Прыжки. Таракан, или Как я стал старостой

Прыжки. Таракан, или Как я стал старостой

В пятом классе нас перемешали.

До этого были «А» и «Б», а потом из двух классов собрали третий — «В». В него попал и я. Вроде бы та же школа, многие лица знакомые, но теперь надо было привыкать к тому, что мы один класс. Раньше кто-то был из «А», кто-то из «Б», а теперь все стали из пятого «В».

В детстве такие перемены ощущаются сильнее, чем потом вспоминаются. Взрослый скажет: ну перевели тебя из одного класса в другой, что тут особенного? Школа та же, учись себе дальше. Но для ребёнка класс — большая часть его мира. Там свои отношения, привычки, компании. Уже знаешь, с кем тебе легко, с кем лучше не связываться, кто поддержит твою шутку, а кто посмотрит так, что и шутить расхочется.

А тут привычный порядок изменили. Пришлось заново искать своё место.

Нашим классным руководителем стал Вячеслав Степанович. Он преподавал украинский язык и литературу. Хороший был учитель. Сейчас, вспоминая его, я прежде всего хочу сказать именно это.

Потому что название этой главы начинается с прозвища.

Таракан.

Так мы его называли между собой. Из-за больших усов.

Не за какой-то ужасный характер, не за подлость, не за то, что он нас мучил. Просто у человека были заметные усы, а у детей — способность немедленно зацепиться за любую особенность.

Никто ведь не проводит собрание, чтобы утвердить учителю прозвище. Оно появляется, переходит от одного к другому и в какой-то момент уже кажется само собой разумеющимся. Человек может быть образованным, хорошим, достойным, преподавать язык и литературу, а школьники сведут всё это к усам.

Сейчас я понимаю, насколько это по-детски. Тогда об этом не задумывался. Был Вячеслав Степанович — для обращения на уроке. И был Таракан — для разговоров между собой. В наших головах одно другому совершенно не мешало.

Как он относился к прозвищу, знал ли о нём вообще, я сказать не могу. Не хочется сейчас приписывать ему ни обиды, ни мудрой улыбки. В воспоминаниях легко сделать человека таким, каким он нужен для красивого рассказа. Но я помню хорошего учителя с большими усами. Этого достаточно.

И вот в нашем новом классе понадобился староста.

Новый коллектив надо было как-то организовать. Появился классный руководитель, теперь предстояло выбрать ученика, который будет старостой. Обычное школьное дело, для взрослых, наверное, совсем незначительное. А для нас всё происходило впервые именно в таком составе: кому-то из нас сейчас достанется должность.

Точного разговора перед выборами я уже не воспроизведу. Не помню, кого обсуждали, были ли другие предложения, сколько времени решали. Зато свою реплику помню хорошо.

Я громко сказал:

— Давайте я!

Сказал в шутку.

Вот это важно. Я не готовился становиться старостой. Не сидел дома над планами, как буду руководить пятым «В». Не мечтал о том, чтобы класс признал во мне самого ответственного человека.

Просто захотелось выкрикнуть.

Есть в детстве такой порыв: вокруг что-то обсуждают, разговор идёт своим чередом, и вдруг тебе хочется вмешаться. Сказать что-нибудь погромче, чтобы все услышали. Самому становится весело уже от того, что сейчас на тебя посмотрят.

Иногда достаточно одной фразы.

Я её и произнёс.

Наверное, в моём понимании дальше всё должно было закончиться очень быстро. Я пошутил, ребята отреагировали, разговор пошёл дальше. Кого-нибудь выбрали бы по-настоящему, а моя реплика осталась бы обычной школьной выходкой.

Но вышло иначе.

Класс взял и выбрал меня.

Без шуток.

До сих пор в этом месте хочется остановиться и посмотреть на самого себя со стороны. Сидит мальчишка, решивший удачно вставить слово. Только что ему было смешно. А теперь выясняется, что его услышали гораздо внимательнее, чем он рассчитывал.

Причём возражать особенно не на что.

Кто предложил твою кандидатуру?

Ты.

Кто сказал, что хочет быть старостой?

Снова ты.

Тебя уговаривали? Нет. Заставляли? Нет. Ты сам, громко, при всём классе попросил.

Попробуй после этого объясни, что всё было несерьёзно.

