тюрьме без свечи»:

Ночь. Успели мы всем насладиться.
Что ж нам делать? Не хочется спать.
Мы теперь бы готовы молиться,
Но не знаем, чего пожелать.

Пожелаем тому доброй ночи,
Кто все терпит, во имя Христа,
Чьи не плачут суровые очи,
Чьи не ропщут немые уста,
Чьи работают грубые руки,
Предоставив почтительно нам
Погружаться в искусства, в науки,
Предаваться мечтам и страстям;
Кто бредет по житейской дороге
В безрассветной, глубокой ночи,
Без понятья о праве, о Боге,
Как в подземной тюрьме без свечи...

                Для поэзии Некрасова, как лирической, так и эпической, характерно многоголосие – та полифония, о которой писал Михаил Бахтин в отношении к творчеству Достоевского. Творческий путь Некрасова – это путь от лирических стихов в романтическом духе – в духе Жуковского, Пушкина и Лермонтова через фельетоны, сатирические опыты и гражданскую лирику – к масштабным эпическим формам – к созданию эпоса с хором голосов различных героев и виртуозной стилевой полифонией – таковы «Коробейники», «Мороз, Красный нос» и «Кому на Руси жить хорошо» – величайшее произведения певца народного горя. По глубокомысленному замечанию Ольги Седаковой, Некрасов произвел «сдвиг лирики к песне, прозе и драме», тем самым расширив возможности стихотворного повествования и лирической многозначности слова, обогатив ее прозаической и драматической многослойностью, что дало слову Некрасова обрести «потенцию полифоничности» в бахтинском смысле. «Стих Некрасова оказался способным оперировать «чужим словом – и в поэмах, и в стихотворных новеллах, и в интимной лирике». При всей полифонии творчества Некрасова, в его стихах отчетливо звучит собственный голос поэта, умеющего оставаться самим собой, а интонационные и смысловые акценты точно указывают с кем и за кого выступает автор и какую систему ценностей он исповедует. На полифонизм некрасовского слова обратил внимание еще Василий Розанов, писавший, что Некрасов был первым поэтом-публицистом и поэтом-журналистом, «голосом страны в самую могучую, своеобразную эпоху ее истории», в а его стихах нашло выражение «хоровое начало», о котором говорили славянофилы, а в эпоху Серебряного века – Вячеслав Иванов. Слово Некрасова в его поэмах и лирических стихах – полифонично, а сам он – не только голос целой эпохи, что «в высшей степени пришелся к своему времени», но и голос всей России – полифонические возможности русского слова в незавершенной поэме «Кому на Руси жить хорошо» – неисчерпаемы и бесконечны. Это – целый хор голосов, равно как фрагмент из стихотворения «Размышления у парадного подъезда» начинающийся со слов «Выдь на Волгу», достигает «эффекта музыкально взрыва» и напоминает песнь целого хора и мощно звучащий оркестр. Как разъяснял Н.Н. Скатов, в поэзии Некрасова голос обрели бедные крестьяне, ямщики, мелкие чиновники, сельские священники, интеллигенты-разночинцы и знатные помещики, тем самым его лирика была многогеройной и многоголосной. Один современник поэта, читая его стихи, ощутил как перед ним стоят миллионы живых людей с их уникальными судьбами, нравами, речью и лицами, и что ни человек, то мученик, и что ни жизнь, то трагедия. Но во всей поэзии Некрасова нет голоса более хватающего за душу, более пронзительного и волнующего, чем страдальческий голос русской женщины:

В полном разгаре страда деревенская...
Доля ты! – русская долюшка женская!
Вряд ли труднее сыскать.

Не мудрено, что ты вянешь до времени,
Всевыносящего русского племени
Многострадальная мать!

Зной нестерпимый: равнина безлесная,
Нивы, покосы да ширь поднебесная –
Солнце нещадно палит.

Бедная баба из сил выбивается,
Столб насекомых над ней колыхается,
Жалит, щекочет, жужжит!

Приподнимая косулю тяжелую,
Баба порезала ноженьку голую –
Некогда кровь унимать!

Слышится крик у соседней полосыньки,
Баба туда – растрепалися косыньки,-
Надо ребенка качать!

Что же ты стала над ним в отупении?
Пой ему песню о вечном терпении,
Пой, терпеливая мать!..

Слезы ли, пот ли у ней над ресницею,
Право, сказать мудрено.
В жбан этот, заткнутый грязной тряпицею,
Канут они – все равно!

Вот она губы свои опаленные
Жадно подносит к краям...
Вкусны ли, милая, слезы соленые
С кислым кваском пополам?..

                Во всей русской литературе никто с такой лирической силой и такой щемящей сердце пронзительностью не воспел горькую долю русской женщины как Некрасов. В поэме «Мороз, Красный нос» – одной из лучших своих поэм, пробирающей до глубин души, где великолепно изображается широчайшая панорама русской природы, деревенский быт и народная жизнь, поэт в сильных и глубоких стихах поведал о горе главной героини – Дарьи, оставшейся вдовой после смерти своего мужа Прокла:

В полях было тихо, но тише
В лесу и как будто светлей.
Чем дале – деревья все выше,
А тени длинней и длинней.

Деревья, и солнце, и тени,
И мертвый, могильный покой...
Но – чу! заунывные пени,
Глухой, сокрушительный вой!

Осилило Дарьюшку горе,
И лес безучастно внимал,
Как стоны лились на просторе
И голос рвался и дрожал,

И солнце, кругло и бездушно,
Как желтое око совы,
Глядело с небес равнодушно
На тяжкие муки вдовы.

И много ли струн оборвалось
У бедной крестьянской души,
Навеки сокрыто осталось
В лесной нелюдимой глуши.

Великое горе вдовицы
И матери малых сирот
Подслушали вольные птицы,
Но выдать не смели в народ...

                Поэма «Мороз, Красный нос» – это народная эпопея, которую французский литературовед Шарль Корбе сравнил с гомеровским эпосом – таков размах поэмы, где повествование поднимается на огромную эпическую высоту, а житейский рассказ о смерти Прокла и гибели Дарьи приобретает величавое звучание подлинной трагедии. С каким неподражаемым мастерством Некрасов сумел передать самоотверженный и подвижнический характер Дарьи, зимней ночью, не страшась ни пронзительного воя метели, ни волчьих горящих очей на опушке лесной, отправившейся в опасный путь, чтобы вымолить жизнь своего умирающего мужа у чудотворной иконы Пресвятой Богородицы и вопреки сорвавшейся с небес золотой звезде и мрачным предчувствиям утешающей себя светлой мыслью: «Нет! не допустит Царица Небесная! Даст исцеленье икона чудесная!». С какой виртуозностью Некрасов смог раскрыть внутренний мир Дарьи – мир ее чувств, мыслей и душевных настроений через воспоминания и молитвы, мечты и картины реальной жизни, а также – через ее предсмертные грезы.  Прочтя поэму «Мороз, Красный нос», даже критически настроенный по отношению к Некрасову Страхов, в эстетическом восторге воскликнул: «Какая прелесть! Эти стихи и выписываешь с наслаждением. Какая верность, яркость и простота в каждой черте!». Как верно писал Василий Розанов, «Мороз, Красный нос» «есть эпопея великорусского севера и вместе лучшее стихотворение Некрасова, по богатству красок, по разнообразию и трогательности тонов». В завершении поэмы развертывается кульминационная сцена всей драмы – перед глазами насмерть замерзающей женщины проносятся картины ее жизни в семейных заботах и трудах, в радостях и печалях, но самое главное – в самоотверженной и светлой любви, наполнявшей ее жизнь, даруя ей смысл и счастья, оттого – и возникла радостная улыбка на ее лице:

Душой улетая за песней,
Она отдалась ей вполне...
Нет в мире той песни прелестней,
Которую слышим во сне!

О чем она – Бог ее знает!
Я слов уловить не умел,
Но сердце она утоляет,
В ней дольнего счастья предел.

В ней кроткая ласка участья,
Обеты любви без конца...
Улыбка довольства и счастья
У Дарьи не сходит с лица.

Какой бы ценой ни досталось
Забвенье крестьянке моей,
Что нужды? Она улыбалась.
Жалеть мы не будем о ней.

Нет глубже, нет слаще покоя,
Какой посылает нам лес,
Недвижно бестрепетно стоя
Под холодом зимних небес.

Нигде так глубоко и вольно
Не дышит усталая грудь,
И ежели жить нам довольно,
Нам слаще нигде не уснуть!

Ни звука! Душа умирает
Для скорби, для страсти. Стоишь
И чувствуешь, как покоряет
Ее эта мертвая тишь.

Ни звука! И видишь ты синий
Свод неба, да солнце, да лес,
В серебряно-матовый иней
Наряженный, полный чудес,

Влекущий неведомой тайной,
Глубоко-бесстрастный... Но вот
Послышался шорох случайный –
Вершинами белка идет.

Ком снегу она уронила
На Дарью, прыгнув по сосне.
А Дарья стояла и стыла
В своем заколдованном сне...

                Излагая свои глубокие и грустные раздумья о русской жизни и судьбе русской женщины, и оплакав в стихах «суровою долю крестьянки», поэт восклицал: «Тот сердца в груди не носил, кто слез над тобою не лил!». Воспевая страдальческую судьбу русских женщин, Некрасов восхищался героическим типом «красивой и мощной славянки»:

Есть женщины в русских селеньях
С спокойною важностью лиц,
С красивою силой в движеньях,
С походкой, со взглядом цариц,-

Их разве слепой не заметит,
А зрячий о них говорит:
«Пройдет – словно солнце осветит!
Посмотрит – рублем подарит!»

Идут они той же дорогой,
Какой весь народ наш идет,
Но грязь обстановки убогой
К ним словно не липнет. Цветет

Красавица, миру на диво,
Румяна, стройна, высока,
Во всякой одежде красива,
Ко всякой работе ловка.

И голод, и холод выносит,
Всегда терпелива, ровна...
Я видывал, как она косит:
Что взмах – то готова копна!..

                Образ страдающей женщины красной нитью проходит через все творчество Некрасова. Даже классический образ Музы под его пером приобретает народные черты печальной и страждущей русской женщины, чаще плачущей, чем поющей, и становится «сестрой родной» обычной крестьянки, которую безжалостно бьют бичами:

Вчерашний день, часу в шестом,
Зашел я на Сенную;
Там били женщину кнутом,
Крестьянку молодую.

Ни звука из ее груди,
Лишь бич свистел, играя...
И Музе я сказал: «Гляди!
Сестра твоя родная!»

                Русские женщины предстали в произведениях Некрасова во всем многообразии их характеров и судеб – от обычных крестьянок до жен декабристов, прежде всего они – жены и матери, носительницы жизни и хранительницы семейного очага, страдалицы и подвижницы. В творчестве Некрасова ярко выделяются два типа подвижничества: 1) идеалом подвижничества первого типа является Христов и библейские пророки, активно противостоящие злу, без страха идущие на смерть и жертвующие собой во имя высшей правды и свободы; 2) идеалом второго типа подвижничества является Богоматерь с ее состраданием и всепрощением, терпением и заступничеством.  Образ русского подвижника и человека «передовых идей» Некрасов изобразил в стихотворении «Памяти Добролюбова», в которых «терновый венок» оказывается высшей наградой на земле, а обретающий его человек оценивается как истинный счастливец – как верный высшим идеалам герой по своему духу, без которых люди не имели бы высоких примеров:

Суров ты был, ты в молодые годы
Умел рассудку страсти подчинять.
Учил ты жить для славы, для свободы,
Но более учил ты умирать.

Сознательно мирские наслажденья
Ты отвергал, ты чистоту хранил,
Ты жажде сердца не дал утоленья;
Как женщину, ты родину любил,
Свои труды, надежды, помышленья

Ты отдал ей; ты честные сердца
Ей покорял. Взывая к жизни новой,
И светлый рай, и перлы для венца
Готовил ты любовнице суровой,

Но слишком рано твой ударил час
И вещее перо из рук упало.
Какой светильник разума угас!
Какое сердце биться перестало!

Года минули, страсти улеглись,
И высоко вознесся ты над нами...
Плачь, русская земля! но и гордись –
С тех пор, как ты стоишь под небесами,

Такого сына не рождала ты
И в недра не брала свои обратно:
Сокровища душевной красоты
Совмещены в нем были благодатно...
Природа-мать! когда б таких людей
Ты иногда не посылала миру,
Заглохла б нива жизни...

                Если в ранней лирике Некрасова два типа подвижничества четко выделены, то в позднем его творчестве – в стихотворении Пророк», поэме «Дедушка» и образе Гриши Добросклонова из поэмы «Кому на Руси жить хорошо» – они гармонично сливаются воедино в полном согласии с нравственным богословием Православной Церкви и библейской этикой. Христианская по своим духовным истокам и по своему религиозному пафосу этика, в основе которой лежит жертвенная любовь – «каритас», возводящая на Голгофу всех идущих по стопам Христа Спасителя и не страшащихся умереть за правду, с огромной лирической силой раскрывается в грустных строках стихотворения Некрасова «Не рыдай так безумно над ним…»:

Не рыдай так безумно над ним,
Хорошо умереть молодым!

Беспощадная пошлость ни тени
Положить не успела на нем,
Становись перед ним на колени,
Украшай его кудри венком!
Перед ним преклониться не стыдно,
Вспомни, сколькие пали в борьбе,
Сколько раз уже было тебе
За великое имя обидно!
А теперь его слава прочна:
Под холодною крышкою гроба
На нее не наложат пятна
Ни ошибка, ни сила, ни злоба...

Не хочу я сказать, что твой брат
Не был гордою волей богат,

Но, ты знаешь: кто ближнего любит
Больше собственной славы своей,
Тот и славу сознательно губит,
Если жертва спасает людей.
Но у жизни есть мрачные силы –
У кого не слабели шаги
Перед дверью тюрьмы и могилы?
Долговечность и слава – враги.

Русский гений издавна венчает
Тех, которые мало живут,
О которых народ замечает:
«У счастливого недруги мрут,
У несчастного друг умирает...».

                Образ женщин-подвижниц запечатлен в поэме Некрасова «Русские женщины», посвященной женам декабристов, разделивших изгнанническую участь со своими мужьями и укрепивших их веру в правоту предпринятого дела. В поэме «Русские женщины» Некрасов не только поставил перед собой задачу воссоздать исторически достоверные образы двух княгинь – Трубецкой и Волконской, последовавшими за своими мужьями – политическим ссыльным, в Сибирь, но и подчеркнуть вечную актуальность и вневременность их жертвенного подвига. В основе сюжета поэмы «Русские женщины» лежит реальная история, но между героинями поэмы и их реальными прототипами есть существенное несоответствие – для того, чтобы приблизить княгинь Трубецкую и Волконскую к передовым женщинам своей эпохи, Некрасов лишил их аристократических черт и сделал полными единомышленницами своих мужей-декабристов, на что обратил внимание Андреевский, считавший эту поэму – неудачным произведением Некрасова. Знаменательно, что преклоняясь перед высоким подвигом русских женщин, Некрасов писал о «святой женской душе» и возлагал на ее алтарь свои поэтические жертвы, не только живо откликаясь на женскую печаль и тоску, но и на женскую красоту, «толпа без красных девушек, что рожь без васильков». В отечественной литературной критике поэму Некрасова «Русские женщины» укоряли за излишний пафос (В.П. Буренин) и за отсутствие  аристократических черт у ее героинь (С.Н. Раевская), за приспособление исторического сюжета к публицистическим идеям (В.Г. Авсеенко) и любовь к театральным эффектам (Ф.М. Достоевский), но Некрасов стремился изобразить героический и подвижнический тип русской женщин, с терпением переносящих все выпавшие на их долю страдания, верных спутниц своих мужей, разделяющих их нравственные идеалы и жизненные скорби:

Душе моей милого голоса звук
Мгновенно послал обновленье,
Отраду, надежду, забвение мук,
Отцовской угрозы забвенье!
И с криком «иду!» я бежала бегом,
Рванув неожиданно руку,
По узкой доске над зияющим рвом
Навстречу призывному звуку...
«Иду!..» Посылало мне ласку свою
Улыбкой лицо испитое...
И я побежала... И душу мою
Наполнило чувство святое.
Я только теперь, в руднике роковом,
Услышав ужасные звуки,
Увидев оковы на муже моем,
Вполне поняла его муки,
И силу его... и готовность страдать!
Невольно пред ним я склонила
Колени, - и прежде чем мужа обнять,
Оковы к губам приложила!..

И тихого Ангела Бог ниспослал
В подземные копи, - в мгновенье
И говор, и грохот работ замолчал,
И замерло словно движенье,
Чужие, свои – со слезами в глазах,
Взволнованны, бледны, суровы,
Стояли кругом. На недвижных ногах
Не издали звука оковы,
И в воздухе поднятый молот застыл...
Все тихо – ни песни, ни речи...
Казалось, что каждый здесь с нами делил
И горечь, и счастие встречи!
Святая, святая была тишина!
Какой-то высокой печали,
Какой-то торжественной думы полна...

                Для Некрасова священным был образ матери, возникающий уже в раннем стихотворение «Родина» как «безгласная страдалица», терпеливо несущая свой крест. Одно из самых сильных стихотворений поэта «Рыцарь на час» – это исповедь лирического героя перед образом умершей матери и горячая мольба «погибающего сына», просящего о ее поддержке, но не умеющего так прощать обидчиков и любить врагов своих, с ропотом и вызовом к Богу восклицающего: «Неужели за годы страдания Тот, Кто столько тобою был чтим, не пошлет тебе радость свидания с погибающим сыном твоим?..». Образ матери в стихотворении «Рыцарь на час» не только биографичен, но и символичен, ведь поэт говорит о «родине-матери», о русской природе с ее «глубоко прозрачной далью» и «чудными переливами» осенних красок, о деревне, стоящей «словно полная чаша» «посреди освещенных лугов», о затерявшейся среди бескрайних русских просторов «старой церкви», откуда раздается «властительное пенье» колокола. Как метко подметил Айхенвальд, «над всей этой скорбью и недужностью, примиряя и смягчая, возвышается образ матери. Редкое, едва ли не единственное, и светлое явление: муза в виде матери. И она перед нами то как судья, как совесть, то в поэтическом ореоле молодой и задумчивой женщины. Поэт в минуты душевного алкания, в минуты одиночества, ищет не свидания с любимой девушкой: он взывает к матери, с нею хочет повидаться на миг; в лунную ночь вдохновений он хотел бы рыдать на могиле далекой, где лежит его бедная мать. «Русокудрая, голубоокая», она так неразрывно соединила свою прекрасную и печальную душу с душою сына, что, кто помнит Некрасова, тот не может не помнить его матери… Некрасов внес в поэзию новое начало: мать поэта, соединенную с ним в единстве вздоха, - кто раньше интересовался ею, когда даже в пушкинской лирике отсутствует ее образ?.. Мать утешает умирающего сына: ему, всегда нуждавшемуся в опоре и ободрении, ему, всегда недовольно мужественному, приносит она свое укрепляющее слово, читает свою материнскую отходную, - она прервала собственный могильный сон, чтобы легче было умереть ее робкому сыну, и под звуки ее обещающего напутствия ему действительно не так страшно умирать… Некрасов неисчерпаем в своих гимнах материнству, святым слезам его, которые он подсмотрел средь всякой пошлости и прозы». В поэзии Некрасова мать – это печальница и богомольница, она та, кто может утешить скорбящего сына и скорбящую дочь. Когда же родная мать не в силах помочь человеку, то он может обратиться к Матери Божией – к Пресвятой Богородице: «Ты видишь все, Владычица! Ты можешь все, Заступница!». Святой образ матери в поэзии Некрасова ассоциируется с образом Пресвятой Богородицы, оттого его речь начинает звучать как исповедь, покаянная песнь и усердная молитва, а обращение к матери становится обращением к утешительнице, молитвеннице и заступнице, которая способна облегчить скорбь, сохранить от злого навета и избавить от всякой напасти. В стихотворении «Мать» Некрасов изображает «мученицу-мать» – русскую женщину, пребывающую в глубокой печали и горьких раздумьях о судьбе своих детей, которых в жизни ожидает «терновый венец» страданий:

Она была исполнена печали,
И между тем, как шумны и резвы
Три отрока вокруг нее играли,
Ее уста задумчиво шептали:
«Несчастные! зачем родились вы?
Пойдете вы дорогою прямою
И вам судьбы своей не избежать!»
Не омрачай веселья их тоскою,
Не плачь над ними, мученица-мать!
Но говори им с молодости ранней:
Есть времена, есть целые века,
В которые нет ничего желанней,
Прекраснее – тернового венка...