Можно, конечно, сказать: «Да я же пошутил!» Но фраза уже прозвучала, класс уже согласился. И получается, что сначала ты смело вызываешься, а потом начинаешь пятиться назад.

Так моя шутка приобрела последствия.

Я стал старостой пятого «В».

Сейчас это кажется небольшим эпизодом. Взрослая жизнь потом принесла достаточно такого, рядом с чем школьная должность выглядит почти незаметной. Но память почему-то сохранила именно этот момент: новый класс, Вячеслав Степанович и моё громкое «Давайте я!».

Наверное, потому, что в нём я хорошо узнаю себя.

Язык успел раньше, чем я подумал. Сначала сказал, потом обнаружил, что сказанное уже существует отдельно от моего намерения. Я вкладывал в него шутку, а другие услышали предложение.

Удивительная вещь: мы считаем, что смысл наших слов принадлежит нам. Если я пошутил, значит, все должны понять, что это шутка. Если сказал сгоряча, значит, потом можно объяснить и вернуть разговор назад. Но у слушающих своё восприятие. Они принимают решение на основании того, что услышали.

В пятом классе это закончилось назначением старосты.

Мне досталась вполне мирная возможность познакомиться с последствиями собственной инициативы.

При этом я не хочу задним числом изображать, будто в тот день получил великий жизненный урок и сразу всё осознал. Вряд ли я тогда рассуждал об ответственности за слова. Скорее всего, сам факт моего избрания занимал меня гораздо больше любых выводов.

Выводы приходят позже. Иногда спустя десятилетия, когда начинаешь писать и вдруг замечаешь в маленьком школьном случае знакомую черту, которая потом ещё не раз давала о себе знать.

Здесь, правда, не стоит делать вид, будто класс просто попался на мою шутку. Ребята ведь могли не согласиться. Могли посмеяться и выбрать другого. Моя реплика сама по себе ещё ничего не решала.

Но меня выбрали.

Почему — теперь можно только гадать. Я не знаю, сколько в этом было доверия, сколько веселья, сколько желания поскорее закончить выборы. За одноклассников додумывать не буду. У каждого из них могла быть своя причина.

Для меня результат был один: хотел сказать смешно, а получилось всерьёз.

В этом есть особый школьный юмор. Чтобы получить дополнительные обязанности, мне не пришлось проявлять усердие, долго убеждать учителя или добиваться признания. Хватило короткой реплики, сказанной без всякого расчёта.

Школа вообще умела неожиданно превращать тебя в участника происходящего. Только что сидел среди всех, мог слушать вполуха, мог ждать, когда закончится обсуждение. И вдруг вопрос уже касается лично тебя. Теперь у класса есть староста, и этот староста — ты.

Мне кажется, именно в таких случаях ребёнок начинает замечать, что взрослые слова могут прикрепляться и к нему. «Староста» — это ведь уже какая-то роль. Тебя выделили из остальных, назвали, чего-то от тебя ждут.

А ты внутри ещё тот же самый мальчишка, которому несколько минут назад захотелось пошутить.

Я не стану расписывать здесь, каким замечательным или ужасным старостой я оказался. Для этого нужны отдельные воспоминания, конкретные случаи. Иначе слишком легко придумать себе красивую школьную биографию: будто сразу проявился руководитель, организатор, человек, за которым все готовы были идти.

Начало было гораздо проще.

Я выкрикнул:

— Давайте я!

И класс ответил согласием.

Вот так, без торжественной подготовки, состоялось моё избрание.

А рядом в памяти остался Вячеслав Степанович. Учитель украинского языка и литературы, наш классный руководитель. Человек, которого мы по-детски прозвали Тараканом из-за усов.

Забавно, как память удерживает людей. Когда-то первым замечаешь внешность, придумываешь прозвище, смеёшься. Спустя годы пишешь об этом и чувствуешь необходимость обязательно добавить: хороший был учитель.

Потому что усы — это усы, а человек заслуживает, чтобы о нём вспомнили не только по школьной кличке.

Для него выбор старосты, возможно, был обычным пунктом классного собрания. Одним из множества дел, которые приходится решать учителю. Для меня он превратился в историю, дожившую до этой главы.

Из «А» и «Б» сделали «В». Классным руководителем стал Вячеслав Степанович. Я решил пошутить — и стал старостой.