                В поэзии Некрасова в его лирических стихах и поэмах образ самоотверженной русской женщины и матери-мученицы выступает как воплощение жертвенной любви и сближается с образом Ангела-Хранителя и Пресвятой Богородицы – Небесной Заступницы, а их подвижничество воспевается подвиг любви и самоотречения. В представлении Некрасова высокая жизнь – это жертвенное служение правде и борьба за преобразование действительности по образу высших нравственных идеалов. Это – служение ветхозаветных пророков и жертвенный путь по стопам Христа на Голгофу, которые в сознании Некрасова ассоциировались также с памятью о декабристах и с образами героев его времени, далеких от христианской веры Белинского и Добролюбова. Примечательно, что сам поэт не ощущал в себе сил идти жертвенным путем, что стало наиболее яркой темой его лирической исповеди в стихотворении «Рыцарь на час»:

Если пасмурен день, если ночь не светла,
Если ветер осенний бушует,
Над душой воцаряется мгла,
Ум, бездействуя, вяло тоскует.
Только сном и возможно помочь,
Но, к несчастью, не всякому спится...

Слава богу! морозная ночь –
Я сегодня не буду томиться.
По широкому полю иду,
Раздаются шаги мои звонко,
Разбудил я гусей на пруду,
Я со стога спугнул ястребенка.
Как он вздрогнул! как крылья развил!
Как взмахнул ими сильно и плавно!
Долго, долго за ним я следил,
Я невольно сказал ему: славно!
Чу! стучит проезжающий воз,
Деготьком потянуло с дороги...
Обоняние тонко в мороз,
Мысли свежи, выносливы ноги.
Отдаешься невольно во власть
Окружающей бодрой природы;
Сила юности, мужество, страсть
И великое чувство свободы
Наполняет ожившую грудь;
Жаждой тела душа закипает,
Вспоминается пройденный путь,
Совесть песню свою запевает...

Я советую гнать ее прочь –
Будет время еще сосчитаться!
В эту тихую, лунную ночь
Созерцанию должно предаться.
Даль глубоко прозрачна, чиста,
Месяц полный плывет над дубровой,
И господствуют в небе цвета
Голубой, беловатый, лиловый.
Воды ярко блестят средь полей,
А земля прихотливо одета
В волны белого лунного света
И узорчатых, странных теней.
От больших очертаний картины
До тончайших сетей паутины
Что как иней к земле прилегли,-
Все отчетливо видно: далече
Протянулися полосы гречи,
Красной лентой по скату прошли;
Замыкающий сонные нивы,
Лес сквозит, весь усыпан листвой;
Чудны красок его переливы
Под играющей, ясной луной;
Дуб ли пасмурный, клен ли веселый –
В нем легко отличишь издали;
Грудью к северу; ворон тяжелый –
Видишь - дремлет на старой ели!
Все, чем может порадовать сына
Поздней осенью родина-мать:
Зеленеющей озими гладь,
Подо льном – золотая долина,
Посреди освещенных лугов
Величавое войско стогов,-
Все доступно довольному взору...
Не сожмется мучительно грудь,
Если б даже пришлось в эту пору
На родную деревню взглянуть:
Не видна ее бедность нагая!
Запаслася скирдами, родная,
Окружилася ими она
И стоит, словно полная чаша.
Пожелай ей покойного сна –
Утомилась, кормилица наша!..

Спи, кто может,- я спать не могу,
Я стою потихоньку, без шуму
На покрытом стогами лугу
И невольную думаю думу.
Не умел я с тобой совладать,
Не осилил я думы жестокой...

В эту ночь я хотел бы рыдать
На могиле далекой,
Где лежит моя бедная мать...

В стороне от больших городов,
Посреди бесконечных лугов,
За селом, на горе невысокой,
Вся бела, вся видна при луне,
Церковь старая чудится мне,
И на белой церковной стене
Отражается крест одинокий.
Да! я вижу тебя, Божий дом!
Вижу надписи вдоль по карнизу
И апостола Павла с мечом,
Облаченного в светлую ризу.
Поднимается сторож-старик
На свою колокольню-руину,
На тени он громадно велик:
Пополам пересек всю равнину.
Поднимись! – и медлительно бей,
Чтобы слышалось долго гуденье!
В тишине деревенских ночей
Этих звуков властительно пенье:
Если есть в околотке больной,
Он при них встрепенется душой
И, считая внимательно звуки,
Позабудет на миг свои муки;
Одинокий ли путник ночной
Их заслышит – бодрее шагает;
Их заботливый пахарь считает
И, крестом осенясь в полусне,
Просит Бога о ведряном дне.

Звук за звуком гудя прокатился,
Насчитал я двенадцать часов.
С колокольни старик возвратился,
Слышу шум его звонких шагов,
Вижу тень его; сел на ступени,
Дремлет, голову свесив в колени.
Он в мохнатую шапку одет,
В балахоне убогом и темном...
Все, чего не видал столько лет,
От чего я пространством огромным
Отделен, - все живет предо мной,
Все так ярко рисуется взору,
Что не верится мне в эту пору,
Чтоб не мог увидать я и той,
Чья душа здесь незримо витает,
Кто под этим крестом почивает...

Повидайся со мною, родимая!
Появись легкой тенью на миг!
Всю ты жизнь прожила нелюбимая,
Всю ты жизнь прожила для других.
С головой, бурям жизни открытою,
Весь свой век под грозою сердитою
Простояла, - грудью своей
Защищая любимых детей.
И гроза над тобой разразилася!
Ты не дрогнув удар приняла,
За врагов, умирая, молилася,
На детей милость бога звала.
Неужели за годы страдания
Тот, кто столько тобою был чтим,
Не пошлет тебе радость свидания
С погибающим сыном твоим?..

Я кручину мою многолетнюю
На родимую грудь изолью,
Я тебе мою песню последнюю,
Мою горькую песню спою.
О прости! то не песнь утешения,
Я заставлю страдать тебя вновь,
Но я гибну – и ради спасения
Я твою призываю любовь!
Я пою тебе песнь покаяния,
Чтобы кроткие очи твои
Смыли жаркой слезою страдания
Все позорные пятна мои!
Чтоб ту силу свободную, гордую,
Что в мою заложила ты грудь,
Укрепила ты волею твердою
И на правый поставила путь...

Треволненья мирского далекая,
С неземным выраженьем в очах,
Русокудрая, голубоокая,
С тихой грустью на бледных устах,
Под грозой величаво-безгласная,-
Молода умерла ты, прекрасная,
И такой же явилась ты мне
При волшебно светящей луне.
Да! я вижу тебя, бледнолицую,
И на суд твой себя отдаю.
Не робеть перед правдой-царицею
Научила ты музу мою:
Мне не страшны друзей сожаления,
Не обидно врагов торжество,
Изреки только слово прощения,
Ты, чистейшей любви божество!
Что враги? пусть клевещут язвительней,-
Я пощады у них не прошу,
Не придумать им казни мучительней
Той, которую в сердце ношу!
Что друзья? Наши силы неровные,
Я ни в чем середины не знал,
Что обходят они, хладнокровные,
Я на все безрассудно дерзал,
Я не думал, что молодость шумная,
Что надменная сила пройдет –
И влекла меня жажда безумная,
Жажда жизни – вперед и вперед!
Увлекаем бесславною битвою,
Сколько раз я над бездной стоял,
Поднимался твоею молитвою,
Снова падал – и вовсе упал!..
Выводи на дорогу тернистую!
Разучился ходить я по ней,
Погрузился я в тину нечистую
Мелких помыслов, мелких страстей.
От ликующих, праздно болтающих,
Обагряющих руки в крови
Уведи меня в стан погибающих
За великое дело любви!
Тот, чья жизнь бесполезно разбилася,
Может смертью еще доказать,
Что в нем сердце неробкое билося,
Что умел он любить...

                По высокой оценке Андреевского, «Рыцарь на час» – это целая поэма и самое совершенное создание Некрасова: «В ясную морозную ночь, среди деревенского поля, подстрекаемый чуткою тишиной, поэт вглядывается в свое прошлое, переносится мыслью на могилу матери и глубоко трогается своими заблуждениями. Трезвая четкость ландшафта, написанного рукою мастера, здесь как-то страшно сочетается с таким же ясным взглядом поэта в глубину своей совести. Выливаются чудные строфы покаяния... На утро – благая решимость тускнеет и исчезает. Эта яркая, простая и потрясающая пьеса принадлежит к лучшим созданиям русской музы. Читатель всех времен остановится на ней с любовью; он невольно поддастся обаянию животрепещущих движений души, запечатленных в ее сильной и грустной музыке». Ощущая свою слабость и неготовность к борьбе и жертве, поэт призывает свою покойную мать поддержать высокие стремления его духа и вывести «на дорогу тернистую»  – увести своего сына «в стан погибающих за великое дело любви!». Мне думается глубоко прав Розанов, писавший, что родной город Некрасова – Ярославль – «ничем не выразил бы так почитание памяти поэта, как поставив хоть недорогой монумент на могиле его матери. Да, думается, было бы хорошо и останки поэта перевезти туда же, и вообще соединить в воспоминании и в увековечении замечательную мать и замечательного сына. Некрасов совершенно немыслим в красоте и силе своей, вообще во всей значительности, без этой особенной связи, и без особенной судьбы своей матери. «Муза» его там, около ее могилы; а «печаль и месть» этой музы было только разросшееся до национальной значительности негодование сына за свою мать...». В своей книге «Николай Некрасов. Его жизнь и литературная деятельность» Петр Якубович отметил, что «обаятельно-светлый образ рано умершей мученицы-матери, навсегда воплотившей для него идеал любви и гуманности! Без преувеличения можно сказать, что более трогательного, более поэтического образа не знает не только русская поэзия, но, быть может, и вся русская литература... Смягчая и просветляя мрачные звуки некрасовской лиры, образ этот не раз спасал и самого поэта от конечного падения...  Способность будить в читателях «благие порывы» в свою очередь заложена была в душу Некрасова его матерью». В своей жизни лирической герой стихотворения «Рыцарь на час», а следовательно – сам Некрасов – не избежал «мелких помыслов» и «мелких страстей», но совесть жгла его душу, а душа – рвалась к подвигу преобразования мира силой горячего слова и силой доброго дела. В своей исповедальной речи Некрасов поведал о том, что не торговал своей лирой, но «когда грозил неумолимый рок, у лиры звук неверный исторгала» его рука. Это – горькое признание поэта в том, что в жизни ему приходилось идти на компромиссы с властью и «сделки с совестью». Жизнь Некрасова была полна нравственных дилемм и колебаний. Любя жизнь и прикованный к ее «минутным благам», поэт, по собственному признанию, «шел колеблющимся шагом» и «не жертвовал собой», что пробуждало в его сердце чувство вины и ощущение внутреннего надрыва, отзывалось как исповедальной тональностью его лирических стихов, так и просьбой прощения со стороны родины, которую он признавал высшим нравственным судьей: «Мои вины, о родина! прости!..». Некрасов был убежден, что подобно тому, как сын не может глядеть спокойно «на горе матери родной», так и достойный гражданин не может быть холоден душой к отечеству. В своих лирических стихах «Рыцарь на час», «Еще скончался честный человек…», и в своей поэме «Саша» Некрасов изображает трагическую судьбу «лишнего человека», описанного Пушкиным в романе в стихах «Евгений Онегин», Лермонтовым в «Герое нашего времени» и Тургеневым в «Рудине» – человека мучительно ищущего высший смысл жизни и не находящего себе достойного дела в отечестве своем, неспособного претворить свои идеалы в жизнь и становящегося «воплощенной укоризной» своей эпохе и своему отечеству. Размышляя о трагедии «лишних людей» и гнетущем чувстве неприкаянности и одиночества, уязвляющем их сердца, Некрасов писал в письме Льву Толстому о том, что жизнь обретает смысл, когда человек чувствует себя нужным. «Человек создан быть опорой другому, потому что ему самому нужна опора». Каждый человек призван к общению, ибо только в общении он может проявить свою любовь. «Человеку нужен человек» – эта мысль, идущая от Некрасова через Толстого и Достоевского к Андрею Тарковскому, созвучна славянофильской идее народности и Библии, где сказано, что человеку плохо быть одному. Я не могу в полной мере согласиться с мыслью Достоевского о том, что «любовь к народу у Некрасова была лишь исходом его собственной скорби по самому себе». Любовь к русскому народу у Некрасова проистекала из его отзывчивости на страдания всех скорбящих, она рождалась и закалялась в горниле его совести и восходила до самозабвения. Видя свое предназначение в том, чтобы воспеть народные страдания и согреть сердца людей чувством «Всеобнимающей Любви», Некрасов посвятил свою лиру народу и в лучших и самых задушевных песнях своих достиг подлинного величия. Как справедливо писал Андреевский, «во всех стихотворениях, в которых Некрасов говорит о своей миссии, есть несомненная поэзия. В них прежде всего – полная гармония между формой и содержанием. Все они написаны плавным, выразительным, отделанным стихом. В них Некрасов будто прихорашивался, покидая свой поденный труд, и выходил на эстраду перед толпой в венке и тоге, в настоящем костюме поэта. Он любил эти большие выходы, эти праздничные напевы своей Музы, несколько эффектные, но всегда искренние, вызванные мучительным сомнением, что его не понимают, что ему не верят, что самую лиру считают в его руках незаконным орудием борьбы. И он бывал в этих песнях очень силен, очень красноречив; они помогали его делу, увеличивали число его союзников и поклонников. Из них можно было бы составить целый кодекс тенденциозной поэзии, самую сильную ее защиту. Почти все эти стихотворения заучивались наизусть, почти все они прекрасны». Для того, чтобы убедиться в истинности этих слов, достаточно прочесть его пронзительное произведение «Тройка»  – целую пьесу в стихах:

Что ты жадно глядишь на дорогу
В стороне от веселых подруг?
Знать, забило сердечко тревогу –
Все лицо твое вспыхнуло вдруг.

И зачем ты бежишь торопливо
За промчавшейся тройкой вослед? ..
На тебя, подбоченясь красиво,
Загляделся проезжий корнет.

На тебя заглядеться не диво,
Полюбить тебя всякий не прочь:
Вьется алая лента игриво
В волосах твоих; черных как ночь;

Сквозь румянец щеки твоей смуглой
Пробивается легкий пушок,
Из-под брови твоей полукруглой
Смотрит бойко лукавый глазок.

Взгляд один чернобровой дикарки,
Полный чар, зажигающих кровь,
Старика разорит на подарки,
В сердце юноши кинет любовь.

Поживешь и попразднуешь вволю,
Будет жизнь и полна и легка...
Да не то тебе пало на долю:
За неряху пойдешь мужика.

Завязавши под мышки передник,
Перетянешь уродливо грудь,
Будет бить тебя муж-привередник
И свекровь в три погибели гнуть.

От работы и черной и трудной
Отцветешь, не успевши расцвесть,
Погрузишься ты в сон непробудный,
Будешь нянчить, работать и есть.

И в лице твоем, полном движенья,
Полном жизни, - появится вдруг
Выраженье тупого терпенья
И бессмысленный, вечный испуг.

И схоронят в сырую могилу,
Как пройдешь ты тяжелый свой путь,
Бесполезно угасшую силу
И ничем не согретую грудь.

Не гляди же с тоской на дорогу
И за тройкой вослед не спеши,
И тоскливую в сердце тревогу
Поскорей навсегда заглуши!

Не нагнать тебе бешеной тройки:
Кони крепки, сыты и бойки, -
И ямщик под хмельком, и к другой
Мчится вихрем корнет молодой.

                Некрасов настойчиво подчеркивает, что его Муза – спутница «печальных бедняков, рожденных для труда, страданья и оков». В самом ее облике есть что-то простонародное и страдальческое. Муза Некрасова – это не фетовская «в венце из звезд нетленная богиня, с задумчивой улыбкой на челе», а «согбенная трудом» и «убитая кручиной» Муза в терновом венце, чьи песни полны тоски и жалобных напевов. Образ Музы-страдалицы – «плачущей, скорбящей и болящей» – красной нитью проходит через все творчество Некрасова от его ранних и зрелых стихов «Вчерашний день, часу в шестом...»  и «Замолкни, Муза мести и печали!..» до знаменитого предсмертного воззвания «О Муза! я у двери гроба!..», а ее неизменный атрибут – «терновый венок», праведный гнев и глубокая печаль:

Нет, Музы ласково поющей и прекрасной
Не помню над собой я песни сладкогласной!
В небесной красоте, неслышимо, как дух,
Слетая с высоты, младенческий мой слух
Она гармонии волшебной не учила,
В пеленках у меня свирели не забыла,
Среди забав моих и отроческих дум
Мечтой неясною не волновала ум
И не явилась вдруг восторженному взору
Подругой любящей в блаженную ту пору,
Когда томительно волнуют нашу кровь
Неразделимые и Муза и Любовь...

Но рано надо мной отяготели узы
Другой, неласковой и нелюбимой Музы,
Печальной спутницы печальных бедняков,
Рожденных для труда, страданья и оков,-
Той Музы, плачущей, скорбящей и болящей,
Всечасно жаждущей, униженно просящей,
Которой золото – единственный кумир...

В усладу нового пришельца в Божий мир,
В убогой хижине, пред дымною лучиной,
Согбенная трудом, убитая кручиной,
Она певала мне – и полон был тоской
И вечной жалобой напев ее простой.
Случалось, не стерпев томительного горя,
Вдруг плакала она, моим рыданьям вторя,
Или тревожила младенческий мой сон
Разгульной песнею... Но тот же скорбный стон
Еще пронзительней звучал в разгуле шумном.
Все слышалося в нем в смешении безумном:

Расчеты мелочной и грязной суеты,
И юношеских лет прекрасные мечты,
Погибшая любовь, подавленные слезы,
Проклятья, жалобы, бессильные угрозы.
В порыве радости, с неправдою людской
Безумная клялась начать упорный бой.
Предавшись дикому и мрачному веселью,
Играла бешено моею колыбелью,
Кричала: «Мщение!» - и буйным языком
В сообщники звала Господень гром!

В душе озлобленной, но любящей и нежной
Непрочен был порыв жестокости мятежной.
Слабея медленно, томительный недуг
Смирялся, утихал... и выкупалось вдруг
Все буйство дикое страстей и скорби лютой
Одной божественно-прекрасною минутой,
Когда страдалица, поникнув головой,
«Прощай врагам своим!» - шептала надо мной...

Так вечно плачущей и непонятной девы
Лелеяли мой слух суровые напевы,
Покуда наконец обычной чередой
Я с нею не вступил в ожесточенный бой.
Но с детства прочного и кровного союза
Со мною разорвать не торопилась Муза:
Чрез бездны темные Насилия и Зла,
Труда и Голода она меня вела –
Почувствовать свои страданья научила
И свету возвестить о них благословила...

                Некрасовская «Муза мести и печали» существовала рядом с грациозными Музами певцов «чистого искусства» – Фета, Майкова и Полонского как гроза среди затишья, а ее голос – словно раздавался из бури. В Священном Писании сказано, что Бог «в тихом веянии ветра», но с Иовом Он говорил «из бури» голосом громов и молний. Называя себя «больным сыном больного века» и исповедуя высокую гражданскую мораль, Некрасов не страшился «гордо покидать Парнас» и бесстрашно идти «в тюрьму и к месту казни, в суды и больницы», чтобы воочию увидеть трагизм судьбы человеческой и принять в свое отзывчивое сердце боль скорбящих, стать голосом страждущих и обездоленных. В историю русской литературы Некрасов вошел как певец народного горя, как поэт-гражданин, высказавший громкий и запоминающийся лозунг: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». Эти слова восходят к высказыванию поэта и декабриста К.Ф. Рылеева, сказавшего о себе: «Я не поэт, а гражданин». Жить и творить для блага ближнего, отечества и всего мира, «идти и гинуть безупречно» «за убежденья и любовь» – вот моральная установка Некрасова. Муза Некрасова не знает пушкинской гармонии  и грациозности. Как и всякому истинному поэту, Некрасову понятна и желанна отрада бытия, он с радостью слышит зеленый шум весны, его душу чарует красота природы и чудо любви, но в его поэзию всегда властно вторгается общественная неправда и низкая проза жизни, оттого «чем солнце ярче, люди веселей, тем сердцу сокрушенному больней». Не случайно Айхенвальд назвал Некрасова – «отравленным поэтом», поясняя, что «он – певец нарушенной радости, смущенной жизни, искаженного счастья». Зоркий взор  художника и весь трепет сердца, его совесть, мысль и чувство – все обращено к социальным язвам России, а сам Некрасов – рыдающий поэт России, русский интеллигент с сомнениями и внутренними борениями, восхищающийся высокими нравственными идеалами и клеймящий себя за отсутствие героизма. Будучи убежденным в том, что каждый поэт должен быть достойным гражданином своего отечества, Некрасов не мог быть певцом «чистого искусства» и называл себя «озлобленным поэтом», с горечью  поведав о своей литературной судьбе в знаменитом стихотворении «Блажен незлобивый поэт»:

Блажен незлобивый поэт,
В ком мало желчи, много чувства:
Ему так искренен привет
Друзей спокойного искусства;

Ему сочувствие в толпе,
Как ропот волн, ласкает ухо;
Он чужд  сомнения в себе –
Сей пытки творческого духа;

Любя беспечность и покой,
Гнушаясь дерзкою сатирой,
Он прочно властвует толпой
С своей миролюбивой лирой.

Дивясь великому уму,
Его не гонят, не злословят,
И современники ему
При жизни памятник готовят...

Но нет пощады у судьбы
Тому, чей благородный гений
Стал обличителем толпы,
Ее страстей и заблуждений.

Питая ненавистью грудь,
Уста вооружив сатирой,
Проходит он тернистый путь
С своей карающею лирой.

Его преследуют хулы:
Он ловит звуки одобренья
Не в сладком ропоте хвалы,
А в диких криках озлобленья.

И веря и не веря вновь
Мечте высокого призванья,
Он проповедует любовь
Враждебным словом отрицанья,-

И каждый звук его речей
Плодит ему врагов суровых,
И умных и пустых людей,
Равно клеймить его готовых.

Со всех сторон его клянут
И, только труп его увидя,
Как много сделал он, поймут,
И как любил он – ненавидя!

                По природе своего поэтического дарования и ключевым темам своей поэзии Некрасов – прежде всего поэт-оратор, вооруженный бичом и жалом сатиры, он – певец народного горя, оттого на глазах его сверкают слезы, слово – исполнено гнева и печали, а в голосе звучат трагические ноты. Для того, чтобы дать прочувствовать свое моральное негодование и народную скорбь Некрасов прибегает к гиперболам и насмешкам, он – гневается на равнодушных и оплакивает несчастных, высмеивает сильных мира сего и покоряет своим ораторским искусство – не изысканно-цицероновским, а каким-то задушевным, эмоциональным и грустным, как песни народные, от которых наворачиваются слезы. В лирических стихах Некрасова всегда явственно проступает его личность с ее исключительными чертами, а потому – читая его стихи, невозможно забыться настолько, чтобы автор исчез и в его песнях человек нашел нечто свое – глубоко сокровенное и интимное, будто подслушал голос своей собственной души, как то бывает при чтении лирических стихов Пушкина, Лермонтова и Тютчева. Размышляет ли он о своей Музе и своем предназначении, завидует ли «незлобивому поэту» или опровергает взводимые на себя клеветы, клянется ли в своей искренности или скорбит от мрачных дум о том, что его имя будет забыто, надеется ли, что потомки помянут его имя добрым словом, зовет ли толпу помянуть несчастных или оставляет в стихах свое поэтическое завещание – все это решительно неотделимо от самого Некрасова и его натуры. В лирических стихах его – глубоких и сильных – ощущается его личная речь, голос трибуна и оратора. Достоевский верно назвал Некрасова «глашатаем». Это был гражданский поэт и народный вития, желающий принести благо России своими речами и делами. Борис Эйхенбаум указывал на то, что роль Некрасова – это роль «оратора и трибуна», проходящая через всю его поэзию и придающая его стихам звучание торжественной риторики и сгущенную эмоциональность, столь неотразимо воздействующие на «мягкие сердца». При этом роль оратора и трибуна была подсказана Некрасову самой историей и являлась исторической позицией. Некрасов вышел на сцену русской истории в тот момент, когда безвозвратно миновали времена Державина и Жуковского, Пушкина и Лермонтова, и стал властителем дум целой эпохи, когда вся учащаяся молодежь с душевными волнением читала его знаменитые строки: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». С легкой руки самого Некрасова его прозвали «поэтом-гражданином». Размышляя о том, что в лице Некрасова поэт и гражданин слились воедино, Андреевский высказывал мысль, что «у Некрасова «гражданин» звучит сильнее, чем «поэт»: это название также свидетельствует, что Некрасов был больше гражданин, чем поэт. Поэтому мы думаем, что Некрасов не великий, но замечательный, самобытный поэт вообще и поэт народной скорби в особенности; но более всего Некрасов – это неотразимо яркое, незабвенное имя в истории нашей гражданственности». В русской литературной критике не раз высказывалось мнение, что Некрасов – это не великий поэт, а его вклад Некрасова в вечную сокровищницу отечественной поэзии гораздо меньше его славы. Так считали писатель Иван Тургенев и поэт Афанасий Фет, литературные критики Страхов и Андреевский, а Лев Толстой с присущей ему категоричностью сетовал на то, что «в русской поэзии после Пушкина, Лермонтова (Тютчев обыкновенно забывается), поэтическая слава переходит сначала к весьма сомнительным поэтам Майкову, Полонскому, Фету, потом к совершенно лишенному поэтического дара Некрасову». Это суждение до глубины души уязвило Бунина, который в своем восторженном отзыве о поэте писал: «Я очень люблю Некрасова и часто перечитываю его с большим удовольствием. Это большой и яркий талант: возьмите хотя бы некрасовский «Мороз, Красный нос» – какое это ослепительное великолепие! Как хороши в нем картины русской природы, как пленительны образы русской женщины… Я положительно удивляюсь, как Толстой не оценил поэтического дарования Некрасова. После Пушкина и Лермонтова Некрасов не пошел за ними, а создал свою собственную поэзию, свои ритмы, свои созвучия, свой тон… По моему мнению, Некрасов далеко еще не отжил своего времени; и не скоро еще потеряет интерес, так как это был искренний и настоящий художник». Справедливость восторженных слов Бунина и его эстетическое сочувствие подтверждается берущими за душу стихами Некрасова:

Надрывается сердце от муки,
Плохо верится в силу добра,
Внемля в мире царящие звуки
Барабанов, цепей, топора.

Но люблю я, весна золотая,
Твой сплошной, чудно-смешанный шум;
Ты ликуешь, на миг не смолкая,
Как дитя, без заботы и дум.

В обаянии счастья и славы
Чувству жизни ты вся предана,-
Что-то шепчут зеленые травы,
Говорливо струится волна;
В стаде весело ржет жеребенок,
Бык с землей вырывает траву,
А в лесу белокурый ребенок -
Чу! кричит: «Парасковья, ау!»
По холмам, по лесам, над долиной
Птицы севера вьются, кричат,
Разом слышны – напев соловьиный
И нестройные писки галчат,
Грохот тройки, скрипенье подводы,
Крик лягушек, жужжание ос,
Треск кобылок,- в просторе свободы
Все в гармонию жизни слилось...

Я наслушался шума иного...
Оглушенный, подавленный им,
Мать-природа! иду к тебе снова
Со всегдашним желаньем моим –
Заглуши эту музыку злобы!
Чтоб душа ощутила покой
И прозревшее око могло бы
Насладиться твоей красотой.

                Стихи Некрасова будут волновать сердце и тревожить совесть, а его поэзия будет животрепещущей до тех пор, пока в мире будет хотя бы один скорбящий. Страдания народа – эта заветная и неисчерпаемая тема Некрасова, родник его жгучих слез и горестного вдохновения, нравственного негодования, песен гнева и печали. В лице Некрасова Россия обрела не только народного певца, но и поэта русской интеллигенции, мечтавшего о грандиозном деле и преображении действительности по заветам свободы, равенства и братства, грезящем о «слитии интеллигенции с народом». Как человек с отзывчивым сердцем – как на прекрасное, так и на безобразное, Некрасов на своем личном опыте – опыте полунищенской жизни в Петербурге во дни своей юности – прочувствовал как горек хлеб бедняка, он научился сочувствовать и сострадать всем скорбящим и жаждал отмщения за обиды – не только за свои личные, но и за народные обиды. В те дни, когда «народ безмолвствовал», Некрасов стал его голосом, что придало его песням не только трагический оттенок, но и удивительную задушевность, грустный тон и эпический размах. Стихи Некрасова – это документ эпохи, свидетельствующий о социальных и духовных язвах России, а вместе с тем – о горячей борьбе поэта с общественным злом. Вдохновленный и до самозабвения увлеченный миссией народного певца, Некрасов возвысил свою поэтическую речь до голоса истинного гражданина – пламенного оратора, видя свою славу и свое искупление за грехи в гражданской поэзии с ее острыми социальными мотивами. В свое время Андреевский писал о «неразделенной и болезненной любви Некрасова к народу», но это критическое суждение опровергается историческим фактом – когда рыдающий поэт России умер, то несметная толпа хоронила со слезами, как страдальца за народ и заступника за всех убогих. В наши дни очевидно, что Некрасов – великий поэт, а его произведения не померкнут в веках истории, они не утратят свою актуальность и будут привлекать социальной остротой и философской глубиной, лирически волнением и гражданским пафосом. По словам Василия Розанова, «кто не настоящий поэт, не может дать и одного настоящего поэтического стиха. Великий скульптор сказывается в одном ударе молотка, музыкант – в одной ноте, поэт – в одном стихе. У Некрасова был настоящий родник поэтического слова, не надуманный, не приискиваемый, а сам бьющий. В некоторых скучных его стихотворениях – вдруг выскочит жемчужина – слово…   Легко, свободно и невыразимо могуче Некрасов, как бы захватив пригоршнями две волны, деревенско-мужицкую и школьно-интеллигентную, плеснул их друг на друга, к взаимному оплодотворению, к живому союзу в любви и помощи». Стихи Некрасова – это народное знамя и гордо развивающийся флаг каждого настоящего русского гражданина. По своему духу он более народный поэт, чем Державин и Жуковский, чем Фет и Майков, весь склад его речи и склад его ума – целиком русский. Вся гражданская поэзии Некрасова – это плач о народном горе и песни о свободе и братстве людей, песни гнева и печали, выражавшие нравственные и гражданские идеалы поэта. С какой потрясающей силой в «Песне Еремушке» входит в идейно-смысловой диссонанс и духовно-нравственный и эстетический контраст с деревенской песней няньки, укачивающей ребенка и заунывно причитающей привычное и тысячелетнее – «ниже тоненькой былиночки надо голову склонить, чтоб на свете сиротиночке беспечально век прожить»,  вольнолюбивое умонастроение проезжего поэта, берущего у нее малютку на руки с негодующим чувством («Эка песнь безобразная») и поющего новую песнь – песнь свободного гражданина:

«Стой, ямщик! жара несносная,
Дальше ехать не могу!»
Вишь, пора-то сенокосная -
Вся деревня на лугу.

У двора у постоялого
Только нянюшка сидит,
Закачав ребенка малого,
И сама почти что спит;

Через силу тянет песенку
Да, зевая, крестит рот.
Сел я рядом с ней на лесенку,
Няня дремлет и поет:

«Ниже тоненькой былиночки
Надо голову клонить,
Чтоб на свете сиротиночке
Беспечально век прожить.

Сила ломит и соломушку –
Поклонись пониже ей,
Чтобы старшие Еремушку
В люди вывели скорей.

В люди выдешь, все с вельможами
Будешь дружество водить,
С молодицами пригожими
Шутки вольные шутить.

И привольная и праздная
Жизнь покатится шутя...»
Эка песня безобразная!
«Няня! дай-ка мне дитя!»

- «На, родной! да ты откудова?»
- «Я проезжий, городской».
- «Покачай; а я покудова
Подремлю... да песню спой!»

- «Как не спеть! спою, родимая,
Только, знаешь, не твою.
У меня своя, любимая...
- Баю-баюшки-баю!

В пошлой лени усыпляющий
Пошлых жизни мудрецов,
Будь он проклят, растлевающий
Пошлый опыт – ум глупцов!

В нас под кровлею отеческой
Не запало ни одно
Жизни чистой, человеческой
Плодотворное зерно.

Будь счастливей! Силу новую
Благородных юных дней
В форму старую, готовую
Необдуманно не лей!

Жизни вольным впечатлениям
Душу вольную отдай,
Человеческим стремлениям
В ней проснуться не мешай.

С ними ты рожден природою –
Возлелей их, сохрани!
Братством, Равенством, Свободою
Называются они.

Возлюби их! на служение
Им отдайся до конца!
Нет прекрасней назначения,
Лучезарней нет венца.

Будешь редкое явление,
Чудо родины своей;
Не холопское терпение
Принесешь ты в жертву ей:

Необузданную, дикую
К угнетателям вражду
И доверенность великую
К бескорыстному труду.

С этой ненавистью правою,
С этой верою святой
Над неправдою лукавою
Грянешь Божьею грозой...

И тогда-то...». Вдруг проснулося
И заплакало дитя.
Няня быстро встрепенулася
И взяла его, крестя.

«Покормись, родимый, грудкою!
Сыт?.. Ну, баюшки-баю!»
И запела над малюткою
Снова песенку свою...

                В своей темпераментной речи великий русский живописец Илья Репин выступил в защиту Некрасова: «В мире поэзии он представляется мне бронзовой статуей в колоссальную величину, изваянную художником-скифом воспитательное значение поэта-гражданина велико и вечно». Литературный критик Аким Волынский, отдавая дань уважения поэту, говорил: «Некрасов – огромный поэтический талант, который должен быть поставлен рядом с лучшими поэтическими именами русской литературы». Для того, чтобы понять монументальный масштаб личности и творчества Некрасова нужно знать, что он был величайшим русским поэтом-публицистом, восторженные поклонники ставили его в один ряд с Пушкиным, Лермонтовым и Тютчевым, а его эпопею «Кому на Руси жить хорошо» по эпическому размаху сравнивали с романами Достоевского и Льва Толстого. Когда на похоронах Некрасова Достоевский произнес свою патетическую речь о покойном поэте и высказал мысль, что он «должен прямо стоять вслед за Пушкиным и Лермонтовым», то раздался из толпы крик студентов – «Некрасов был выше Пушкина и Лермонтова», «те были всего только «байронисты», а он – народный поэт». Было время, когда Некрасов затмил славу Пушкина и всю русскую литературу. В семидесятые годы XIX века Некрасов был самым популярным поэтом среди учащейся молодежи – гимназисты и студенты  знали почти каждое его опубликованное стихотворение и заучивали его стихи наизусть. Современник поэта Петр Бычков писал о славе Некрасова: «Едва ли кто-нибудь из русских поэтов, за исключением Пушкина и Лермонтова, пользуется такою громадной популярностью, как Некрасов». Размышляя о месте Некрасова в русской литературе, Василий Розанов мудро отметит, что «положение Некрасова среди Пушкина, Гоголя и Лермонтова неуместно. Это люди вовсе разных категорий, разных призваний, разной исторической роли. Сравнивать их так же странно, как спрашивать, что лучше, железная дорога или Жанна д'Арк. На нелепый вопрос вовсе не нужно давать никакого ответа. Эта ошибка была сделана при похоронах Некрасова и подняла споры, вовсе не удобные и скорее унизительные для доброй памяти нашего поэта, памяти своеобразной, оригинальной, высокой. Поистине, продолжали его мучительную предсмертную болезнь люди, которые кричали: «Он – выше Пушкина». Не «выше» и не «ниже», а совершенно в стороне. Кто «выше», Ганнибал или Сократ. Суворов или Сергий Радонежский? Что за вопросы? И кому их разрешение нужно? На могиле его совершенно нравственно было крикнуть: «Сейчас мы любим этого умершего поэта более, чем Пушкина; он нам привычнее, он нам больше сказал; он нас подвинул больше, чем вся остальная русская литература». В словах этих была бы правота и истина, личная, биографическая, выражающая истинный биографический факт людей 1877 года. И не за что нам упрекнуть их, как и не для чего повторять». При всем глубокомыслии суждений Розанова, я не могу согласиться с ним, что Некрасов «вне литературы», а  скорбные напевы его лиры «вовсе не к лицу истории русской литературы». В то время когда Фет воспел «шепот, робкое дыханье, трели соловья», следуя пушкинскому завету, Аполлон Майков настраивал свою лиру «для звуков сладких и молитв», а Полонский воспевал красоту лунной ночи, Некрасов открыл новую и свежую струю в русской поэзии – его пламенное слово зазвучало в совершенном ином тоне, чем господствовавшее чисто эстетическое направление в поэзии. В истории русской литературы место Некрасова совершенно уникально и исключительно, ведь он явил себя как обличительный поэт и избрал предметом своих песнопений реальную жизнь русского народа во всех ее проявлениях и оттенках. Его лира зазвучала с гневом и печалью, она не томила сердце и не завораживала слух сладкой музыкой созвучий, а обличала социальное зло и карала лицемерие и невежество, равнодушие и раболепие. Стихи Некрасова берут за душу и задевают за живое не столько музыкальной звучностью или виртуозной обработкой формы, сколько пронзительной печалью, состраданием к страждущим, хлесткой иронией и гуманистическим пафосом, близким сердцу каждого совестливого человека:

Страшный год! Газетное витийство
И резня, проклятая резня!
Впечатленья крови и убийства,
Вы вконец измучили меня!