Жаловаться было некому.

Кандидатуру выдвинул сам.

Тогда, в пятом «В», я ещё не знал, что история со старостой получит продолжение далеко за пределами школы. Выкрикнул «Давайте я!» — и оказался на месте человека, от которого теперь чего-то ждали. Позже в моей жизни менялись страны, люди и обстоятельства, а необходимость находиться среди людей, понимать их и брать на себя ответственность возвращалась снова.

Сейчас я думаю, что тот школьный опыт мне помог.

Староста ведь остаётся одним из учеников. Сидит за такой же партой, получает оценки, радуется окончанию уроков. Но при этом оказывается между классом и учителем. Надо сохранить отношения с ребятами и выполнить то, что тебе поручили. Если только командовать — быстро перестанут слушать. Если стараться всем понравиться — тоже ничего не выйдет.

Не скажу, что я уже тогда всё это понимал. Но первый опыт получил именно там, рядом с одноклассниками и Вячеславом Степановичем.

Позже была армия. Там я дослужился до заместителя старшины учебного корпуса.

От школьного старосты до этой должности расстояние немаленькое. В армии другой порядок, другие требования, другая мера ответственности. Однако и там многое зависело от того, как ты умеешь обращаться с людьми. Должность даёт право требовать, но сама по себе ещё не делает тебя человеком, к которому прислушиваются.

Приходится следить и за собой. Если требуешь от других, твои собственные поступки становятся заметнее. Слова начинают проверять делом. Люди довольно быстро понимают, на кого можно положиться, а кто только старается выглядеть начальником.

Потом жизнь привела меня в израильскую тюрьму. Там я был смотрящим за отрядом, а позже — смотрящим за централом.

Я не ставлю эти роли в один ряд со школьной или армейской должностью. У каждой среды свои правила, свои основания для власти и свои последствия. В тюрьме положение среди заключённых не оформляется так, как назначение в армии. И сама тюремная жизнь не становится от этого легче или достойнее.

Но люди остаются людьми и за решёткой. Со своими характерами, обидами, страхами, привычкой спорить и желанием быть услышанными. В замкнутом пространстве всё это чувствуется особенно остро: разойтись по домам после конфликта невозможно. Завтра снова увидишь того же человека.

Там умение понимать окружающих приобрело для меня совсем другую цену.

Нужно слышать, что тебе говорят, и замечать то, о чём молчат. Различать, где человек действительно обижен, а где пытается добиться своего за чужой счёт. Понимать, когда следует вмешаться, а когда твоё вмешательство только усугубит дело. И помнить, что твои решения касаются людей, которым и без того приходится жить в тяжёлых условиях.

Рассказывая об этом, я не собираюсь превращать свои тюремные годы в историю успеха. Слишком дорого они мне обошлись. Положение среди заключённых не возвращает потерянного времени, не отменяет разлуки с близкими и не делает решётку менее настоящей.

Это часть моей жизни, о которой я пишу как было.

И вот теперь, оглядываясь, я вижу связь, которую тогда увидеть не мог. Школьный класс, учебный корпус, тюремный отряд — совершенно разные миры. Но в каждом мне приходилось искать своё место среди людей. Иногда я вызывался сам, иногда всё складывалось постепенно. А потом наступал момент, когда уже нельзя было оставаться просто наблюдателем: от меня ждали слова, решения, участия.

В пятом классе всё началось с желания пошутить. Дальше пришлось учиться тому, что происходит после того, как шутка закончилась.

Может быть, именно это и было самым полезным в той истории. Я впервые оказался в положении, когда моё «я» услышали всерьёз. И вслед за ним появилось «теперь делай».

Не знаю, что сказал бы Вячеслав Степанович, узнав, куда потом приведёт меня жизнь. Не стану придумывать за него ни похвалы, ни осуждения. Но сегодня мне хотелось бы сказать ему: тот маленький школьный эпизод я не забыл. Через столько лет помню и вас, и наш пятый «В», и собственную реплику.

Заместителем старшины учебного корпуса я тогда себя представить не мог. О тюрьме тем более не думал. Передо мной был только класс, в котором надо было выбрать старосту.

Я поднял голос:

— Давайте я!

Оказалось, сказать это легко.

Учиться отвечать за сказанное пришлось ещё долго.