О, любовь! – где все твои усилья?
Разум! – где плоды твоих трудов?
Жадный пир злодейства и насилья,
Торжество картечи и штыков!

Этот год готовит и для внуков
Семена раздора и войны.
В мире нет святых и кротких звуков,
Нет любви, свободы, тишины!

Где вражда, где трусость роковая,
Мстящая – купаются в крови,
Стон стоит над миром не смолкая;
Только ты, поэзия святая,
Ты молчишь, дочь счастья и любви!

Голос твой, увы, бессилен ныне!
Сгибнет он, ненужный никому,
Как цветок, потерянный в пустыне,
Как звезда, упавшая во тьму.

Прочь, о, прочь! сомненья роковые,
Как прийти могли вы на уста?
Верю, есть еще сердца живые,
Для кого поэзия свята.

Но гремел, когда они родились,
Тот же гром, ручьями кровь лила;
Эти души кроткие смутились
И, как птицы в бурю, притаились
В ожиданьи света и тепла.

                Долгое время было принято думать, что слабость стихов Некрасова состоит в их неотточенной форме, которой не хватает изящества. При всем своем восторженном отношении к поэзии Некрасова, Розанов считал, что «если говорить о «Музе мести и печали» серьезно, то ее куда больше у Толстого, Достоевского, нежели у Некрасова», более того – вдохновение у Некрасова было мимолетным, «подъем чувства не жил в нем долго» и он всегда «затруднялся в рифме и особенно в размере» стиха. По словам Андреевского, Некрасов «не отличался особенною чуткостью к форме и сам сознавал «неуклюжесть» во многих случаях своего стиха. Он даже впадал иногда в смешные и крупные музыкальные ошибки, выбирая для целых больших пьес совсем неподходящий размер. Так, например, «Русских женщин» («Княгиня Трубецкая») Некрасов написал таким же размером, каким Жуковский написал свою сказку «Громобой», а Пушкин – балладу «Жених» (с тою лишь разницею, что Некрасов совсем отбросил женские рифмы). Ничего нельзя было неудачнее придумать. Что вполне годилось по своей эффектной и звонкой монотонности к сказочному сюжету, - то вышло до прискорбия забавно в применении к такому вполне достоверному событию, как поездка княгини Трубецкой в Сибирь к сосланному мужу, ее бедствия в дороге, деловые разговоры с губернатором…». Эту мысль разделял и Корней Чуковский, упрекавший «Княгиню Трубецкую» за то, что она написана Некрасовым «почти шансонетным размером», едва ли подходящим для повествования о героической женщине и ее страданиях, и пришедший к выводу, что это – «самый худший изо всех четырехстопных ямбов, когда-либо звучавших в поэзии». Вступая в полемику с Чуковским, Борис Эйхенбаум обратил внимание на то, что «шансонетным размером» написаны такие великолепные произведения как «Шильонский узник», «Суд в подземелье», «Боярин Орша» и «Мцыри». Стремясь защитить  поэзию Некрасова и называя таких критиков формы и тем его стихов как Страхов и Тургенев – приверженцами «дурного эстетизма», Эйхенбаум видел в некрасовской поэзии – «живой исторический факт», а в самом поэте – «борца с эпигонством», совершившим великий сдвиг в истории русской литературы – от пушкинского канона священного искусства к реалистической поэзии. Полемизируя с Андреевским и Чуковским, Эйхенбаум упрекал их в том, что они не понимают художественный метод Некрасова, для которого характерно использование традиционных ритмико-синтаксических форм в сочетании с необычной для них лексикой, смешение жанров и сочетание реализма и романтизма. Если пушкинская эпоха канонизировала четырехстопный ямб, каким написан роман в стихах «Евгений Онегин», а дактили и анапесты лишь мелькали в балладах Жуковского и Лермонтова, то Некрасов искусно использовал эти размеры, чтобы создавать свои надрывные песни. В своей статье «Наследство Некрасова в русской поэзии» Ольга Седакова писала: «С некрасовским началом ассоциируются трехсложные метры: прежде всего, «рыдающий анапест» (Меж высоких хлебов затерялося…) и дактиль, окруженный семантическим ореолом заупокойного причитания («Еду ли ночью по улице темной..»), а также длинные пятистопные хореи разреженной ударности (И поэтом, баловнем свободы, другом лени не был никогда)…Он был услышан как русский по преимуществу». Схожую мысль высказывал еще Корней Чуковский, писавший в своем труде «Некрасов как художник»: «Русский язык словно создан для дактилических окончаний и рифм. В этом отношении Некрасов – национальнейший поэт. Некрасовская метрика и пристрастие к длинным словам есть национальное пристрастие». Некрасов не только оригинальный поэт, но и новатор в области стихосложения. Критикуя поэзию Некрасова за то, что он впадал в «грубые диссонансы» и не был чуток к «поэтическим тонкостям», Андреевский признавал, что именно Некрасов открыл для русской поэзии новые звуки и новые оригинальные формы: «Он извлек из забвения заброшенный на Олимпе анапест и на долгие годы сделал этот тяжеловатый, но покладистый метр таким же ходячим, каким со времени Пушкина до Некрасова оставался только воздушный и певучий ямб. Этот облюбованный Некрасовым ритм, напоминающий вращательное движение шарманки, позволял держаться на границах поэзии и прозы, балагурить с толпою, говорить складно и вульгарно, вставлять веселую и злую шутку, высказывать горькие истины и незаметно, замедляя такт более торжественными словами, переходить в витийство. Этим размером, начиная со вступительной пьесы «Украшают тебя добродетели...», написано большинство произведений Некрасова и потому за ним осталось прозвание некрасовского размера. Таким способом Некрасов сохранил внимание к стихам в свое трудное время, и хотя бы уже за одно это ему должны сказать большое спасибо эстетики, потерпевшие от него столько кровных обид. Затем унылые дактили также пришлись по сердцу Некрасову: он их также приголубил и обратил в свою пользу. Он стал их сочетать в раздельные двустишия и написал такой своеобразной и красивой музыкой целую поэму «Саша». Некоторый пуризм, которого держались в отношении народной речи Кольцов и Никитин, был совершенно отброшен Некрасовым: он пустил ее всю целиком в поэзию. С этим, подчас весьма жестким материалом, он умел делать чудеса. В «Кому на Руси жить хорошо» певучесть этой совсем неочищенной народной речи иногда разливается у Некрасова с такой силой, что в стремительном потоке напева совершенно исчезают щепки и мусор. В рифмах вообще Некрасов был искусен и богат; но особенного богатства он достигал в простонародных мотивах. Лучшим примером тому может служить «Влас». Короткие строчки «Коробейников» так и блещут чистыми, складными созвучиями»:

«Ой, полна, полна коробушка,
Есть и ситцы и парча.
Пожалей, моя зазнобушка,
Молодецкого плеча!
Выди, выди в рожь высокую!
Там до ночки погожу,
А завижу черноокую –
Все товары разложу.
Цены сам платил не малые,
Не торгуйся, не скупись:
Подставляй-ка губы алые,
Ближе к милому садись!»

Вот и пала ночь туманная,
Ждет удалый молодец.
Чу, идет! – пришла желанная,
Продает товар купец.
Катя бережно торгуется,
Все боится передать.
Парень с девицей целуется,
Просит цену набавлять.
Знает только ночь глубокая,
Как поладили они.
Распрямись ты, рожь высокая,
Тайну свято сохрани!

«Ой! легка, легка коробушка,
Плеч не режет ремешок!
А всего взяла зазнобушка
Бирюзовый перстенек.
Дал ей ситцу штуку целую,
Ленту алую для кос,
Поясок – рубаху белую
Подпоясать в сенокос –
Все поклала ненаглядная
В короб, кроме перстенька:
«Не хочу ходить нарядная
Без сердечного дружка!»
То-то, дуры вы, молодочки!
Не сама ли принесла
Полуштофик сладкой водочки?
А подарков не взяла!
Так постой же! Нерушимое
Обещаньице даю:
Опорожнится коробушка,
На Покров домой приду
И тебя, душа-зазнобушка,
В Божью церковь поведу!».

                Когда перечитываешь «Коробейников», то лишний раз убеждаешься, что у Некрасова была способность находить удачные припевы, а в таких произведениях как «Саша», «Тишина», «На Волге», «Поэт и гражданин», «Внимая ужасам войны» и «Прости! Не помни дней паденья...» он достиг необыкновенной плавности стиха и виртуозности в рифме. Но обладая музыкальным слухом и поэтическим дарованием, Некрасов порой вступал в раздор с мелодией и по собственному признанию писал «неуклюжий стих». В лучших же произведениях стих его певуч и задушевен, овеян какой-то неисцелимой и очаровательной лирической грустью, столь близкой русскому сердцу. Размышляя о поэзии Некрасова и его значении в русской культуре, Василий Розанов подчеркивал, что его «Муза мести и печали» не похожа на Музу Пушкина и Лермонтова, но это не мешало ему быть истинно русским поэтом, выразителем дум, надежд и печалей русской души. «Страстная к страданию» Муза – это символ души России и ее голос, а поэзия Некрасова с ее молитвенным плачем и грустными песнями, с ее лирическим волнением, неутолимой тоской по лучшей жизни и светлыми чаяниями, с ее рыдающими анапестами и народными оборотами речи, с ее гражданским пафосом и русским размахом – подлинно национальная поэзия, без которой немыслима история русской литературы. Некрасов – подлинный новатор в русской поэзии, его стихи и темы, образы и психология –  все новое и не перепевает напевов прежних. По слову Розанова, «ни в какое время нельзя будет историку говорить о важнейшей эпохе 60 – 70-х годов XIX века без упоминания и разъяснения Некрасова, и в самой сокровищнице поэзии русской некоторые его стихотворения, как «Влас», и отдельные строфы из забытых стихотворений буквально: Пройдут веков завистливую дань и не забудутся вовсе, не забудутся никогда…». По оценке Ольги Седаковой, Некрасов совершил важный и необратимый переворот в русской словесности, а его влияние отразилось на лирике таких разнообразных поэтов как Надсон и Апухтин, Блок и Пастернак, Маяковский и Анненский, Ахматова и Мандельштам, на советской поэзии и творчестве Бродского. В истории русской литературы с именем Некрасова связана и так называемая «некрасовская школа» – группа поэтов реалистического и гражданского направления, противопоставлявших себя «чистому искусству», среди них – сатирический поэт Минаев и крестьянский поэт Никитин. Как новатор Некрасов создал новый канон русского поэтического стиля, пришедший на смену более тонким и изысканным образцам русского стиля и стиха, созданным Пушкиным и Дельвигом. В поэзии Некрасова необычайное богатство стиховых интонаций – стихи его звучат, то, как скороговорка, произносящаяся под игру на балалайке, то, как гневная речь оратора, то как напев уличного романса, то как проповедь, то как народный плач, то как грустное причитание, то как вольная песня. По замечанию Ольги Седаковой, Некрасов более всех русских поэтов понимал ценность интонации – жалобные, доверительные, укоряющие и доверительные интонации, порой встречающиеся у Пушкина и Лермонтова, расцветают в некрасовской поэзии и набирают пронзительный мелодраматизм в лирике Апухтина, Надсона и Есенина. Великое историческое дело Некрасова состоит в том, что он совершил идейно-смысловой и формально-эстетический сдвиг в русской поэзии – не только обратил ее к народной жизни, но и приблизил к песне, прозе и драме. Как поясняла Ольга Седакова, в поэзии Некрасова лирическую композицию с многозначительностью ее образов и мелодий, не переводимых на язык прозы и на язык песни, сменили прозаический принцип фабульности, сгущенная эмоциональность и песенный слог. Для поэзии Некрасова характерен повествовательный сказ и тяготение к прозе, интонационные и сказовые приемы – Некрасов до предела усиливает интонацию, превращая поэтическую речь то в драматический рассказ, то в торжественное ораторское выступление, то в мелодический напев и заунывную песню, то в лирическую исповедь и излияние накопившихся дум и чувств:

Ах! что изгнанье, заточенье!
Захочет – выручит судьба!
Что враг! – возможно примиренье,
Возможна равная борьба;

Как гнев его ни беспределен,
Он промахнется в добрый час...
Но той руки удар смертелен,
Которая ласкала нас!..

Один, один!.. А ту, кем полны
Мои ревнивые мечты,
Умчали роковые волны
Пустой и милой суеты.

В ней сердце жаждет жизни новой,
Не сносит горестей оно
И доли трудной и суровой
Со мной не делит уж давно...

И тайна все: печаль и муку
Она сокрыла глубоко?
Или решилась на разлуку
Благоразумно и легко?

Кто скажет мне?.. Молчу, скрываю
Мою ревнивую печаль,
И столько счастья ей желаю
Чтоб было прошлого не жаль!

Что ж, если сбудется желанье?..
О, нет! живет в душе моей
Неотразимое сознанье,
Что без меня нет счастья ей!

Все, чем мы в жизни дорожили,
Что было лучшего у нас,-
Мы на один алтарь сложили,
И этот пламень не угас!

У берегов чужого моря,
Вблизи, вдали он ей блеснет
В минуту сиротства и горя,
И – верю я – она придет!

Придет... и, как всегда, стыдлива,
Нетерпелива и горда,
Потупит очи молчаливо.
Тогда... Что я скажу тогда?..

Безумец! для чего тревожишь
Ты сердце бедное свое?
Простить не можешь ты ее –
И не любить ее не можешь!..

                Рассматривая самый существенный упрек, который делали Некрасову – упрек в прозаичности, литературовед Юрий Тынянов пояснял, что «слух современников, воспитанный на Пушкине и Лермонтове, был оскорблен Некрасовым. Современники, конечно, хорошо знали, что Некрасов умело владеет классической традицией русского стиха. Такие стихотворения, как «Родина», «Пускай мечтатели осмеяны давно...», «Муза», «За городом» – видная струя его поэзии. Свою «Музу» он начинает парафразой из «Музы» Пушкина, в стихах «Блажен незлобивый поэт...» подчеркивает «Пророка» Лермонтова... У него часты повторения классических стиховых формул… Столь же обычен у него классический метафорический стиль с широко развитым параллелизмом («Последние элегии»). И все-таки современники правы, что не так внимательно отнеслись к этой стороне Некрасова; этот стиль у него ценен и особо значителен только на фоне остальных элементов его поэзии…  В лексику Некрасов вводит обильные прозаизмы…  Другой элемент его лексики – диалектизмы. И, внося их в свою поэзию, он также поступал, сообразуясь с прозой того времени. Это была эпоха, когда в язык прозы были широко введены диалектизмы, сначала в нарочитом и неорганизованном виде (Даль), а затем в художественно умеренном, когда Аксаков писал, что Тургенев пишет не по-русски, а по-орловски. Проза обогащала свои выразительные средства диалектизмами, ибо здесь была широкая возможность их мотивированного ввода – сказ. Некрасов широко использует этот прозаический прием и это дает ему возможность мотивированно вводить диалектизмы и в лирическую поэзию, которая до той поры, подчиняясь велениям чисто лирического рода, была крепко спаяна с классическим стилем и таким образом отгорожена от этого обновления. Только говорная поэзия, допускающая сказ, прошедшая через комический строй, была в состоянии внести эти средства в поэзию… Внося прозу в поэзию, Некрасов обогащал ее». В то время как Тургенев целым рядом своих произведений возвысил прозу до поэтического звучания, Некрасов приблизил поэзию к прозе и к горькой правде жизни. Но вместе с тем, тяготение Некрасова к повествовательному сказу и сдвиг лирики к прозе, драме и песне вело к тому, что его поэтическое слово теряло чисто лирическую многозначность и изысканность, но приобретало драматическую многослойность и полифоничность. Как справедливо писал Василий Авсеенко, «неудачный стих всегда в тысячу раз прозаичнее прозы», а у Некрасова – много неудачных стихов – насквозь прозаичных. В своих стихах Некрасов неоднократно признавался, что в его творениях нет «поэзии свободны», что стих его тяжел и уныл, а его Муза – не небесная гостью и учительница божественной гармонии. Достигну слияния поэзии и прозы в единство, Некрасов создал новый язык, обладающий как своими неоспоримыми достоинствами, так и ошеломляющими диссонансами. Анализируя поэзию Некрасова, Юлий Айхенвальд обращал внимание на то, что «житейский ум разрушал вдохновение, практик мешал поэту». Сила Некрасова как художника слова состояла в том, что он мог претворять грубую действительность в нечто художественное, а слабость – в том, что низкая проза жизни неудержимо и властно вторгалась в его лирическую поэзию как в стихотворении «Утро» с ее сильными и запоминающимися драматическими, но насквозь прозаичными сценами и образами, подчеркивающими мрачную сторону окружающей действительности, а также то жестокосердие и то равнодушие, что воцарились в душах людей и сделали их жизнь настолько безотрадной, пошлой и низкой, что каждодневно разворачивающиеся в ней «маленькие трагедии» стали восприниматься как обычные и будничные происшествия:

Ты грустна, ты страдаешь душою:
Верю – здесь не страдать мудрено.
С окружающей нас нищетою
Здесь природа сама заодно.

Бесконечно унылы и жалки
Эти пастбища, нивы, луга,
Эти мокрые, сонные галки,
Что сидят на вершине стога;

Эта кляча с крестьянином пьяным,
Через силу бегущая вскачь
В даль, сокрытую синим туманом,
Это мутное небо... Хоть плачь!

Но не краше и город богатый:
Те же тучи по небу бегут;
Жутко нервам – железной лопатой
Там теперь мостовую скребут.

Начинается всюду работа;
Возвестили пожар с каланчи;
На позорную площадь кого-то
Повезли – там уж ждут палачи.

Проститутка домой на рассвете
Поспешает, покинув постель;
Офицеры в наемной карете
Скачут за город: будет дуэль.

Торгаши просыпаются дружно
И спешат за прилавки засесть:
Целый день им обмеривать нужно,
Чтобы вечером сытно поесть.

Чу! из крепости грянули пушки!
Наводненье столице грозит...
Кто-то умер: на красной подушке
Первой степени Анна лежит.

Дворник вора колотит – попался!
Гонят стадо гусей на убой;
Где-то в верхнем этаже раздался
Выстрел – кто-то покончил собой...

                Когда читаешь стихотворение «Утро», то понимаешь, моральное возмущение поэта от того, что трагедия стала обыденностью. Трагизм земного бытия настолько потряс Некрасова, что горечь печали и пламя морального возмущения переполнили чашу его души и излились в поэтические строки, но сама поэзия зазвучала как рифмованная проза – как драма в стихах. Зоркий к мрачным сторонам действительности и чуткой ко всякой муке и ко всякой несправедливости Некрасов так глубоко окунулся в реалии обыденной жизни русских людей – столичной жизни в Петербурге или сельской жизни простых крестьян, что проза бытия оставила неизгладимый след на его думах и поэзии. Некрасов внес прозу жизни в храм чистого искусства и возложил ее на священный алтарь поэзии, что было воспринято как кощунство представителями «чистого искусства» – Фетом и Майковым, Тургеневым и Страховым, но нашло отклик в сердцах и умах тысяч и тысяч русских людей, угнетенных невзгодами жизни. Валерий Брюсов рассматривал Некрасова как поэта города – Петербурга, передающего его образ в точных и правдивых сценах – не только в светлых и торжественных, живописующих его «самобытную красу», как было у Пушкина, но и в темных, будничных и прозаичных, достигая высшего драматического напряжения и беспощадного реализма. Можно сказать, что Некрасов решительно и без страха расширил владения поэзии – на суетливые улицы Петербурга, но это завоеванная область – стала «провинцией мрачной красоты». Как глубокомысленно заметил Айхенвальд, «город нашел в Некрасове своего жреца и свою жертву, своего поэта и своего прозаика. Надо обладать высоким строем духа, чтобы впечатления обыденности улавливать в их общем смысле и эстетической силе, чтобы в такой близи от пошлого избежать отравляющего прикосновения к нему и без опасности для самого себя растить на петербургском болоте какие-то черные цветы, бодлеровские цветы зла, извлекать из них поэтическую сладость. Надобно усилие, отвлечение, чтобы при таком удручающем знакомстве с действительностью переноситься в ту область возвышающего обмана, в ту чистую сферу, где обитает «поэзия свободная». Осиленный буднями и мелочностью, Некрасов над житейской мутью, над мерзостями петербургской непогоды, в ее физическом и нравственном смысле, не мог подниматься незапятнанно; ложилась на него густая пыль жизни, тяготели на нем ее осадки, растлевающие осадки жизни, - и погасал, и чадил огонек святой красоты. Окружающее неблагообразие искажало его душу; не бесследно и не безнаказанно проникаешься гадкими впечатлениями, узнаешь мерзкие тайны города, секреты обогащения, и все называешь по имени – не пушкинская «насильственная лоза» у Некрасова, а прямо розга... Он сам был горожанин, петербуржец, сам входил нераздельной частью в городской организм, - и этим объясняется тот отпечаток низменности, который, как мы уже видели, лежит на множестве его произведений, его мнимых стихов. Мелкое оставалось у него мелким, не возрастало от его прикосновения, как это бывает у поэтов-чародеев». В стихах Некрасова поэзия переставала быть «языком богов», выражающим едва уловимые настроения души,  и порой превращалась в рифмованную прозу, на что обратил внимание Андреевский, указывающий, что стихи Некрасова легко излагаются прозой, в то время, как стихи Фет – например, «Шепот, робкое дыханье...», или пушкинский роман в стихах «Евгений Онегин» и лермонтовскую поэму «Демон» в прозу переложить невозможно – утратится волшебная музыка стиха и все очарование поэзии, сверкающий и драгоценный алмаз превратится в невзрачный уголь. Но при всех художественно-формальных изъянах и тяготению к драме и прозе в творческом наследии Некрасова много самобытной поэзии – сильной и глубокой, а он сам является истинным поэтом, что доказывают его лучшие стихи – взять хотя бы чудные и незабываемые строки из его поэмы «Тишина»:

Все рожь кругом, как степь живая,
Ни замков, ни морей, ни гор...
Спасибо, сторона родная,
За твой врачующий простор!
За дальним Средиземным морем,
Под небом ярче твоего,
Искал я примиренья с горем,
И не нашел я ничего!
Я там не свой: хандрю, немею,
Не одолев мою судьбу,
Я там погнулся перед нею,
Но ты дохнула – и сумею,
Быть может, выдержать борьбу!

Я твой. Пусть ропот укоризны
За мною по пятам бежал,
Не небесам чужой отчизны -
Я песни родине слагал!
И ныне жадно поверяю
Мечту любимую мою
И в умиленьи посылаю
Всему привет... Я узнаю
Суровость рек, всегда готовых
С грозою выдержать войну,
И ровный шум лесов сосновых,
И деревенек тишину,
И нив широкие размеры...
Храм божий на горе мелькнул
И детски чистым чувством веры
Внезапно на душу пахнул.
Нет отрицанья, нет сомненья,
И шепчет голос неземной:
Лови минуту умиленья,
Войди с открытой головой!
Как ни тепло чужое море,
Как ни красна чужая даль,
Не ей поправить наше горе,
Размыкать русскую печаль!
Храм воздыханья, храм печали –
Убогий храм земли твоей:
Тяжеле стонов не слыхали
Ни римский Петр, ни Колизей!
Сюда народ, тобой любимый,
Своей тоски неодолимой
Святое бремя приносил –
И облегченный уходил!

                В отечественной литературной критике Некрасова характеризовали как «обличительного» и «желчного» поэта, в стихах которого – саркастическая желчь вступила в права чувства, а обличение и риторический лиризм – в права искусства. Но риторический лиризм был у Ломоносова и Державина, Батюшкова и Тютчева, а гневные ноты обличения слышны не только в поэзии Некрасова, но в стихах Пушкина и Лермонтова. Веря в «мечты высокого призвания» и любя русский народы искренней любовью, проникнутой элегической грустью, Некрасов умел изображать в стихах горькие, но правдивые сцены – взять хотя бы три его поэтические картины –  «В деревне», «Несжатая полоса» и «Забытая деревня», столь волновавшие сердца отзывчивых на чужую боль читателей и памятные и в наши дни. Литературный критик и ведущий сотрудник «Отечественных записок» Степан Дудышкин утверждал, что сила Некрасова в том, что «постоянно затрагивает предмет, дорогой каждому» – жизнь и страдания народа, но он по преимуществу – «желчный писатель» и сатирик, а истинная «поэзия – не сатира», «сатира есть один из элементов поэзии, одна из сторон ее. Сатирик не видит в мире ничего, кроме ошибки, пустоты, ничтожества…». Когда читаешь эти строки, то сразу возникает вопрос: неужели глубокомысленные басни Язопа и Крылова, хлесткие эпиграммы Пушкина и «Дума» Лермонтова – это не поэзия? По справедливому замечанию Андреевского, в сатирах «все-таки виден огромный талант Некрасова… Некрасов возвысил стихотворный фельетон до значения крупного литературного произведения. Оригинальная мозаика этих причудливых очерков содержит превосходные этюды Петербурга того времени. Здесь постоянно сменяется крикливая карикатура – верным и живым образом, желчная ирония – задушевным словом, журнальная проза – неожиданной поэтической строфой». В обличительной поэзии Некрасова во всем блеске раскрылось его сатирическое дарование, о чем свидетельствуют его саркастические пародии  – возьмем для примера некрасовскую «Колыбельную песню», написанную в подражание лермонтовской «Казачьей колыбельной»:

Спи, пострел, пока безвредный!
Баюшки-баю.
Тускло смотрит месяц медный
В колыбель твою,
Стану сказывать не сказки –
Правду пропою;
Ты ж дремли, закрывши глазки,
Баюшки-баю.

По губернии раздался
Всем отрадный клик:
Твой отец под суд попался –
Явных тьма улик.
Но отец твой - плут известный –
Знает роль свою.
Спи, пострел, покуда честный!
Баюшки-баю.

Подрастешь – и мир крещеный
Скоро сам поймешь,
Купишь фрак темно-зеленый
И перо возьмешь.
Скажешь: «Я благонамерен,
За добро стою!»
Спи – твой путь грядущий верен!
Баюшки-баю.

Будешь ты чиновник с виду
И подлец душой,
Провожать тебя я выйду –
И махну рукой!
В день привыкнешь ты картинно
Спину гнуть свою...
Спи, пострел, пока невинный!
Баюшки-баю.

Тих и кроток, как овечка,
И крепонек лбом,
До хорошего местечка
Доползешь ужом –
И охулки не положишь
На руку свою.
Спи, покуда красть не можешь!
Баюшки-баю.

Купишь дом многоэтажный,
Схватишь крупный чин
И вдруг станешь барин важный,
Русский дворянин.
Заживешь – и мирно, ясно
Кончишь жизнь свою...
Спи, чиновник мой прекрасный!
Баюшки-баю.

                Указав на то, что Некрасов начинал с баллад и высокой лирики, а затем быстро исчерпывает этот род поэзии и начал его пародировать, Юрий Тынянов обращал внимание на то, что некрасовские пародии на Лермонтова долго потом вызывали возмущение; однако совершенно очевидно их значение для Некрасова. Сущность его пародий не в осмеивании пародируемого, а в самом ощущении сдвига старой формы вводом прозаической темы и лексики». Если «Казачья колыбельная» Лермонтова – это великолепное художественное выражение всего самого святого, прекрасного и беззаветного в любви матери к своему ребенку, весь трепет сердца, всю нежность ее чувств и жертвенную преданность, то Некрасов переносит нас из мира высоких чувств и чистой любви в грязный мир цинизма, лжи и наживы – в низкую прозу обыденного существования. Некрасов никогда не был циником и высоко почитал идею материнства, но зоркий к мрачным сторонам действительности, он обличал циничное отношение к жизни и выставлял в своих стихах социальное зло на всеобщее обозрение, чтобы пробудить в душах людей эстетическое отвращение и моральное негодование. Смешно читать, как такие цензоры как Е. Волков возмущались обличительными стихами Некрасова и утверждали, что их нельзя читать без содрогания и ужаса, ведь в них так «много ужасающей нищеты», «нет и тени упования на благость Провидения» и так сильно запечатлены нравственные падения людей – не может быть, чтобы «человечество пало так низко!». Какая роковая оторванность от реальной жизни и какое отвратительное лицемерие «премудрых пескарей», проистекающее из нежелания замечать «маленькие трагедии», разворачивающиеся под покровом обыденного течения жизни! В лирических стихах Некрасова, его сатирических фельетонах и поэмах господствуют мотивы гражданской скорби и изображаются безотрадные сцены разрывающего сердце горя и безвыходной бедности, а сам он – печальник народного горя и поэт-реалист – не в фантастическом смысле как у Достоевского и Гоголя, а в драматическим смысле – трагический реалист, апостол народничества и вдохновенный певец униженных и оскорбленных, пропевший плач над Россией и тронувший тысячи и тысячи русских сердец. Выступая в роли сурового певца-гражданина, Некрасов никогда не отрицал «священную поэзию» – поэзию «звуков сладких и молитв», он восхищался стихами Пушкина и Лермонтова, высоко ценил Тютчева и видел в его лирике – плод великого ума. Сравнивая двух великих поэтов России – Тютчева и Некрасова, Достоевский провозглашал, что «Некрасов был в высшей степени своеобразен и, действительно, приходил с новым словом», а Тютчев  «поэт обширнее его и художественнее», «никогда не займет такого видного и памятного места в литературе нашей, какое, бесспорно, останется за Некрасовым». Со времен Достоевского было принято противопоставлять Тютчева и Некрасова, на чем построил свою статью «Две тайны русской поэзии» Мережковский, писавший: «Тютчев и Некрасов – воплощенное отрицание и утверждение русской революционной общественности – это в самом деле два полюса, которыми определяется вся грозовая сила, все магнитные токи русской поэзии, а может быть, и русской действительности…  Жить по Тютчеву значит умереть для Некрасова; жить по Некрасову значит не родиться для Тютчева. Некрасов и Тютчев встречаются в наших сердцах, как враги на поле битвы; как солнце и месяц…   Настала ночь Некрасова -- и засиял Тютчев.  Ночью люди спят; бодрствуют и видят немногие. Эти немногие, увидевшие Тютчева,- Пушкин, Тургенев, Л. Толстой, Достоевский, Некрасов и, наконец, мы, «декаденты», «дети ночи» по преимуществу. Хорэг, запевало всей новейшей русской поэзии, певец певцов – Тютчев...  Его болезнь – наша: индивидуализм, одиночество, безобщественность…Некрасов – явление в русской литературе единственное, единственный художник, соединяющий любовь к народу с любовью к свободе, религиозную правду народную с религиозной правдой всечеловеческой. Расхождение этих двух правд и есть именно та мертвая точка, в которой мы сейчас находимся. Освобождение наше стихийно, бессознательно; сознание наше, слово, литература – неосвободительны. Чтобы сойти с мертвой точки, надо соединить сознание со стихией, слово с делом, русскую литературу с русским освобождением. Это соединение и началось в Некрасове… Некрасов хотел сделать искусство всенародным – пусть неудачно, преждевременно, - но все же хотел, первый и, кажется, доныне единственный из всех великих русских поэтов. Не я, а Достоевский называет его великим, Достоевский – явный друг, тайный враг (ибо революционное народничество Некрасова в глубочайших метафизических корнях своих противно Достоевскому): «Некрасов, в ряду поэтов, должен прямо стоять за Пушкиным и Лермонтовым», - говорит Достоевский. И Тургенев признался однажды: «А стихи Некрасова, собранные в один фокус, жгутся»… Стихи Некрасова действуют не как поэтическое произведение, а как сама действительность… Кажется, что у музы Некрасова нет вовсе лиры, а есть только голос. Стихи его, после всех других, как человеческий голос после музыки. Не играет, а поет; не поет, а плачет… Пушкин у нас один, как первая любовь одна. Никого никогда мы так не любим. Некрасова мы любим иначе, но кого из них больше, не знаем. Муза Пушкина – наша невеста; муза Некрасова – наша сестра или мать». В рассуждениях Мережковского много глубоких мыслей, тонких замечаний и проницательных суждений – он обратил внимание на то, что «для Некрасова, как для художника, мир более звучен, чем живописен и образен», Он – выразитель дум, чаяний и настроений русской интеллигенции, призывавший: «Сейте разумное, доброе, вечное». Но художественное мышление Мережковского было заворожено эстетическими контрастами и  философическими антитезами, отсюда – резкое противопоставление Тютчева и Некрасова, против чего категорически протестовал Бердяев. Примечательно, что о Тютчеве как о великом поэте первым заговорил Некрасов, анализируя троки стихотворения, посвященного осеннему вечеру – «Есть в светлости осенних вечеров умильная, таинственная прелесть...», и с восторгом отмечая, что «каждый стих хватает за сердце как хватают за сердце в иную минуту беспорядочные, внезапно набегающие порывы ветра; их и слушать больно, и перестать слушать жаль». По мысли Г.А. Гуковского, поздняя лирика Тютчева – была  первым плодотворным взаимодействием с Некрасовым поэзии иного рода – высокой, торжественной и священной. Это суждение – справедливо лишь отчасти, ибо хотя Некрасов высоко ценил лирику Тютчева, но первым плодотворным его соприкосновением с высокой поэзией – было обращение к романтической поэзии Жуковского, Пушкина и Лермонтова, отразившееся как на юношеском сборнике стихов «Мечты и звуки» его по достоинству неоцененном как во время жизни поэта-гражданина, так и в наши дни, так и на всей его поэзии в целом. Для того, чтобы убедиться насколько высок и торжественен может быть слог Некрасова, стих которого обретает трагическое звучание и становится в один ряд с одой Пушкина «Вольность» и стихотворением Тютчева «Цицерон», достаточно прочесть некрасовское произведение «Внимая ужасам войны…» – одно из лучших военных стихотворений в истории русской литературы:

Внимая ужасам войны,
При каждой новой жертве боя
Мне жаль не друга, не жены,
Мне жаль не самого героя…
Увы! утешится жена,
И друга лучший друг забудет;
Но где-то есть душа одна –
Она до гроба помнить будет!
Средь лицемерных наших дел
И всякой пошлости и прозы
Одни я в мир подсмотрел
Святые, искренние слезы –
То слезы бедных матерей!
Им не забыть своих детей,
Погибших на кровавой ниве,
Как не поднять плакучей иве
Своих поникнувших ветвей…

                В наши дни очевидно, что Некрасов – великий художник слова, и никто из профессиональных литературоведов не может согласиться с высказыванием литературного критика Степана Дудышкина, гласящим: «Некрасов решительно не художник, а только лирик там, где он может совладать со стихом». Слагая торжественный гимн в честь высокого призвания быть поэтом, Константин Бальмонт писал: «Поэт! Какое это нужное слово – поэт! С этими несколькими буквами мы привыкли сочетать целый строй гармонических ощущений. Произнося это слово, мы чувствуем что-то неопределенно-красивое, волнующее, манящее, что-то, напоминающее нам о том счастливом и обаятельном, чего желаем мы все. И вправду, что может быть нежнее ритмических строк и повторительных созвучий? В них и музыка и живопись, в них и зыбкая прелесть предчувствия и окутанные дымкой родные тени воспоминания. Детство и юность, первая любовь, первые робкие журчания ручья, пробивающегося из темной земли к свету и воздуху, переливы зеленых трав, перемешанных с цветами, над которыми тихонько пролетает майский ветер, бездонность голубого неба, красота белоснежных облаков... Как хорош мир, как много в нем чар, и как сильны, как ярко-полнозвучны эти чары в стихах. Поэт умеет обо всем сказать нежно и вкрадчиво. Он опишет нам, как в весенних лучах, поднимая облака цветочной пыли, идет и гудет Зеленый шум, как белые, млечные, стоят вишневые сады, и тихохонько шумят, как по новому весеннему трепещет все в мире, - и бледнолистная липа с новым лиственным убором, и стройная красавица рощи белая береза с зеленою косой, и малая тростинка, и высокий клен. Он покажет нам прелесть безмерных полей, покрытых спелою рожью; как волшебник, подслушавший голос земли, он представит нам колосья несметною ратью, вот они растут в фантастическом сне, они подступают к захваченной сонною грезою жнице, машут, шумят, касаются лица ее и рук, и, свершая мировой закон сеянья и жатвы, сами наклоняют под серп свои стебли. И сколько еще есть в мире того, что оживет преображенной жизнью под кистью поэта. Золотые осенние листья, пушистый снег, полноводные безмолвные реки, радость дружбы, жизнь на воле, очарование женских лиц, очарование женской ласки…». Каждый подлинный поэт уникален и самобытен – имеет собственное лицо, свой оригинальный стиль и свою главную жизненную тему – таковым был и Некрасов, который по слову Бальмонта, в юношеские годы узнал, что означает нищета и столкнулся с ужасами реальной жизни – «душа того, кто мог бы слагать мелодические песни, научилась кричать, эта израненная душа прошла сквозь строй, и зеркало поэта, где всегда так много хрустальной глубины, разбилось, перед нами лежат его обломки, и в этих обломках красивой зеркальности мы видим искаженные мучительные лики, они кричат, они молят, они проклинают, они горько молчат, но хранят ли они молчание, или нарушают его, они неизменно обвиняют и сетуют… Неотразимая обида, ощущение клеймящих орудий – вот ключ к поэзии Некрасова. Он за многих взял на себя великую тяжесть, он прошел сквозь строй и нарушил прозрачный мир поэтических настроений, чтобы сделаться криком, предупреждающим и грозящим. Жизнь его ранила, он умышленно углубил свою рану. Она причинила ему незабываемый шрам, он с умыслом поддерживал в этом шраме болезненную живучесть, чтобы помнить о тех, которые были и будут ранены вновь и вновь. Это – великое самоотвержение, потому что у каждого поэта есть неизбежное и вечное тяготение к области чисто личного, стремленье к красоте спокойной созерцательности. Такое стремление было и у Некрасова». Во всей русской литературе никто не смог запечатлеть в стихах такие трагические сцены из русской жизни как это сделал Некрасов, в чьих лирических стихах и поэмах во всем блеске раскрылась красота трагического, воедино слились – горькое раздумье и вдохновение, боль жизни и неугасимая надежда на ее преображение:

Лишь Бог помог бы русской груди
Вздохнуть пошире, повольней –
Покажет Русь, что есть в ней люди,
Что есть грядущее у ней.
Она не знает середины –
Черна – куда ни погляди!
Но не проел до сердцевины
Ее порок. В ее груди
Бежит поток живой и чистый
Еще немых народных сил:
Так под корой Сибири льдистой
Золотоносных много жил.

Его пленяло солнце юга –
Там море ласково шумит,
Но слаще северная вьюга
И больше сердцу говорит.
При слове «Русь», бывало, встанет –
Он помнил, он любил ее,
Заговоривши про нее –
До поздней ночи не устанет...

Наступит ли вечерний час –
Внимая бури вой жестокий,
«Теперь, - он говорил, - у нас, -
На нашей родине далекой,
Еще тепло... Закат горит,
Над божьим храмом реют птицы,
Домой идут с работы жницы;
Въезжая на гору, скрипит
Снопами полная телега;
Играя, колос из снопа
Хватает сытый конь с разбега
И ржет. За ним бредет толпа
Коровушек. Стемнело небо,
И смолкли вдруг работы дня;
Ложится пахарь без огня,
И распростерли скирды хлеба
Свою хранительную сень
Вокруг уснувших деревень.
Все тихо; разве без оглядки
Фельдъегерь пролетит селом
Или обратные лошадки,
Понуря голову, шажком
Пройдут; заснул ямщик ленивый
Верхом на дремлющем коне,
Один бубенчик горделивый
Воркует сладко в тишине.
Да старый вяз в конце селенья
Шумит, столетний часовой,
Пред ним проходят поколенья,
Меняясь быстрой чередой,
Он невредим: корысть, беспечность –
Его ничто не сокрушит,
Любовь народная хранит
Его святую долговечность.
Он укрывает в летний зной
Шатром детей деревни целой;
Бедняк калека престарелый
Под ним ложится на покой;
Наш брат, звуча цепями, ссыльный,
Под ним сидит, обритый, пыльный,
И богомолок молодых
Под тень его ветвей густых
Приводит давняя привычка...

Чу! тянут в небе журавли,
И крик их, словно перекличка
Хранящих сон родной земли
Господних часовых, несется
На темным лесом, над селом,
Над полем, где табун пасется,
И песня грустная несется
Перед дымящимся костром...

Не ждут осенние работы,
Недолог отдых мужиков -
Скрипят колодцы и вороты
При третьей песне петухов,
Дудит пастух свирелью звонкой,
Бежит по ниве чья-то тень:
То беглый рекрутик сторонкой
Уходит в лес, послышав день.
Искал он, чем бы покормиться,
Ночь не послала ничего,
Придется, видно, воротиться,
А страшно!.. Что ловить его!
Хозяйка старших разбудила –
Блеснули в ригах огоньки
И застучали молотила.
Бог помочь, братья, мужики!»

Родные, русские картины!
Заснул, и видел я во сне
Знакомый дом, леса, долины,
И братья сказывали мне,
Что сон их уносил с чужбины
К забытой, милой стороне.
Летишь мечтой к отчизне дальней,
И на душе светлей, теплей...

                Не случайно страстно любящий искусство и чуткий к слову, Белинский, воспитанный на Пушкине и Жуковском, на Купере и Вальтере Скотте, читая гражданскую лирику Некрасова, изумленно воскликнул: «Какой талант! И какой топор ваш талант!». По оценке Василия Розанова, «это восклицание Белинского, сказанное в убогой квартирке в Петербурге, было историческим фактом, решительно начавшим новую фазу в истории русской словесности», а в самой фамилии Некрасова было нечто новое и от духа новых времен: «Простое, грубое, жесткое. В имени и фамилии есть своя магия звуков». В сравнении с золотыми и легкозвучными стихами Пушкина, также с изящными и стальными стихами Лермонтова стих Некрасова по преимуществу своему суровый и тяжелый – словно каменный, но в его поэзии встречаются настоящие жемчужины. В то время как Эйхенбаум акцентировал внимание на разрыве Некрасова со священной поэзией, представленной именами Жуковского, Пушкина и Лермонтова, в действительности между этими поэтами и певцом униженных и оскорбленных до конца его дней сохранялась органическая связь, более того – Некрасов стремился быть верным завету Пушкина о правдивости и простоте стихов. Благотворное влияние Пушкина на Некрасова и созвучие отдельных некрасовских стихов с пушкинской поэзией отмечал и Юрий Тынянов. Обращая внимание на лучшие лирические стихи Некрасова и его поэмы, Василий Розанов восторженно писал об одном из самых сильных некрасовских произведений: «Встань из гроба Пушкин и перечти это стихотворение – он пожалел бы, что оно не в «Собрании его сочинений». Тут такая бездна живописи, краткой, точной, с любовью сделанной; тут – и быт народный, и психология, и народная судьба». В этом суждении нет никакого преувеличения – схожую мысль задолго до Розанова высказывал и литературный критик Дружинин, напоминавший, что перу Некрасова принадлежит такой шедевр как «Когда из мрака заблужденья…», о котором говорили «таких стихов не может написать никто, кроме Пушкина»:

Когда из мрака заблужденья
Горячим словом убежденья
Я душу падшую извлек
И, вся полна глубокой муки,
Ты прокляла, ломая руки,
Тебя опутавший порок;

Когда, забывчивую совесть
Воспоминанием казня,
Ты мне передавала повесть
Всего, что было до меня;

И вдруг, закрыв лицо руками,
Стыдом и ужасом полна,
Ты разрешилася слезами,
Возмущена, потрясена, -

Верь: я внимал не без участья,
Я жадно каждый звук ловил...
Я понял все, дитя несчастья!
Я все простил и все забыл.

Зачем же тайному сомненью
Ты ежечасно предана?
Толпы бессмысленному мненью
Ужель и ты покорена?

Не верь толпе – пустой и лживой,
Забудь сомнения свои,
В душе болезненно-пугливой
Гнетущей мысли не таи!

Грустя напрасно и бесплодно,
Не пригревай змеи в груди
И в дом мой смело и свободно
Хозяйкой полною войди!

                Сетуя на то, что поэзию Некрасова не смогли по достоинству понять ни критики, ни поклонники, Дружинин находил в поэзии Некрасова «строки, вылившиеся из сердца, согретые святым огнем выстраданного творчества, предназначенные, по существу своему, не на туманную современную цель, а на вечную цель вечной поэзии, на просветление и смягчение души человеческой! Так, поэт истинный всегда обладает тем ясновидением духа, про которое говорил Гоголь в последних своих письмах… Не из одного временного и дидактического элемента состоит его поэзия. Есть в ней и свободное творчество, и всесторонность создания, есть в ней то, что делает поэта и дает ему жизнь в будущих поколениях… Не в дидактике значение Некрасова как поэта настоящего, поэта прочного. Это значение приобрел он энергией своего таланта, рядом картин, достойных кисти мрачного Рембрандта, сотнею строк, исполненных жизни и крови, запечатленных всегда свежим, всегда славным творчеством. Поэт грустной действительности и унылых сторон жизни, Некрасов перестает быть полным поэтом только там, где он силится прикрасить эту жизнь и эту действительность более или менее временными умствованиями. Там, где он свободно творит и без мудрствования идет за своей музой, он всегда правдив, всегда стоит зваться художником… Но большая часть ценителей Некрасова с каким-то упорством незрелых юношей отворачивалась от самого сильного элемента некрасовской поэзии. Лучшие его вещи пленили публику не поэтической силою, в них разлитой, а ловким сюжетцем, колким стихом, иногда даже циничной подробностью, иногда даже прозаической жестокостью отделки… Никто не отдал справедливости глубокой поэзии произведения, истинно поэтической последовательности, с какою оно было выдержано, никто даже из любителей псевдореальной картинности не остановился над захватывающей душу рембрандтовской картиной сумрачного вечера». Это горькое суждение можно повторить и в наши дни, ведь мало кто увидел в Некрасове – великого художника слова и Рембрандта русской поэзии, в лучших стихах своих возвышающегося до Кольцова и Пушкина, в порой даже превосходящего их силой чувств, драматическим напряжением и глубиной:

Двести уж дней,
Двести ночей
Муки мои продолжаются;
Ночью и днем
В сердце твоем
Стоны мои отзываются,
Двести уж дней,
Двести ночей!
Темные зимние дни,
Ясные зимние ночи...
Зина! закрой утомленные очи!
Зина! усни!

                Невозможно без душевного волнения и трепета сердца, равно как и без слез читать это стихотворение Некрасова, описывающее его последние дни – мученические дни болезни.  Когда читаешь этот стих, то не только воочию представляешь страшное и потрясающее зрелище постели умирающего поэта, но и как будто болеешь сам – невольно проникаешься его страданиями. Нет ничего удивительного в том, что такие стихи как «Когда из мрака заблужденья…»,  «Я посетил твое кладбище…», «Ах, ты, страсть роковая, бесплодная…» заставляли Чернышевского буквально рыдать. Такова сила гения Некрасова и его поэзии, таков широчайший по своему диапазону его поэтический мир, не замыкающейся в рамках гражданской лирики и сатиры, но возвышающейся до общечеловеческих тем жизни и смерти, чеканящего стих как монету, включающий в себя философскую, любовную и пейзажную лирику. Как подметил Айхенвальд, «когда Некрасов вспоминает серебряную полосу родимой Волги или идиллию маленького городка, где «время тянется сонливо, как самодельная расшива по тихой Волге в летний день», -  в эти минуты ясно видать, что поэтом города он сделался в силу рокового недоразумения, невольно и неохотно повинуясь жестокому капризу жизни, что первее в нем стихия кольцовская, народническая, та нормальная, здоровая поэзия, которая рождается от прикосновения к земле, - и такой гнетущей тоскою по родине, тоскою по природе звучит у него этот призыв: «Ах, уйдите, уйдите со мной в тишину деревенского поля!», Стоит отхлынуть петербургской волне, стоит Волге, его и всей России-матушке, одержать верх над Невою (вот две соперницы, которые полем своей битвы избрали душу Некрасова), и сейчас же взамен газетного языка появляются у него все эти «облака дождливые, как дойные коровушки», все эти чисто русские выражения и сравнения, иногда задорные, язвительные, чаще горестные… В недолгое и оспариваемое царствование Волги-победительницы, возникают у него оригинальные и смелые образы, какая-то интимная мелодия стиха, и даже слова и обороты прозаические, от того, что они удостоились попасть в стихотворение, получают как бы освящение от поэзии, приобщаются к ней и преображаются в художественную ценность». Схожую мысль высказывал Андреевский, утверждавший, что «природа вызывает поэтическое чувство в сердце каждого, даже не поэта; она составляет главное счастье простолюдина и, конечно, в поклоннике народа она должна была найти своего естественного, сильного певца. Таким и был Некрасов. Его обращения к родине, к Волге, к русскому народу исполнены порою захватывающего лиризма; они дышат мощью, скорбью и любовью: картины леса, деревни, крестьянского поля нарисованы ярко и реально, от них веет то свежестью, то грустью…». Душу Некрасова очаровывала красота родной природы – речное раздолье Волги и бескрайняя широта русских просторов, таинственно шумящий дуб и вечерняя песня соловья, журчащий ручей и свод небес, усеянный звездами, но в его лирических строки как трагический диссонанс неизменно вторгалась низкая проза жизни:

«Смешно! нас веселит ручей, вдали журчащий,
И этот темный дуб, таинственно шумящий;
Нас тешит песнею задумчивой своей,
Как праздных юношей, вечерний соловей;
Далекий свод небес, усеянный звездами,
Нам кажется, простерт с любовию над нами;
Любуюсь месяцем, оглядывая даль,
Мы чувствуем в душе ту тихую печаль,
Что слаще радости... Откуда чувства эти?
Чем так довольны мы?.. Ведь мы уже не дети!
Ужель поденный труд наклонности к мечтам
Еще в нас не убил?.. И нам ли, беднякам,
На отвлеченные природой наслажденья
Свободы краткие истрачивать мгновенья?»

- Э! полно рассуждать! искать всему причин!
Деревня согнала с души давнишний сплин.
Забыта тяжкая, гнетущая работа,
Докучной бедности бессменная забота,-
И сердцу весело... И лучше поскорей
Судьбе воздать хвалу, что в нищете своей,
Лишенные даров довольства и свободы,
Мы живо чувствуем сокровища природы,
Которых сильные и сытые земли
Отнять у бедняков голодных не могли…

                Величайшим творением Некрасова стала поэма «Кому на Руси жить хорошо», над которой он трудился с начала шестидесятых годов XIX века и вплоть до самой своей смерти. Поэма в стиле народной песни собиралась «по словечку» на протяжении многих лет, но так и осталась незавершенной, что отразилось на истолковании ее смысла. Историки русской литературы и профессиональные литературоведы до сих пор спорят о первоначальном замысле поэме, о ее композиции и о жанре. Как только не определяли жанр эпохального произведения Некрасова – «энциклопедия русской жизни», «поэма-обозрение», «русская Одиссея», что указывает на эпический размах поэтического гения Некрасова, сравнявшегося с Гомером и его эпическими поэмами, с Гоголем и  его «Мертвыми душами» своей монументальной масштабностью, предвосхищая такую эпопею как роман Льва Толстого «Война и мир». По своему жанру «Кому на Руси жить хорошо» – это эпическая поэма и настоящая эпопея, классическими образцами которой являются «Илиада» и «Одиссея» Гомера, средневековая «Песнь о Роланде», скандинавская «Эдда»  и индийская «Рамаяна». Во время жизни Некрасова традиция эпических поэм, тесно связанных с жизнью народа, в европейской литературе уже оборвалась, а в русской литературе таких произведений не появлялось со времен Пушкина и Гоголя. Задаваясь вопросом – «что же сделало некрасовское произведение поэмой, да еще народной, эпической?», Н.Н. Скатов указывал на то что «Некрасов стремился сразу же обнаружить главную и коренную мысль – идею своей поэмы, указать на значительность ее, предупредить о грандиозности и долговременности событий, которые в поэме совершатся. Потому-то сама поэма росла год от года, являлись новые и новые части и главы. Прошло более десяти лет, и все же к моменту смерти автора она осталась неоконченной. Но уже само название поэмы настраивает на подлинно всероссийский обзор жизни и на то, что жизнь эта будет исследована сверху донизу». Поэма «Кому на Руси жить хорошо» – имеет эпический масштаб, ибо силится обнять всю Россию со всеми слоями ее населения – крестьянами и помещиками, купцами и священниками – со всей их жизнью, а народной она именуется как в силу обращения к жанрам народного творчества и фольклору, так и в силу грандиозного изображения народной жизни и различных характеров русских людей, глубочайшего проникновения в русский национальный характер и в нравы России, в саму ее соборную душу – куда более глубокое, чем в творениях Гоголя и Островского, Толстого и Достоевского. Есть свидетельства, что в ходе своих скитаний семь мужиков-странников должны были повидаться с купцом и участвовать в качестве загонщиков в царской охоте, встретиться и поговорить как с министром государевым, так и с самим царем и узнать горькую правду о том, что никто из них не обладает истинным счастьем. Найдя точную манеру полупесни и полурассказа, сообщающую поэме стилистическое единство при всем разнообразии живых речей, интонаций и диалогов, Некрасов изобразил всю народную Русь и весь крестьянский мир во всем обилии его характеров – в главах «Сельская ярмарка», «Пьяная ночь» и «Счастливые». На страницах поэмы раздаются необычайное многоголосие – целый хор крестьянских голосов, а каждое из действующих лиц имеет свою судьбу, свой характер и свой отчетливый голос в народном хоре голосов:

Дорога стоголосая
Гудит! Что море синее,
Смолкает, подымается
Народная молва.

«А мы полтинник писарю:
Прошенье изготовили
К начальнику губернии...»

«Эй! С возу куль упал!»

«Куда же ты, Оленушка?
Постой! Еще дам пряничка,
Ты, как блоха проворная,
Наелась – и упрыгнула,
Погладить не далась!»

«Добра ты, царска грамота,
Да не при нас ты писана...»

«Посторонись, народ!»
(Акцизные чиновники
С бубенчиками, с бляхами
С базара пронеслись.)

«А я к тому теперича:
И веник дрянь, Иван Ильич,
А погуляет по полу,
Куда как напылит!»

«Избави Бог, Парашенька,
Ты в Питер не ходи!
Такие есть чиновники,
Ты день у них кухаркою,
А ночь у них сударкою -
Так это наплевать!»

«Куда ты скачешь, Саввушка?»
(Кричит священник сотскому
Верхом, с казенной бляхою.)
-«В Кузьминское скачу
За становым. Оказия:
Там впереди крестьянина
Убили... «-Эх!..Грехи!..»

«Худа ты стала, Дарьюшка!»
-«Не веретенце, друг!
Вот то, что больше вертится,
Пузатее становится,
А я как день-деньской...»

«Эй, парень, парень глупенький,
Оборванный, паршивенький,
Эй! Полюби меня!
Меня, простоволосую,
Хмельную бабу, старую,
Зааа-паааа-чканную!..».

                Поэма Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» – полифонична, ее можно сравнить с хоровым пением, а в ее сюжете – трагическое переплетается с комическим, народный плач – с газетным фельетоном, задушевная песнь – с грубым говором пьяных крестьян, бредущих по ярмарке, величавый ритм народной былины –  с бытовым сценами, эпическое созерцание – с лирическим волнением и драматическими интонациями. Поэма «Кому на Руси жить хорошо»  – это грандиозно многоголосие, целый хор голосов самых различных героев, рассказывающих истории о своих судьбах – о горестях и мимолетных радостях жизни, ее стиль – совершенно оригинальный,  речь – художественно выразительна и необычайно широка по своему диапазону – от грустной народной песни до острой сатиры, ее реалистические сцены сочетаются со сказочными и былинными элементами фольклора – взять хотя бы сюжет о спасении крохотного птенчика и беседе семи мужиков с малой пташкой, а затем – обретении скатерти-самобранки. Главные герои некрасовской эпопеи – семь мужиков, затеявших горячий спор о счастье и отчаянно ищущих правду на земле, задумавших найти ответ на животрепещущий вопрос – «кто счастлив на Руси?», отправившись странствовать по всей необъятной России:

В каком году – рассчитывай,
В какой земле – угадывай,
На столбовой дороженьке
Сошлись семь мужиков:
Семь временнообязанных,
Подтянутой губернии,
Уезда Терпигорева,
Пустопорожней волости,
Из смежных деревень:
Заплатова, Дыряева,
Разутова, Знобишина,
Горелова, Неелова –
Неурожайка тож,
Сошлися – и заспорили:
Кому живется весело,
Вольготно на Руси?

Роман сказал: помещику,
Демьян сказал: чиновнику,
Лука сказал: попу.
Купчине толстопузому!-
Сказали братья Губины,
Иван и Митродор.
Старик Пахом потужился
И молвил, в землю глядючи:
Вельможному боярину,
Министру государеву.
А Пров сказал: царю...

                В основе сюжета поэмы «Кому на Руси жить хорошо» лежит спор и странствие семи мужиков-правдоискателей,  а число семь имеет символическое значение и означает гармонию и завершенность, совершенство и полноту счастья, а также уходит корнями в фольклор – вспомним народные пословицы и поговорки: «Семь раз отмерь – один раз отрежь», «Семь пьяниц на неделе», «Семь бед – один ответ». Число семь часто фигурирует в народных сказках – «семь богатырей», «семеро козлят», «мельница у семи озер». В исследовательской литературе не раз подчеркивалось, что семь некрасовских странников соотносятся со сказочной традицией, а поэма – это грандиозная сказка о семи правдоискателях, задумавших обойти всю Россию, более того – сам зачин поэмы напоминает народную сказку: «В каком году – рассчитывай, в какой земле – угадывай…». Случайно встретившись в столь важное для всех крестьян время весенней страды, семь мужиков отправляются в странствие, чтобы разрешить одну из самых животрепещущих проблем для народного сознания – проблему счастья. Как герои народных сказок, странники спасают беззащитного птенчика и обретают скатерть-самобранку, но в то же время их осеняет смутная догадка, что счастья не может быть без свободы. Жить счастливо – означает жить весело и вольно. Примечательно, что обретя скатерть-самобранку, дающую семи странникам пропитание и все нужное для жизни, они не обретают счастье, ибо подлинное счастье – категория более высокого порядка, чем материальные блага. Это подтверждается тем, что в главе «Пьяная ночь» Яким Нагой в первую очередь выносит из горящего дома не тридцать пять целковых, которые он копил «целый век», а картиночки, подаренные им сыну, а его жена спасает иконы. Деньги – это универсальный эквивалент материальных благ, но не высшая ценность для русского крестьянина – есть вещи, гораздо более дорогие его сердцу и священные. Не случайно разгадку противоречивой русской «народной души» многие исследователи некрасовского творчества видели в образе Якима Нагого:

Яким, старик убогонький,
Живал когда-то в Питере,
Да угодил в тюрьму:
С купцом тягаться вздумалось!
Как липочка ободранный,
Вернулся он на родину
И за соху взялся.
С тех пор лет тридцать жарится
На полосе под солнышком,
Под бороной спасается
От частого дождя,
Живет – с сохою возится,
А смерть придет Якимушке –
Как ком земли отвалится,
Что на сохе присох...

С ним случай был: картиночек
Он сыну накупил,
Развешал их по стеночкам
И сам не меньше мальчика
На них любил глядеть.
Пришла немилость Божия,
Деревня загорелася –
А было у Якимушки
За целый век накоплено
Целковых тридцать пять.
Скорей бы взять целковые,
А он сперва картиночки
Стал со стены срывать;
Жена его тем временем
С иконами возилася,
А тут изба и рухнула –
Так оплошал Яким!
Слились в комок целковики,
За тот комок дают ему
Одиннадцать рублей...
«Ой брат Яким! недешево
Картинки обошлись!
Зато и в избу новую
Повесил их, небось?»
«Повесил – есть и новые», -
Сказал Яким – и смолк.

                Понятие «счастья» в поэме Некрасова загадочное и емкое по смыслу. В начале поэмы странники соглашаются с определением попа, разумеющим под счастьем – «покой, богатство, честь», но постепенно понятие счастья усложняется и обретает новые нюансы и оттенки, а идеал «предметного, вещного изобилия» сменяется осознанием счастья как «крестного» пути человека и страдания за правду. На смену счастью как материальному благу приходит счастье как стояние за правду и как торжество правды в жизни отдельного человека, а в идеале – во всем мире. В образе семи странников-правдоискателей и их готовности неожиданно оставить все и отправиться в путь, чтобы узнать правду, Некрасов схватил характерную черту русского человека – желание докопаться до заветной истины. В главе «Странники и богомольцы» Некрасов блестяще художественно описал феномен странничества на Руси и обратил внимание на образы странников-шарлатанов – бессовестных и бесчестных людей, использующих особое положение «Божьего человека» в своих корыстных целях:

Бездомного, безродного
Немало попадается
Народу на Руси,
Не жнут, не сеют – кормятся
Из той же общей житницы,
Что кормит мышку малую
И воинство несметное:
Оседлого крестьянина
Горбом ее зовут.
Пускай народу ведомо,
Что целые селения
На попрошайство осенью,
Как на доходный промысел,
Идут: в народной совести
Уставилось решение,
Что больше тут злосчастия,
Чем лжи,- им подают.
Пускай нередки случаи,
Что странница окажется
Воровкой; что у баб
За просфоры афонские,
За «слезки богородицы»
Паломник пряжу выманит,
А после бабы сведают,
Что дальше Тройцы-Сергия
Он сам-то не бывал…

                В своей поэме Некрасов мастерски использует сюжет путешествия, чтобы со своими странниками пройти по всей русской земле, а его герои – не традиционные странники-богомольцы, не страстотерпцы-подвижники и не беспринципные странники-шарлатаны, а обычные крестьяне, ищущие счастья на фоне всеобщего горя. В главе «Счастливые» к странникам стекаются самые разные люди – каждый со своим «счастьем»: здесь и уволенный дьячок, «тощой, как спичка серная», радующийся «коль обогреет солнышко», и старуха, у которой  «по осени родилось реп до тысячи на небольшой гряде», и участвовавший в двадцати сражениях солдат, голодавший в мирное время и «нещадно битый палками» за провинности, но оставшийся в живых, и каменотес с тяжелым молотом, способный зарабатывать своим трудом, и дворовый, гордящийся тем, что у князя Переметьева он «был любимый раб» и болеет почетной дворянской болезнью – подагрой, и крестьянин-белорус, довольный тем, что ест «ржаной хлебушек», и мужик со свороченной медведем скулой, но оставшийся в живых, и «оборванные нищие», благодарные за каждое подаяние. Это сцена предвосхищает трагический рассказ «Про холопа примерного – Якова верного», живописующий судьбу простого русского человека, не имеющего чувства собственного достоинства и через горький опыт страданий обретающего осознание, что «холопское счастье» – это лишь жалкая карикатура на подлинное счастье, что без свободы и чувства собственного достоинства человек никогда не будет счастлив:

Был господин невысокого рода,
Он деревнишку за взятки купил,
Жил в ней безвыездно тридцать три года,
Вольничал, бражничал, горькую пил.
Жадный, скупой, не дружился с дворянами,
Только к сестрице езжал на чаек;
Даже с родными, не только с крестьянами,
Был господин Поливанов жесток;
Дочь повенчав, муженька благоверного
Высек – обоих прогнал нагишом,
В зубы холопа примерного,
Якова верного,
Походя бил каблуком.

Люди холопского звания –
Сущие псы иногда:
Чем тяжелей наказания,
Тем им милей господа.
Яков таким объявился из младости,
Только и было у Якова радости:
Барина холить, беречь, ублажать
Да племяша-малолетка качать.
Так они оба до старости дожили.
Стали у барина ножки хиреть,
Ездил лечиться, да ноги не ожили...
Полно кутить, баловаться и петь!
Очи-то ясные,
Щеки-то красные,
Пухлые руки как сахар белы,
Да на ногах – кандалы!

Смирно помещик лежит под халатом,
Горькую долю клянет,
Яков при барине: другом и братом
Верного Якова барин зовет.
Зиму и лето вдвоем коротали,
В карточки больше играли они,
Скуку рассеять к сестрице езжали
Верст за двенадцать в хорошие дни.
Вынесет сам его Яков, уложит,
Сам на долгушке свезет до сестры,
Сам до старушки добраться поможет,
Так они жили ладком - до поры...

Вырос племянничек Якова, Гриша,
Барину в ноги: «Жениться хочу!»
- «Кто же невеста?» – «Невеста – Ариша».
Барин ответствует: «В гроб вколочу!»
Думал он сам, на Аришу-то глядя:
«Только бы ноги господь воротил!»
Как ни просил за племянника дядя,
Барин соперника в рекруты сбыл.
Крепко обидел холопа примерного,
Якова верного,
Барин,- холоп задурил!
Мертвую запил... Неловко без Якова,
Кто ни послужит – дурак, негодяй!
Злость-то давно накипела у всякого,
Благо есть случай: груби, вымещай!
Барин то просит, то песски ругается,
Так две недели прошли.
Вдруг его верный холоп возвращается...
Первое дело - поклон до земли.
Жаль ему, видишь ты, стало безногого:
Кто-де сумеет его соблюсти?
«Не поминай только дела жестокого;
Буду свой крест до могилы нести!»
Снова помещик лежит под халатом,
Снова у ног его Яков сидит,
Снова помещик зовет его братом.
«Что ты нахмурился, Яша?» - «Мутит!»
Много грибков нанизали на нитки,
В карты сыграли, чайку напились,
Ссыпали вишни, малину в напитки
И поразвлечься к сестре собрались.

Курит помещик, лежит беззаботно,
Ясному солнышку, зелени рад.
Яков угрюм, говорит неохотно,
Вожжи у Якова дрожмя дрожат,
Крестится. «Чур меня, сила нечистая!-
Шепчет,- рассыпься!» (мутил его враг),
Едут... Направо трущоба лесистая,
Имя ей исстари: Чертов овраг;
Яков свернул и поехал оврагом,
Барин опешил: «Куда ж ты, куда?»
Яков ни слова. Проехали шагом
Несколько верст; не дорога - беда!
Ямы, валежник; бегут по оврагу
Вешние воды, деревья шумят.
Стали лошадки - и дальше ни шагу,
Сосны стеной перед ними торчат.

Яков, не глядя на барина бедного,
Начал коней отпрягать,
Верного Яшу, дрожащего, бледного,
Начал помещик тогда умолять.
Выслушал Яков посулы - и грубо,
Зло засмеялся: «Нашел душегуба!
Стану я руки убийством марать,
Нет, не тебе умирать!»
Яков на сосну высокую прянул,
Вожжи в вершине ее укрепил,
Перекрестился, на солнышко глянул,
Голову в петлю – и ноги спустил!..

Экие страсти Господни! висит
Яков над барином, мерно качается.
Мечется барин, рыдает, кричит,
Эхо одно откликается!

Вытянув голову, голос напряг
Барин - напрасные крики!
В саван окутался Чертов овраг,
Ночью там росы велики,
Зги не видать! только совы снуют,
Оземь ширяясь крылами,
Слышно, как лошади листья жуют,
Тихо звеня бубенцами.
Словно чугунка подходит – горят
Чьи-то два круглые, яркие ока,
Птицы какие-то с шумом летят,
Слышно, посели они недалеко.
Ворон над Яковом каркнул один.
Чу! их слетелось до сотни!
Ухнул, грозит костылем господин!
Экие страсти Господни!

Барин в овраге всю ночь пролежал,
Стонами птиц и волков отгоняя,
Утром охотник его увидал.
Барин вернулся домой, причитая:
«Грешен я, грешен! Казните меня!»
Будешь ты, барин, холопа примерного,
Якова верного,
Помнить до судного дня!

                Зоркий к действительности Некрасов обратил внимание на то, что хоть крепостное право и было юридически отменено, но долгое время продолжало жить в умах и сердцах как помещиков, так и крестьян. Все виноваты во всеобщем горе – соборная вина лежит как на помещиках, так и на крестьянах. Велики грехи дворянские, но тяжкий грех лежит и на самих крестьянах, ставших «холопами по духу своему» и готовых продать свободу – «первородство духа человеческого» – за звонкую монету:

Аммирал-вдовец по морям ходил,
По морям ходил, корабли водил,
Под Ачаковым бился с туркою,
Наносил ему поражение,
И дала ему государыня
Восемь тысяч душ в награждение.
В той ли вотчине припеваючи
Доживает век аммирал-вдовец,
И вручает он, умираючи,
Глебу-старосте золотой ларец.
«Гой, ты, староста! Береги ларец!
Воля в нем моя сохраняется:
Из цепей-крепей на свободушку
Восемь тысяч душ отпускается!»
Аммирал-вдовец на столе лежит...
Дальний родственник хоронить катит.
Схоронил, забыл! Кличет старосту
И заводит с ним речь окольную;
Все повыведал, насулил ему
Горы золота, выдал вольную...
Глеб - он жаден был - соблазняется:
Завещание сожигается!
На десятки лет, до недавних дней
Восемь тысяч душ закрепил злодей,
С родом, с племенем; что народу-то!
Что народу-то! С камнем в воду-то!
Все прощает Бог, а Иудин грех
Не прощается.
Ой, мужик! мужик! ты грешнее всех,
И за то тебе вечно маяться!

                В поэме Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»  блестяще выражен народный дух – во всех его чаяниях и падениях, в горестях и радостях, в покорности судьбе и неискоренимой жажде вольности, а вопрос о счастье разрешается не индивидуально – не отдельно взятым человеком, а соборно – всем миром. Поданная в стилевой полифонии высказываний разных персонажей и в виртуозной смене интонаций народная молва подсказывает странникам, где искать счастливых людей и становится их путеводной звездой. Для семи странников найти счастливого человека – значит найти ответ на вопрос – как нужно праведно жить и к каким идеалам стремиться? Странники ищут не только конкретных счастливых людей, но и пытаются понять, каков путь к счастью и возможно ли оно на земле. Семь мужиков сознательно вступают на путь всех «Божиих людей» – паломников, чтобы достучаться до правды. В отечественном литературоведении не раз отмечалось, что «дорога» в поэме Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» – это символ «крестного пути» России, дорога всех русских людей. При этом в полном согласии со Священным Писанием, Некрасов разделял библейское представление о праведном «узком пути» к спасению и греховной «широкой дороге», ведущей к погибели души и к торжеству порока:

Широкая дороженька,
Березками обставлена,
Открылась тут как тут.
По будням малолюдная,
Печальная и тихая,
Не та она теперь!

По всей по той дороженьке
И по окольным тропочкам,
Докуда глаз хватал,
Ползли, лежали, ехали,
Барахталися пьяные
И стоном стон стоял!

Скрыпят телеги грузные,
И, как телячьи головы,
Качаются, мотаются
Победные головушки
Уснувших мужиков!

Народ идет – и падает,
Как будто из-за валиков
Картечью неприятели
Палят по мужикам!..

Дорога многолюдная
Что позже – безобразнее:
Все чаще попадаются
Избитые, ползущие,
Лежащие пластом.
Без ругани, как водится,
Словечко не промолвится,
Шальная, непотребная,
Слышней всего она!
У кабаков смятение,
Подводы перепутались,
Испуганные лошади
Без седоков бегут;
Тут плачут дети малые,
Тоскуют жены, матери:
Легко ли из питейного
Дозваться мужиков?..

                В финале некрасовской поэмы возникает образ «широкой дороги», являющейся не «большой дорогой» греха, «блуждания в потемках» и «рокового пути» к погибели, а образом вольного «народного пути»:

Кто видывал, как слушает
Своих захожих странников
Крестьянская семья,
Поймет, что ни работою,
Ни вечною заботою,
Ни игом рабства долгого,
Ни кабаком самим
Еще народу русскому
Пределы не поставлены:
Пред ним широкий путь.

                Некрасовский странники, взявшиеся исходить всю Русь и поклявшиеся ответить на вопрос – «Кому живется весело, вольготно на Руси?», это – символ всей послереформенной России (после отмены крепостного правда в 1861 году), тронувшейся с места, переживающей ломку вековых устоев жизни и пытающейся понять, что ее ожидает в будущем. Поэма Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» – это рассказ о всеобщем кризисе, о чем свидетельствуют как рассказ попа, сетующего на то, что пустеют деревни, некого крестить, некого венчать, некого хоронить, и ушло ощущение устойчивости бытия – «все в мире переменчиво», так и рассказ зарыдавшего помещика Гаврила Афанасьевича, тоскующего по былой помещичьей Руси и мечтавшего жить «охотой, пирами и всякой роскошью и жить чужим трудом». Кризисное время ломки вековых устоев блестяще изображено Некрасовым не только в сценах его поэмы и рассказах крестьян, попа и помещика, но и в грустной думе семи странников:

Крестьяне добродушные
Чуть тоже не заплакали,
Подумав про себя:
«Порвалась цепь великая,
Порвалась – расскочилася:
Одним концом по барину,
Другим по мужику!..»

                Для Некрасова было важно подчеркнуть, что нельзя «на мерочку господскую» мерить мужицкое счастье – то, что представляется счастьем помещику Гавриле Афанасьевичу, не является счастье в глазах крестьян. Загадка счастья разрешается в некрасовской поэме из глубины «народной души», из народного уклада жизни и глубоко народных представлений о радости и горе. В эпопее Некрасова есть место как фарсовому рассказу, связанному с князем Утятиным из главы «Последыш», где мужики «ломают комедию» перед выжившим из ума помещиком, который не может пережить отмены крепостного права, так и драматичным рассказам о жизни и страданиях «народных заступников», таких как Ермил Гирин, одолевший купца Алтынникова в честном поединке за перекупку «сиротливой мельницы»:

Яким, старик убогонький,
Живал когда-то в Питере,
Да угодил в тюрьму:
С купцом тягаться вздумалось!
Как липочка ободранный,
Вернулся он на родину
И за соху взялся.
С тех пор лет тридцать жарится
На полосе под солнышком,
Под бороной спасается
От частого дождя,
Живет – с сохою возится,
А смерть придет Якимушке –
Как ком земли отвалится,
Что на сохе присох...

С ним случай был: картиночек
Он сыну накупил,
Развешал их по стеночкам
И сам не меньше мальчика
На них любил глядеть.
Пришла немилость Божия,
Деревня загорелася –
А было у Якимушки
За целый век накоплено
Целковых тридцать пять.
Скорей бы взять целковые,
А он сперва картиночки
Стал со стены срывать;
Жена его тем временем
С иконами возилася,
А тут изба и рухнула –
Так оплошал Яким!
Слились в комок целковики,
За тот комок дают ему
Одиннадцать рублей...
«Ой брат Яким! недешево
Картинки обошлись!
Зато и в избу новую
Повесил их, небось?»
«Повесил – есть и новые»,-
Сказал Яким – и смолк.

                За Гириным стоит сила крестьянского мира и крестьянской взаимовыручки, а за купцом Алтынниковым – лишь хищная сила сребролюбивого эгоизма. На одной чаша весов – сила правды, а на другой – сила денег. Примечательно, что Ермил Гирин – воплощение народной совести, единожды согрешив перед «миром»– крестьянской общиной, он отдает себя в руки суда и кается перед народом. Но пути праведной жизни трагичны – «не купленный ни деньгами, ни страхом», отмеченный «строгой правдою, умом и добротой», он оказывается в остроге за то, что отказывается уговаривать бунтующих крестьян и проявляет к возмущенным страдальцам сочувствие и понимание. Некрасова всегда привлекал образ русской женщины и в своей поэме он изобразил умную, добросердечную, много страдавшую и самоотверженную крестьянку с сильным характером  – Матрену Тимофеевну, носящую в груди «гневное» сердце и помнящую о «неоплаченных» обидах. На долю некрасовской героини выпало много горестных испытаний – жизнь в чужой семье, где ей приходилось терпеть унижения, домогательства управляющего, нелепая и страшная смерть первенца – Демушки, голодный неурожайный год, грозившей ей участью солдатки. Голос Матрены Тимофеевны – это голос самой русской души многострадальной, оттого она скорее поет, чем рассказывает, а речь ее звучит как плач о грустной доле русской женщины – труженицы, матери и вдовы:

Я пошла на речку быструю,
Избрала я место тихое
У ракитова куста.
Села я на серый камушек,
Подперла рукой головушку,
Зарыдала, сирота!

Громко я звала родителя:
Ты приди, заступник батюшка!
Посмотри на дочь любимую....
Понапрасну я звала.
Нет великой оборонушки!
Рано гостья бесподсудная,
Бесплемянная, безродная,
Смерть родного унесла!

Громко кликала я матушку.
Отзывались ветры буйные,
Откликались горы дальние,
А родная не пришла!
День денна моя печальница,
В ночь – ночная богомолица!
Никогда тебя, желанная,
Не увижу я теперь!
Ты ушла в бесповоротную,
Незнакомую дороженьку,
Куда ветер не доносится,
Не дорыскивает зверь...

Нет великой оборонушки!
Кабы знали вы да ведали,
На кого вы дочь покинули,
Что без вас я выношу?
Ночь – слезами обливаюся,
День – как травка пристилаюся...
Я потупленную голову,
Сердце гневное ношу!..

                Судьба Матрены Тимофеевны – это судьба тысяч простых русских женщин. В свое время Н.Н. Скатов верно подметил, что «образ Матрены Тимофеевны создан так, что она как бы все испытала и побывала во всех состояниях, в каких могла побывать русская женщина». В народном сознании бескорыстие, с которым свою «крестною ношу» несет Матрена Тимофеевна, о которой «идет молва всесветная», делает ее счастливой великомученицей. Но сама народная заступница убеждает странников в том, что искать счастливых среди крестьянок совершенно бессмысленно. Заключительные слова «Бабьей притчи» возвещают: «ключи от счастья женского, от нашей вольной волюшки, заброшены, потеряны у Бога самого!». Сомнения в то, что счастья вообще возможно на земле отвергает и «народный заступник» Влас Ильич, удивляющийся самому вопросу странников о том, кому привольно живется на Руси. Эта мысль высказывается вахлаками в главе «Пир на весь мир»:  «Нет на Руси счастливого, напрасно вы промучитесь, - да и не может быть!». Счастье в житейском смысле не обретает и Савелий – «богатырь святорусский», образ которого находит опору в былинных сказаниях. Характеристика Савелия как святорусского богатыря сразу отсылает к героическому эпосу о Святогоре, но применяется Некрасовым к образу крестьянина, что несколько снижает былинный эпос до мужицкой жизни, но в то же время возводит крестьянскую жизнь до патетического звучания. В основе рассказа о Савелии лежит легенда о крестьянской утопии под названием Корежина – о земле, где не было помещиков и барщины, где слово «мое» означало «наше», где каждый человек был волен и не знал тягостных уз крепостного права. Корежина была окружена непроходимыми лесами и болотами, но как только дорога, проложенная руками самих корежинцев, соединила их глухие места с остальным миром – миром «купцов Шалашниковых» и «управителей Фогелей» – стране вольных людей и богатырей пришел конец. Народный богатырь Савелий – это колоссальная фигура, воплощающая титанические силы русского народа, но вся его богатырская сила уходит на терпение – «все терпит богатырь». Когда хитрый и расчетливый Фогель сумел сделать так, что корежинцы сами себя закабалили, то Савелий не вытерпел и принял участие в убийстве управителя, за что его ожидала каторга. Но хотя ни каторга, ни тяжелейшие жизненные испытания не сломили его духа – «клейменный, а не раб!», его образ полон трагизма – одинокий бунтарь, в конце своей жизни он горько скорбел о том, что его богатырская сила растратилась попусту – он не только не смог улучшить крестьянскую жизнь, но даже не смог уберечь своего внука Демушку. Нравственная позиция Савелия излагается в его афоризме: «Недотерпеть – пропасть, перетерпеть – пропасть!..». Если Савелий недотерпел и убил Фогеля, то в легенде о Кудеяре рассказывается, где проходит граница между преступлением и подвигом и когда терпеть нельзя. Недотерпеть – означает вступить на путь зла и допустить, чтобы личная обида стала поводом для жестокой мести, поставить свою волю выше святой воли Бога, давшего заповедь «Не убий» и велевшего прощать врагов своих, а перетерпеть – означает не встать на защиту униженных и оскорбленных, не восстать против злодея, оскверняющего святыню, не встать на защиту своей веры и своего человеческого достоинства. В легенде о двух великих грешниках, рассказывается о «лютом разбойнике» Кудеяре, пролившем много крови, но испытавшем страшные угрызения совести и решившем искупить свои согрешения. Казалось, что нет никакого способа искупить страшные согрешения Кудеяра – молитвы, покаяния и паломничество к Гробу Господню не избавили его душу от нравственных мук. Но в молитвенном бдении святой старец-схимник велит Кудеяру  «тем же ножом, что разбойничал» срезать вековой дуб в три обхвата. Однажды кающегося грешника Кудеяра, исполняющего повеление схимника, встретился пан Глуховский – нераскаянный грешник, попирающий все святое и божественное, чтущий только «золото, честь и вино», мучающий, пытающий и вешающий людей с наслаждением. Фамилия Глуховский символична и означает, что душа этого злодея глуха к благой вести Христа Богочеловека и призыву к покаянию, глуха к молитвам и слезам человеческим, глуха к Слову Божиему и проповеди правды и любви. Если Кудеяр – кающийся грешник, то Глуховский – нераскаянный грешник и окаянный злодей, открыто бросающий вызов Богу и глумящийся на всем святым, насмехающийся над верой и упивающийся страданиями человеческими. Потрясенный гнусностью Глуховского и его цинизмом, Кудеяр в праведном гневе убил его, вонзив нож в сердце злодея. Когда это произошло, то «громадное древо» пало и Кудеяр освободился от «бремени грехов». Руками Кудеяра, ощутившего праведный гнев из-за хулы над святыней и издевательства над людьми, свершилось возмездие и суд Господень над Глуховским – исполнилась воля Бога Судии:

Господу Богу помолимся,
Древнюю быль возвестим,
Мне в Соловках ее сказывал
Инок, отец Питирим.

Было двенадцать разбойников,
Был Кудеяр – атаман,
Много разбойники пролили
Крови честных христиан,

Много богатства награбили,
Жили в дремучем лесу,
Вождь Кудеяр из-под Киева
Вывез девицу-красу.

Днем с полюбовницей тешился,
Ночью набеги творил,
Вдруг у разбойника лютого
Совесть господь пробудил.

Сон отлетел; опротивели
Пьянство, убийство, грабеж,
Тени убитых являются,
Целая рать – не сочтешь!

Долго боролся, противился
Господу зверь-человек,
Голову снес полюбовнице
И есаула засек.

Совесть злодея осилила,
Шайку свою распустил,
Роздал на церкви имущество,
Нож под ракитой зарыл.

И прегрешенья отмаливать
К гробу господню идет,
Странствует, молится, кается,
Легче ему не стает.

Старцем, в одежде монашеской,
Грешник вернулся домой,
Жил под навесом старейшего
Дуба, в трущобе лесной.

Денно и нощно всевышнего
Молит: грехи отпусти!
Тело предай истязанию,
Дай только душу спасти!

Сжалился Бог и к спасению
Схимнику путь указал:
Старцу в молитвенном бдении
Некий угодник предстал,

Рек «Не без божьего промысла
Выбрал ты дуб вековой,
Тем же ножом, что разбойничал,
Срежь его, той же рукой!

Будет работа великая,
Будет награда за труд;
Только что рухнется дерево –
Цепи греха упадут».

Смерил отшельник страшилище:
Дуб – три обхвата кругом!
Стал на работу с молитвою,
Режет булатным ножом,

Режет упругое дерево,
Господу славу поет,
Годы идут – подвигается
Медленно дело вперед.

Что с великаном поделает
Хилый, больной человек?
Нужны тут силы железные,
Нужен не старческий век!

В сердце сомнение крадется,
Режет и слышит слова:
«Эй, старина, что ты делаешь?»
Перекрестился сперва,

Глянул – и пана Глуховского
Видит на борзом коне,
Пана богатого, знатного,
Первого в той стороне.

Много жестокого, страшного
Старец о пане слыхал
И в поучение грешнику
Тайну свою рассказал.

Пан усмехнулся: «Спасения
Я уж не чаю давно,
В мире я чту только женщину,
Золото, честь и вино.

Жить надо, старче, по-моему:
Сколько холопов гублю,
Мучу, пытаю и вешаю,
А поглядел бы, как сплю!»

Чудо с отшельником сталося:
Бешеный гнев ощутил,
Бросился к пану Глуховскому,
Нож ему в сердце вонзил!

Только что пан окровавленный
Пал головой на седло,
Рухнуло древо громадное,
Эхо весь лес потрясло.

Рухнуло древо, скатилося
С инока бремя грехов!..
Господу Богу помолимся:
Милуй нас, темных рабов!

                Завершает галерею народных заступников образ Гриши Доброслонова – сына бедного дьячка и семинариста, человека с добрым сердцем, соединяющего в себе высокие нравственные качества народного подвижника и готовность отдать жизнь за правду и народное счастье. Предрекая героический жизненный путь своему герою, Некрасов писал  о его драматичной судьбе: «ему судьба готовила путь славный, имя громкое народного заступника, чахотку и Сибирь». Поэма Некрасова так и осталась незаконченной, а потому мы не знаем, ожидала ли Гришу Добросклонова печальная судьба всех русских страдальцев за правду или же после всех жизненных испытаний ему удалось бы найти дорогу к народному счастью, но в любом случае он – человек совестливый, мыслящий и волевой, новый пророк, способный вести Россию к благоденствию, сочиняющий и поющий новую песнь, раздающуюся над необъятными русскими просторами:

Запомнил Гриша песенку
И голосом молитвенным
Тихонько в семинарии,
Где было темно, холодно,
Угрюмо, строго, голодно,
Певал – тужил о матушке
И обо всей вахлачине,
Кормилице своей.
И скоро в сердце мальчика
С любовью к бедной матери
Любовь ко всей вахлачине
Слилась, - и лет пятнадцати
Григорий твердо знал уже,
Что будет жить для счастия
Убогого и темного
Родного уголка.

Довольно демон ярости
Летал с мечом карающим
Над русскою землей.
Довольно рабство тяжкое
Одни пути лукавые
Открытыми, влекущими
Держало на Руси!
Над Русью отживающей
Иная песня слышится:
То Ангел милосердия,
Незримо пролетающий
Над нею, души сильные
Зовет на честный путь.

Средь мира дольнего
Для сердца вольного
Есть два пути.

Взвесь силу гордую,
Взвесь волю твердую, -
Каким идти?

Одна просторная
Дорога – торная,
Страстей раба,

По ней громадная,
К соблазну жадная
Идет толпа.

О жизни искренней,
О цели выспренней
Там мысль смешна.

Кипит там вечная,
Бесчеловечная
Вражда-война

За блага бренные.
Там души пленные
Полны греха.

На вид блестящая,
Там жизнь мертвящая
К добру глуха.

Другая – тесная
Дорога, честная,
По ней идут

Лишь души сильные,
Любвеобильные,
На бой, на труд.

За обойденного,
За угнетенного –
По их стопам

Иди к униженным,
Иди к обиженным –
Будь первый там!

                Бродя на берегу Волги с душевным волнением и глубоким раздумьем о судьбе России, Гриша Добросклонов ощутил  в своей груди необъятные силы и сложил проникновенную и задушевную песнь, посвященную отчизне и завершающую эпическое полотно всей некрасовской поэмы – до конца недописанной и таинственно-провиденциальным образом окончившейся на самой высокой ноте:

Ты и убогая,
Ты и обильная,
Ты и могучая,
Ты и бессильная,
Матушка Русь!

В рабстве спасенное
Сердце свободное –
Золото, золото
Сердце народное!

Сила народная,
Сила могучая -
Совесть спокойная,
Правда живучая!

Сила с неправдою
Не уживается,
Жертва неправдою
Не вызывается, -

Русь не шелохнется,
Русь – как убитая!
А загорелась в ней
Искра сокрытая,-

Встали – небужены,
Вышли – непрошены,
Жита по зернышку
Горы наношены!

Рать подымается –
Неисчислимая!
Сила в ней скажется
Несокрушимая!

Ты и убогая,
Ты и обильная,
Ты и забитая,
Ты и всесильная,
Матушка Русь!

                До последнего вздоха своего Некрасов оставался поэтом. В страшные дни мучительной болезни, которая свела его в могилу, он продолжал писать лирические стихи, вошедшие в сборник «Последние песни» – его последнюю книгу и поэтическое завещании. В «Последних песнях» поэт выразил свои печали и предчувствия, призывал русскую интеллигенцию самоотверженно служить народу и сеять «разумное, доброе, вечное», обратился к Музе с призывом – «приди, закрой глаза поэта на вечный сон небытия» и проникся мужественным ожиданием смерти. В «Последних песнях» Некрасов произнес суровый суд над самим собой – при всем своем умении говорить о народе и от имени народа языком самого народа, он считал, что остался чужд русскому народу: «Я дворянскому нашему роду блеска лирой мой не стяжал; настолько же чуждый народу умираю, как жить начинал». Несмотря на свою минорно-элегическую тональность «Последние песни» Некрасова – это не книга беспросветной печали, а сборник проникновенных лирических стихов – волнующих и потрясающих чуткое сердце, выразивших гражданскую скорбь поэта. По слову Чернышевского, «если хочешь, чтобы тебя слушали, надо рыдать и смеяться, как Байрон, Гейне, Гоголь, Некрасов. Кстати, мнение Гоголя о будущности русской поэзии: «Скорбью Ангела загорится наша поэзия». Пророчество сбылось на Некрасове. На днях я перечитал его от доски до доски... Неотразим! Взять хотя бы «Последние песни». Он ведь только о себе, о своих страданиях поет, но какая сила какой огонь! Ему больно, вместе с ним и нам тоже». В своих воспоминаниях о Некрасове Анатолий Кони так описывал дни предсмертной болезни поэта: «Во время долгой и тяжкой предсмертной болезни Некрасова я был у него несколько раз и каждый раз с трудом скрывал свое волнение при виде того беспощадного разрушения, которое совершал с ним недуг. Последнее время он мог лежать только ничком, в очень неудобной позе, под одной простыней, которая ясно обрисовывала его страшно исхудалое тело. Голос был слаб, дрожащая рука – холодна, но глаза были живы, и в них светилось все, что оставалось от жизни, истерзанной страданием». Нет ничего удивительного, что нервный лирический стиль Некрасова и надрывно-элегическое звучание его стихов в «Последних песнях» достигли своего трагического апофеоза. Рассказывая о минутах вдохновения и явлении Музы, поэт писал: «Стихи одолели; приходит Муза и выворачивает все наизнанку; начинается волнение, скоро переходящее границы всякой умеренности, - и прежде, чем успел овладеть мыслью, катаюсь по дивану со спазмами в груди; пульс, виски, сердце бьет тревогу – и так, пока не угомонится сверлящая мысль». Это лирическое волнение переживалось поэтом и в  тягостные и мучительные дни болезни, не оттого ли последние стихи его настолько пронзительны, что напоминают чашу скорби, переполненную через край. Болезнь все более угнетала поэта, но до последнего вздоха он сохранял ясность мысли и бодрость духа. В «Дневнике писателя» Достоевский так писал о последней встрече с Некрасовым: «Я видел его в последний раз за месяц до его смерти. Он казался тогда почти уже трупом, так что странно было даже видеть, что такой труп говорит, шевелит губами. Но он не только говорил, но и сохранял всю ясность ума. Кажется, он все еще не верил в возможность близкой смерти. За неделю до смерти с ним был паралич правой стороны тела». В 1877 году жизнь страдальца оборвалась –  навеки смолкли уста рыдающего гения России, чья гражданская скорбь возвысилась до подлинной поэзии. Похоронен Николай Некрасов был на Новодевичьем кладбище в Петербурге. Громадная толпа из людей самых разных сословий сопровождала гроб народного поэта, а на его могиле Достоевский произнес свою знаменитую речь о великом значении покойного певца скорбящих и угнетенных, поставив его в один ряд с величайшими поэтическими гениями России – с Пушкиным и Лермонтовым. Но лучшей эпитафией поэту служит его собственное грустное лирическое стихотворение, написанное накануне смерти:

О Муза! я у двери гроба!
Пускай я много виноват,
Пусть увеличит во сто крат
Мои вины людская злоба –
Не плачь! завиден жребий наш,
Не наругаются над нами:
Меж мной и честными сердцами
Порваться долго ты не дашь
Живому, кровному союзу!
Не русский – взглянет без любви
На эту бледную, в крови,
Кнутом иссеченную Музу...